За лентой

Глава 1

Телефон завибрировал на тумбочке.

Звук резкий, как сигнал тревоги, прошивающий утреннюю тишину насквозь.

Егор открыл глаза раньше, чем сообразил, где находится.

Солнце било сквозь незадернутые шторы – жесткое, белое, безжалостное к заспанным глазам. В квартире пахло вчерашним супом и старым деревом, запах детства, въевшийся в стены за десятилетия. Он лежал, глядя в потолок, и не шевелился.

Тишина стояла густая, вязкая, как вода в заброшенном колодце. Он не слышал ни шагов в коридоре, ни голосов родителей, ни обычного утреннего гомона за окном. Только собственное дыхание – ровное, размеренное, словно чужое.

Потом дверь скрипнула – тихо, осторожно, почти извиняясь за вторжение.

Матрас прогнулся под весом отца, пружины жалобно отозвались на знакомую тяжесть. Отец сел на край кровати, сцепил руки в замок, опустил плечи. Егор знал эту позу – позу человека, который долго собирался с мыслями и теперь не знает, с чего начать.

Отец смотрел в пол, изучая вытертые доски, каждую царапину на старом паркете. Егор смотрел в потолок, где трещина расползалась от люстры к окну тонкой паутиной.

- Мать беспокоится, – сказал отец и сложил руки на коленях.

Голос прозвучал глухо, будто через подушку.

Отец не поднял глаз, но Егор почувствовал вес этих слов – не упрек, не жалобу, просто констатацию факта, за которой стояли бессонные ночи и слезы, пролитые в подушку, пока он был там.

Егор сел на кровати, простыня сбилась в ком у ног. Потер лицо ладонями. Кожа сухая, шершавая, как наждачная бумага, – забыл, когда в последний раз смотрел на себя в зеркало. Потянулся за телефоном, машинально, рефлекторно, как тянутся за сигаретой или оружием. Отец опередил.

Накрыл экран ладонью – тяжелой, теплой, с желтыми мозолями от многолетней работы на заводе.

- Я не пью. Не курю. Девок не вожу. С работой временно.

Егор перечислял это как список достижений, как строчки из реабилитационного отчета, которые он репетировал перед зеркалом еще там, на гражданке, перед дембелем. В горле запершило, он сглотнул, но сухость не уходила.

- Хочешь, помогу составить резюме? – спросил отец и впервые за утро поднял на него глаза.

В этом взгляде не было жалости – только усталая, терпеливая любовь. Егор усмехнулся и покачал головой.

- И что? Снова в «Красное и сухое»? – название винного магазина, где он подрабатывал месяц назад грузчиком, вылетело само собой.

Отец не улыбнулся шутке.

Он сжимал и разжимал пальцы, словно разминал затекшие суставы.

Егор перевел взгляд на его руки.

Пальцы стали тоньше, кожа суше, на тыльной стороне проступили вены – синие, узловатые, старческие. Отец старел, пока он был там, и этот процесс был необратим, как движение тектонических плит, незаметное глазу, но меняющее ландшафт навсегда. Он никогда не говорил об этом, никогда не жаловался в редких телефонных разговорах, но тело выдавало его с головой.

Егор встал и подошел к окну, чувствуя босыми ногами холод половиц.

Сосед снизу прогревал машину, белый пар вырывался из выхлопной трубы и таял в морозном воздухе, растворяясь без следа. Люди спешили на работу, шли по своим делам, жили своей обычной жизнью, которая для Егора теперь казалась чужой, как фильм на незнакомом языке.

- Может, тебе выбрать то, где не придется общаться с людьми, – сказал отец и опустил голову, словно стыдился собственного предложения.

- В охрану? Так я убью еще кого-нибудь ненароком. А больше меня никуда не берут.

Слова вырвались резче, чем он хотел, и повисли в воздухе.

Отец поднял взгляд и промолчал, только желваки заходили на скулах. Он сжимал пальцы в кулак, потом снова разжимал – ритмично, механически, как заводная игрушка.

- Тебе не стоит указывать свой военный опыт. Укажи, что был на вахте. Или что-то такое. Без перечисления, – последние слова он произнес почти шепотом, отведя глаза в угол комнаты, туда, где темнело пятно от старого потопа.

Егор смотрел на его руки, на это бесконечное сжатие и разжатие, и чувствовал, как внутри что-то медленно отпускает – не становится легче, но перестает давить с прежней силой.

Он кивнул.

Отец выдохнул, плечи опустились, словно с них сняли невидимый груз.

Поднялся, постоял у двери, держась за косяк.

- Мы с матерью тебя ждали. И сейчас ждем. Каждый день.

Голос тихий, почти шепот, но каждое слово отпечатывалось в тишине комнаты, как шаги по снегу. Отец вышел, прикрыв за собой дверь. Егор лег обратно.

Потолок. Трещина. Тишина.

Телефон снова зазвонил. Экран засветился в полумраке комнаты, высвечивая имя – «Катя». Егор сбросил, не глядя.

Звонок.

Сбросил.

Тишина на несколько секунд, а потом короткий вибросигнал сообщения:

«Выходи, я у подъезда. Не выйдешь – поднимусь и вытащу за шкирку».

Он знал, что она не шутит, – Катя никогда не шутила такими вещами.

Егор натянул джинсы, схватил куртку с крючка в прихожей, зашнуровал ботинки.

Отец сидел на кухне над чашкой остывшего чая, глядя в одну точку перед собой.

- Это ты ее вызвал? – спросил Егор, уже зная ответ.

- Она сама хотела тебя увидеть, – отец не повернул головы, но в голосе скользнуло что-то похожее на облегчение.

Егор вышел, не прощаясь. На лестничной клетке пахло сыростью и старыми газетами, этот запах не менялся здесь, казалось, с самого его детства. Спускался медленно, пересчитывая ступеньки – привычка, оставшаяся с тех пор, когда после контузии он заново учился чувствовать свое тело в пространстве. Четырнадцать. Пятнадцать. Шестнадцать. Площадка. Снова ступеньки.

Машина стояла у подъезда – та же, что и пять лет назад, только кузов потускнел, а на заднем крыле появилась вмятина, которую так и не выправили. Катя сидела за рулем и курила, стряхивая пепел в пустую банку из-под газировки, которая, видимо, служила пепельницей уже не первый месяц. Егор сел на пассажирское сиденье, захлопнул дверцу, и старая обивка отозвалась знакомым запахом – табак, сладкие духи, бензин. На заднем сиденье звякнула стеклотара, какая-то одинокая бутылка, которую Катя, видимо, забыла выбросить.

Он провел взглядом по ее лицу – морщинки у глаз стали чуть глубже, но взгляд остался прежним, цепким, насмешливым, все понимающим.

Потом перевел взгляд на руки с облупившимся розовым лаком, на банку с окурками, на пустую пачку из-под сигарет на приборной панели.

- Что ты задумала? – спросил он, уже предчувствуя, что ответ ему не понравится.

- Познакомишься с парой человек, – ответила она, не поворачивая головы, и вывернула руль, выезжая со двора.

- С какими еще людьми? – Егор напрягся, почувствовав подвох.

- С девушками.

Катя произнесла это будничным тоном, каким говорят о походе в магазин за хлебом, и нажала на газ.

За окном мелькали мокрые улицы, серые дома, редкие прохожие, кутающиеся в шарфы.

- Я не пойду, – отрезал Егор и скрестил руки на груди.

- Пойдешь, – в ее голосе не было сомнения, только спокойная уверенность человека, который привык добиваться своего.

- Это отец тебя попросил? – он задал вопрос, уже зная ответ, чувствуя, как внутри поднимается глухое раздражение пополам с благодарностью.

Катя не ответила, но пальцы на руле сжались чуть сильнее, побелели костяшки.

- Так и знал. Позвонил вчера, сказал – сынок опять киснет, вытащи, развей, – Егор говорил это в окно, наблюдая, как город за бортом постепенно сменяется более оживленными улицами.

- Я сама хотела тебя увидеть. Он просто напомнил, – Катя наконец повернулась к нему, и в ее глазах мелькнуло что-то, чего он не видел раньше, – что-то похожее на вину.

- Миссия. Спасти убогого, – усмехнулся он криво, невесело.

- Дурак ты. Соскучилась.

Она сказала это тихо, почти про себя, и снова уставилась на дорогу.

Егор смотрел на ее пальцы с розовым лаком, на банку с окурками, на пустую пачку из-под сигарет, на старую царапину на приборной панели, на брелок в виде плюшевого медведя, болтающийся на зеркале заднего вида, – и вдруг осознал, что она, наверное, единственный человек, который ждал его не из чувства долга, а просто потому что хотел ждать.

Он сцепил руки на коленях и замолчал.

Машина остановилась у кафе с яркой вывеской, на которой мигали разноцветные лампочки. Катя заглушила мотор, и в наступившей тишине стало слышно, как тикает остывающий двигатель.

- Я не выйду, – сказал Егор, глядя на стеклянные двери, за которыми сновали люди с бумажными стаканчиками в руках.

- Тогда я сейчас закричу. Скажу, что ты пытался меня изнасиловать, – произнесла она совершенно серьезным тоном.

Егор опешил, повернулся к ней, не веря своим ушам.

Она расхохоталась и звонко хлопнула по-дружески его по плечу, как делала сто раз до войны.

- Шучу. Но ты все равно пойдешь. Ты не можешь отказать мне в последний момент.

Он посмотрел на стеклянные двери кафе, на отражение серого неба в витрине, на собственное бледное лицо в боковом зеркале. Сжал зубы. Отстегнул ремень и вышел. Ноги слушались плохо, словно ватные, но он заставил себя идти.

Катя взяла его под руку и повела к дверям, и ее прикосновение было теплым, уверенным, почти материнским.

Он не сопротивлялся, позволяя вести себя, как ребенка в первый день школы.

Стеклянная дверь отъехала в сторону, и их окутал запах молотого кофе и ванили, приторный и тяжелый. Внутри царил приглушенный свет, тихая музыка, звон фарфоровых чашек. На столах таблички с номерами, и за каждым – пара: мужчина и женщина, разделенные неловкостью первого знакомства.

Егор взял карточку из стопки на стойке регистрации, написал свое имя простыми печатными буквами, без выкрутасов. Сел за свободный столик у окна и стал ждать, вертя карточку в пальцах.

Он не знал, зачем согласился на это.

Может быть, просто устал отказываться.

Организатор – женщина с профессиональной улыбкой и бейджиком на груди – хлопнула в ладоши, и звук ударил по ушам, резкий, как пистолетный выстрел в закрытом помещении.

Егор вздрогнул, но тут же взял себя в руки.

Девушки были разными – кто-то теребил салфетку, разрывая ее на мелкие кусочки, кто-то поправлял прическу, нервно оглядываясь по сторонам, кто-то оценивал мужчин холодным, придирчивым взглядом. Парни расправляли плечи, улыбались натянутыми улыбками, старались выглядеть увереннее, чем были на самом деле.

Егор вертел в пальцах карточку со своим именем, и картонка гнулась, оставляя на сгибах белые заломы. Он чувствовал себя чужаком, случайно попавшим на чужой праздник, где все знают правила, а ему не выдали инструкции.

Первая девушка села напротив и сразу подалась вперед, сокращая дистанцию до минимума.

У нее были внимательные, цепкие глаза – такие глаза бывают у психологов или следователей.

- У тебя тяжелый взгляд, Егор. Ты здесь, но мыслями где-то далеко. Кого ты оставил в прошлом, перед тем как прийти сюда?

Она говорила тихо, почти интимно, но в каждом слове сквозило профессиональное любопытство.

- Никого, – ответил он ровно, не отводя взгляда.

- Ты закрываешься. Нельзя всю жизнь носить эту стену в себе. Нужно выплакаться, выговориться. Хочешь, я просто побуду рядом? – она протянула руку через стол, почти касаясь его пальцев.

- Мне нечего рассказывать, – Егор отодвинул руку на пару сантиметров.

- Ты врешь сам себе. Неудачные отношения ломают мужчин, но женщина может исцелить.

Она произнесла это с той особой интонацией, с какой зачитывают аффирмации перед зеркалом.

- У вас на блузке нитка торчит. На левом рукаве, – сказал Егор спокойно.

Она отдернула руку, опустила глаза на рукав, и лицо ее на секунду потеряло маску понимания, обнажив растерянность и легкую обиду.

Колокольчик.

Встала и ушла, не попрощавшись.

Вторая села напротив, не спрашивая разрешения.

Дорогие часы на запястье, безупречный макияж, осанка, выдающая привычку повелевать. Взгляд оценивающий – она не смотрела, она сканировала.

Без улыбки.

- Мужчина должен быть стержнем. Какие планы на ближайший год? – голос сухой, деловой, как на собеседовании.

- Не знаю, – Егор пожал плечами.

- Как это – не знаю? Цель должна быть. Квартира, машина, инвестиции. Кем работаешь?

- Пока никем.

- Девушке нужна уверенность в завтрашнем дне. Что будет завтра? – она подалась вперед, сверля его взглядом.

- Четверг.

Егор произнес это без тени иронии, просто констатируя факт.

Она выдохнула, достала телефон, демонстративно пролистала ленту новостей, показывая, что теряет время.

Колокольчик.

Смена столиков.

Она поднялась, не сказав ни слова, и ее часы блеснули в свете ламп.

Третья говорила громко, перекрывая музыку. Жестикулировала, едва не смахивая со стола салфетницу. Всхлипывала в салфетку, размазывая тушь.

- ...он просто заблокировал меня! После двух месяцев! Это абьюз, психологическое насилие. Я три дня спать не могла. Мир рухнул.

Она подняла на Егора заплаканные глаза, ожидая реакции, сочувствия, чего угодно.

Егор молчал, глядя на салфетку в ее руках, на мокрые комки бумаги, на дрожащие пальцы. Перед глазами встала серая пыль, оседающая на лицах, – та самая, что висела в воздухе после обстрела, забивалась в нос, в рот, в легкие.

- Тебе совсем меня не жалко? Ты черствый? Тебе хоть раз было по-настоящему больно?

В ее голосе звенела обида пополам с требованием.

Егор перевел взгляд с салфетки на ее лицо.

- Было, – сказал он тихо.

- И что ты делал? – она подалась вперед, почуяв добычу.

- Ждал, пока откопают.

Он сказал это так же буднично, как говорил про четверг, и в его глазах на секунду отразилось что-то такое, от чего она отшатнулась.

Она нахмурилась, не понимая, но чувствуя, что переступила какую-то черту.

Колокольчик.

Ушла, не сказав ни слова, оставив на столе смятую салфетку.

В ушах зазвенело – тот самый высокочастотный звон, который появлялся всегда, когда становилось слишком громко или слишком тихо.

Звуки кафе отдалились, стали ватными, словно между ним и миром опустили толстое стекло.

Егор сжал край стола, чувствуя, как дерево впивается в ладони. Поднялся. Прошел через зал, лавируя между столиками, не глядя на лица, не разбирая слов. Толкнул дверь туалета – табличка с мужским силуэтом качнулась на гвоздике.

Внутри пахло хлоркой и дешевым освежителем воздуха с запахом «морской бриз», который скорее напоминал химическую лабораторию. Включил холодную воду, подставил ладони под ледяную струю, плеснул в лицо. Капли стекали по подбородку, падали на кафельный пол, разбивались о плитку. Уперся руками в раковину, посмотрел в мутное зеркало, с которого давно слезла амальгама.

На него глядел человек с серым лицом и красными белками глаз – уставший, постаревший, чужой.

Из кабинок позади вышли двое.

Не заметили его – или сделали вид, что не заметили.

Один поправлял ремень, второй разглядывал себя в зеркале.

- ...типичная истеричка. Трахнешь и сольешься, – произнес первый, даже не понижая голоса.

- А мне та, рыженькая, понравилась. Деловая. Спрашивает, как на допросе, – подхватил второй, приглаживая волосы мокрой рукой.

- Главное – не грузиться. Снял, попользовался, забыл, – подвел итог первый, и они оба рассмеялись коротким, лающим смехом.

Егор выключил воду.

Вытер лицо бумажным полотенцем, смял его в комок, бросил в урну. Вышел из туалета, даже не взглянув на говоривших. В зале Катя махнула ему рукой и показала на свободный стул за соседним столиком.

Егор сжал зубы и сел, хотя все внутри кричало – хватит, уходи, беги отсюда.

Четвертая влетела за столик, не дожидаясь сигнала колокольчика, – белое коктейльное платье, которое казалось неуместным в этом прокуренном кафе, в глазах злой, лихорадочный блеск. Сунула ему в руку айфон – новый, в дорогом чехле, с заляпанным жирными отпечатками пальцев экраном.

- Сфоткай меня. Быстрее, пока колокольчик не зазвенел. Чтобы лофт на фоне было видно, – скомандовала она, уже принимая позу – рука в бок, подбородок вверх, губы уточкой.

Экран ее телефона был завален уведомлениями из чатов, бесконечные сообщения наслаивались друг на друга, создавая иллюзию бурной жизни. Егор сделал пару кадров, машинально, не вглядываясь в композицию. Она выхватила трубку, прикрепила фото к статусу в мессенджере, стукнула ногтем по экрану – резко, нервно, оставляя микроцарапину на защитном стекле.

- Так ему и надо. Пусть знает, что я уже на свидании.

- Кому? – спросил Егор, просто чтобы поддержать разговор.

- Жениху. Бывшему. Мы через две недели расписаться должны были. А он заявил, что не готов к ответственности. Я платье за полгода купила!

Она говорила быстро, захлебываясь словами, и в ее голосе звенела обида пополам с жаждой мести. Потерла пальцем под глазом, размазывая тушь, и черная дорожка осталась на щеке, как шрам.

- Скажи, что он козел. Поддержи меня, – потребовала она, глядя на Егора с отчаянной надеждой.

- Я не знаю твоего жениха. И тебя не знаю, – ответил он спокойно, без вызова.

- Ты мужчина, он мужчина. Ты должен понимать! Я хочу, чтобы ему было больно.

В ее голосе было столько яда, что он физически ощутил его горечь на языке.

Егор опустил глаза на деревянную столешницу, на выжженные сигаретами круги, на царапины от чужих колец.

- Всем хочется, чтобы кому-то было больно, – сказал он тихо.

Она осеклась, уставилась на него, словно впервые увидела. Ее телефон завибрировал, спасая от неловкости. Она уткнулась в экран, и лицо ее сменило выражение – с гневного на жадное, читающее.

Колокольчик.

Встала и ушла, не попрощавшись, даже не взглянув на него, полностью погруженная в переписку.

Егор остался один за пустым столом.

Вокруг жужжал улей быстрых свиданий – смех, звон чашек, хлопки колокольчика, – но он не слышал ничего. Взял свою карточку – просто «Егор», выведенное его собственной рукой сорок минут назад.

Разорвал пополам.

Еще раз.

Бумажные обрывки упали на стол, белые на темном дереве, как первый снег на черной земле.

Поднялся, чувствуя, как затекли ноги, как ноют плечи от долгого напряжения.

У дверей его догнала Катя, одернула за рукав – легонько, почти робко.

- Ты как? – спросила она, заглядывая в лицо.

- Мне здесь не место, – ответил он, даже не останавливаясь.

- Они все написали, что ты странный. И неликвид. Уйдем? – в ее голосе звучала вина, как будто это она была виновата в том, что мир оказался таким, каким он оказался.

- Оставайся, – он кивнул в сторону зала.

- Подожди, – она отбежала к соседнему столику, быстро написала что-то на карточке, сунула парню, который ей понравился.

Парень улыбнулся, кивнул. Катя вернулась, взяла Егора под руку.

- Пошли отсюда.

На улице тихо.

Фонари заливали пустую парковку желтым светом, превращая асфальт в театральные подмостки, на которых не было ни актеров, ни зрителей.

Егор вдохнул холодный воздух полной грудью, и легкие обожгло морозом. Катя закурила, прикуривая от старой зажигалки, которая чиркнула с третьего раза, и молча смотрела на него сквозь дым.

- Спасибо, – сказал он неожиданно для себя самого.

- За что? – она удивленно подняла бровь.

- За то, что не соврала.

Она кивнула, затянулась в последний раз, бросила окурок в урну. Огонек мелькнул и погас, растворившись в темноте.

- Поехали, – сказала она и пошла к машине.

Машина остановилась возле заправки на окраине – яркий свет галогеновых ламп, белые линии парковочной разметки на черном асфальте, тишина пригорода, нарушаемая только далеким гулом трассы. За стеклянной витриной маячила фигура кассира – одинокого ночного сторожа, охраняющего бензин и сигареты.

Катя заглушила мотор.

- Будешь кофе? – спросила она, уже открывая дверцу.

- Давай, – Егор не хотел кофе, но согласился, просто чтобы она вышла и дала ему минуту тишины.

Она вышла, хлопнув дверцей, перебежала через парковку, подняв воротник куртки, и ее фигура мелькнула в ярко освещенном дверном проеме. Через пару минут вернулась с двумя стаканчиками, от которых валил пар в морозный воздух. Егор вышел ей навстречу из машины и обхватил стаканчик ладонями.

Горячий.

Такой горячий, что пальцам стало больно – но эта боль была приятной, настоящей, возвращающей в тело.

Катя села рядом на капот – по-свойски, по-старому, как сидела тысячу раз до войны, когда они вот так же пили дешевый кофе на заправках и болтали ни о чем. Вдалеке загудел товарный состав, и звук этот поплыл над пригородом, низкий, протяжный, успокаивающий.

- Ну и зачем мы туда ходили? Ты хоть кому-то номер оставил? – спросила она, забираясь поглубже в воротник.

- Нет, – Егор покачал головой.

- Дурак. Там были симпатичные. Та, в красном, на тебя так смотрела.

Он отпил кофе.

Горячая жидкость обожгла язык, но он не поморщился.

- Я хотел бы найти такую, с которой не придется делать всех этих брачных танцев, – сказал он, глядя на желтые огни заправки, отражающиеся в лужах на асфальте.

Катя усмехнулась, достала сигарету, щелкнула зажигалкой. Огонек на секунду выхватил ее лицо – усталое, но теплое, почти родное.

- Удачи, – выдохнула она вместе с дымом.

- Они все выглядят фальшиво, – сказал Егор, разглядывая трещинку на пластиковой крышке стаканчика.

- Это наша жизнь, – Катя пожала плечами, но в голосе не было убежденности.

- Плевать.

Егор произнес это без злобы, без горечи, просто как констатацию факта, который он наконец-то принял.

- Ты не в обиде? – она повернулась к нему, и в ее глазах читалась искренняя тревога.

- За что? – он действительно не понимал.

- Что вытащила тебя.

- Нет.

- Точно? – она не верила, ждала подвоха.

- Точно.

Он сам удивился тому, что это правда.

- Докажи, – Катя протянула ему согнутый мизинец.

Маленький, с облупившимся розовым лаком, с крошечным шрамом на сгибе – память о давней детской ссоре, которую они оба уже не помнили. Держала прямо, не улыбалась, но в уголках глаз прятались смешинки.

Ждала.

Егор смотрел на этот мизинец, на старый розовый лак, на шрам, на пар, поднимающийся от стаканчика с кофе, и чувствовал, как где-то глубоко внутри, под слоем грязи, пепла и бетонной пыли, шевелится что-то забытое, почти атрофировавшееся.

Он протянул руку и встретился с ее холодными пальцами.

Мизинец к мизинцу.

Она улыбнулась – впервые за весь вечер по-настоящему, открыто, без подтекстов и масок.

- Поедем домой? – спросила она, не разрывая рукопожатия мизинцами.

В ее вопросе было больше, чем просто предложение закончить вечер. Это был вопрос о том, есть ли еще место, которое можно назвать домом, есть ли люди, к которым стоит возвращаться, есть ли смысл куда-то ехать вообще.

- Поехали, – ответил он, и собственный голос показался ему чужим – слишком спокойным, слишком живым для человека, который еще утром лежал и смотрел в потолок, не видя смысла вставать.

Она не спешила убирать мизинец, и он не спешил – они так и сидели на капоте старой машины, посреди пустой заправки, под желтыми фонарями, держась за жизнь этим детским, нелепым, самым честным жестом.

Егор посмотрел на их сцепленные мизинцы, на то, как его грубая, обветренная кожа контрастирует с ее тонкими пальцами, на остатки розового лака, на облачко пара от дыхания, смешивающееся с дымом ее сигареты.

Никто из них так и не поднялся.