За колючей проволокой

Гнида

Осужденного Фомина в зоне называли «Фома», а за глаза – «писарь».

У него был невероятно красивый, каллиграфический почерк. Даже на чистом листе бумаги он мог написать ровно, как по строчкам. Его талант был известен всей зоне, и поток заказчиков не иссякал, ибо Игорь охотно делился своим писарским дарованием за приемлемую мзду. Его «проблемой» было то, что писарского дохода ему было недостаточно, а больше он ничего не умел.

Золотой мечтой Фомина было заполучить «мусорскую крышу», и он постоянно искал возможность выслужиться. Понта от этих стремлений не было до тех пор, пока из управления не прислали циркуляр о замене медицинских карточек осужденных.

Зам по оперативно-режимной части вызвал «писаря» к себе и сказал:

- Осужденный Фомин, ты прикрепляешься к санчасти на ближайшие два месяца. Писанины там много, так что работать будешь круглосуточно, с перерывами только на еду, сон и туалет. За эти два месяца надо переписать все личные карточки. Официально оформим тебя санитаром. Там же и жить будешь, Наталья Павловна тебе каморку выделит… Не положено, конечно, но в виду особой срочности сделаем тебе исключение. Заодно посмотришь, какие там у них расклады внутри, если что заметишь – сообщишь. Всё понятно?

Так Фомин оказался в санчасти. Главврач встретила его приветливо, хоть и настороженно. Персонал санчасти сложился уже давно, а Фомин был чужаком. Он решил «влиться в коллектив» во что бы то ни стало и подумал, что лучшее средство – приударить за врачихой. Мужчина он был видный - высокий голубоглазый блондин с пухлыми губами. Ему только-только стукнул тридцатник, и застоявшаяся от вынужденного воздержания кровь ударяла в голову «на раз».

Врачихе было чуть за сорок. Невысокая полноватая шатенка, не лишенная приятности, вела себя строго и сдержанно, но, когда улыбалась, становилась мягкой и домашней. Она была разведена и одинока, дома никто не ждал кроме кота, и она постоянно пропадала на работе. На зоне её уважали, несмотря на погоны. К осужденным Наталья относилась без излишней жёсткости, по-человечески. В своё время ей удалось спасти несколько человек, настояв на их срочной госпитализации. Кроме того она была умная, что для женщины вообще редкость.

Время от времени у неё были круглосуточные дежурства, и тогда она оставалась в санчасти на ночь. В кабинете у Натальи стоял старый помятый диван, начиненный постельными принадлежностями, и холодильник, в котором постоянно водились какие-то вкусности. В общем, условия, как говорится, были. Дело оставалось за малым – подобрать к женщине ключик.

Игорь пустил в ход всё своё обаяние: смотрел восхищенным взглядом, говорил политкорректные комплименты, бросался на помощь по первому зову и без зова. В конце концов, Наталья заметила, что осужденный Фомин на неё «запал». Сначала она отмахивалась от этой мысли, потому что отношения такого рода на зоне табу и нонсенс – всё-равно, что работнику зоопарка завести отношения с кем-нибудь из обитателей вольера… Но женское сердце податливо, как воск, особенно если оно несколько лет не получает любви. Наталья начала потихоньку оттаивать… Подкрашивать глаза перед выходом на работу, надевать нарядные кофточки под форму, использовать дорогие духи...

… События развивались стремительно. Через пару недель после «вселения» Фомина в санчасть Наталья принимала поздравления с именинами. План в голове «казановы» созрел мгновенно. Через одного из санитаров, свободно передвигавшегося в пределах зоны, был заказан «реквизит» для соблазнения докторши, который был доставлен через пару часов. Наработанная клиентура не подвела – ведь если иметь нужные связи, то даже за решеткой можно достать практически всё.

Ближе к вечеру докторицу вызвали в штаб, а когда она вернулась, на столе её кабинета лежала большая шоколадка и открытка со стихами:

«Именины у Натальи –

Мимо я пройду едва ли.

Если тоже хочешь встречи –

Пригласи меня на вечер».

Подписи не было – да она и не требовалась, уж больно красив был почерк. Кабинет главврач не запирала – в санчасти все были свои, а зэков дальше процедурной не пускали. Подобных «сюрпризов» раньше не случалось, и, желая убедиться в своих догадках, Наталья Павловна пошла в каморку к Фомину.

- Ну как дела, Игорь? – спросила она встав в дверях.

Фомин вскочил из-за своей плохенькой конторки, заваленной бумагами и заулыбался:

- Пишу день и ночь, стараюсь. Слава Богу, пока не ослеп, Наталь Пална. Хотя ослепнуть тут есть от чего, - красноречивый взгляд Игоря скользнул куда-то в область врачихиного бюста.

Наталья Павловна вдруг почувствовала, что краснеет.

- Ничего, авось это не навсегда. Перепишешь и опять вернёшься обратно в барак на «вольные хлеба», - ответила она.

- А что, если я не хочу обратно? – красавец-писарь смотрел на Наталью с нескрываемым желанием, вызывая у неё ощущение жжения в груди.

- Тут жизнь не сахар, сам видишь. Вволю не поспишь, работы всегда много. Да и тесно тебе в закутке этом… В бараке-то комфортнее наверняка, - возразила она.

- Может, в бараке и комфортнее… Но там я не смогу Вас видеть… - с вызовом ответил Игорь, чувствуя, что ввязался в опасную игру.

Наталья широко раскрыла глаза, не найдя, что ответить. Не давая ей времени одуматься, Фомин продолжил «штурм»:

- Я слышал, у Вас именины сегодня? Может, позволите Вас поздравить, когда с сегодняшними карточками закончу?

Наталья развернулась, чтобы уйти, и, не веря самой себе, коротко бросила:

- Заходи после девяти, я сегодня в ночь.

Сердце Фомина стучало так, что казалось, на этот стук сейчас сбежится вся зона. Его пьянило предвкушение, похожее на ощущения волка, догоняющего теряющую скорость жертву…

В тот вечер они стали близки. Наталья умудрилась «накрыть стол», соорудив аппетитное сырно-колбасное ассорти и фруктовую тарелку. К удовольствию Фомина на столе даже материализовался миниатюрный шкалик коньяка, который ближе к полуночи помог плавно перевести вечеринку в честь именин в горизонтальную плоскость…

Роман развивался стремительно. Привыкшая себя контролировать Наталья Павловна, словно школьница, влюбилась в голубоглазого зэка. Герой-любовник, напротив, хладнокровно обдумывал преференции, которые ему может принести тюремный адюльтер. Положение его значительно улучшилось, особенно в части питания. Кроме того, потерявшая голову врачиха настояла на закреплении за Фоминым постоянной ставки санитара, чтобы он всегда был «под рукой».

Их связь длилась около двух месяцев. Наталья Павловна расцвела и помолодела. Как на крыльях она мчалась на работу, каждый раз принося из дома что-нибудь вкусненькое «для Игорёчка». Санчасть уже вовсю перешептывалась, но информация ещё не просочилась за её пределы. И тут Фомину пришла в голову одна, как ему казалось, «остроумная» идея.

С неделю он уговаривал Наталью пронести в зону несколько телефонов, стращая её тем, что он якобы сильно задолжал кому-то из блатных, и если не вернет долг телефонами, то ему будет полный «кирдык». Капитан внутренней службы, доктор и опытный работник ФСИН поначалу ни в какую не соглашалась. Но скрывающаяся за всеми этими титулами женщина дала себя уговорить… «Операцию» назначили на субботу, когда должна была дежурить лояльная смена. Главврача никогда не обыскивали и даже не прогоняли через металлоискатель, риск был минимальный.

Утром в субботу Наталья, как обычно, пришла на работу, поздоровалась с девчонками на КПП, расписалась в журнале, подождала, пока ей откроют железную дверь и уже готовилась выдохнуть с облегчением, как вдруг ей навстречу шагнули три опера и попросили пройти в комнату досмотра. От шока и неожиданности у неё подкосились ноги.

… Когда тётка-досмотрщица начала «снимать» с Натальи телефоны, один из присутствующих при обыске оперов не выдержал:

- Ну что, Наташка, слил тебя твой писарь-то… Что ж вы бабы такие на передок-то слабые, а?

Наталья почувствовала, как что-то разорвалось глубоко в груди. Во рту мгновенно пересохло, к горлу подкатила тошнота, ноги налились чугуном, а тело стало ватным и непослушным. Стало нечем дышать и, привалившись к стене, она сползла прямо на пол. Через минуту её сердце остановилось, и приехавшая через полчаса скорая уже ничем не могла помочь…

… На следующий день после трагедии на КПП уже вся зона знала, что врачиху «слил» Фома. Фомин, которого теперь все называли не иначе как «Гнидой» к этому времени предусмотрительно написал заявление о якобы «грозящей ему опасности» и закрылся в БУРе, где просидел в одиночке следующие полтора года.

За это время история подзабылась. Выйдя из БУРа, Гнида стал дневальным в штабе и получил статус «неприкосновенного козла», поскольку постоянно отирался среди ментов. Будучи при должности, он считал себя неуязвимым и откровенно пакостил, подставляя тех, кто ему чем-либо не угодил. С гордым видом он расхаживал по зоне, как будто не замечая, как плюют ему вслед. Так продолжалось около месяца, за время которого по его наводке отшмонали несколько десятков телефонов и прочего необходимого в неволе скарба.

… А через месяц его нашли висящим на собственном ремне на турнике за одним из бараков, где была оборудована стихийная спортплощадка. Опера провели положенное в таких случаях расследование, но, так ничего и не выяснив, написали в заключении «самоубийство».

Это слово стало последним в медицинской карточке Игоря Фомина, заполненной его красивым каллиграфическим почерком.

Комната свиданий

Сонечка Лисицына крутила руль и нервно поглядывала по сторонам. Навигатор вёл её в какую-то глушь. Вдоль дороги мелькали серые деревья, однобокие полуразрушенные избушки и высоковольтные столбы.

«Да уж, занесло меня сегодня», - грустно подумала Сонечка, раскуривая тонкую сигаретку. Навигатор упрямо загонял её в какую-то тьмутаракань. Впрочем, это было не удивительно, ведь Сонечка ехала в «зону». Такое вот сегодня у неё было странное задание.

Сонечка была жизнерадостной голубоглазой блондиночкой двадцати лет, достаточно смышлёной в пику всем дурацким анекдотам про блондинок. Она работала помощником преуспевающего адвоката, к которому её пристроил папа, и заочно училась на юридическом. Адвокат особо работой Сонечку не нагружал, хотя периодически давал разные вычурные задания. Вот, например, в этот раз он отправил её в небольшой городишко за двести километров от Москвы, чтобы забрать какие-то бумаги у одного зэка.

Сонечка сначала попыталась отнекаться, однако адвокат был непреклонен – мол, надо и срочно, ничего не поделаешь, а послать больше некого.

Хуже всего было то, что накануне отъезда позвонила какая-то тётка, назвавшаяся сестрой этого «клиента», и попросила захватить с собой передачку. Внутренне коря себя за слабоволие и неумение сказать «нет», девушка согласилась.

В итоге, с утра заехав к тётке за баулом и из-за этого не успев выехать из Москвы до возникновения пробок, Сонечка прибыла к месту назначения только к двум часам. «А в тюрьме сейчас макароны», - почему-то вспомнилась ей фраза из «Джентльменов удачи».

Припарковавшись рядом с чьим-то покоцанным стареньким мерседесом, Сонечка с опаской вышла из машины. Её белые брючки и оранжевый шарфик заметно оживляли окружающую её серую картинку. Прямо перед символической стоянкой она увидела неказистую пристройку, отдаленно смахивающую на здание сельсовета. За пристройкой начинался забор с колючей проволокой и торчали крыши бараков.

С трудом вытащив из багажника баул с передачей, Соня поковыляла к пристройке. Навстречу ей шёл какой-то невзрачный мужчина в милицейской форме.

- Извините, - обратилась к нему Сонечка, - а вы не могли бы мне подска…

- Передачи там!, - невежливо перебил Сонечку мужчина, профессионально обшарив взглядом её нарядную фигурку, и ткнув пальцем в неказистую металлическую дверь.

- Спасибо… - пробормотала Сонечка вслед удаляющейся спине и потащила баул в указанном направлении.

За дверью было шумно и многолюдно. Какие-то тётки шуршали пакетами, сурового вида парни распаковывали картонные ящики с печеньем, а в углу на дорожной сумке сидела молоденькая девчушка и высыпала в прозрачный пакетик сигареты из пачек. В общем, все в полутёмной тесной комнатке были заняты делом. Все, кроме Сони.

Постояв на пороге с полминуты, Сонечка кашлянула и спросила громко:

- А кто последний передачу сдавать?...

На секунду шуршание-шебуршание стихло, все бегло взглянули на Соню – впрочем, без особого любопытства – и вернулись к своим занятиям. Соня поняла, что надо выбрать для наведения справок кого-то одного. Поставив баул в угол и присмотревшись к окружающим, она подошла к худенькому пареньку лет двадцати пяти. Паренёк оказался вполне учтивым и объяснил Соне, что сначала надо написать заявление о приеме передачи и о предоставлении краткосрочного свидания, а потом передать его приемщице в окошечко и ждать, когда вызовут. Таков порядок, и поэтому очереди тут никакой вовсе и нет.

Образцы заявлений висели на стене. Сонечка начала писать на заранее приготовленных листах бумаги и вдруг обнаружила, что в заявлении на передачу нужно указывать полный список продуктов. Пришлось выпотрошить содержимое баула прямо на пол, слегка отодвинув в сторону одну из чужих коробок с печеньем.

- Эй, а конфетки-то разворачивать надо, - вдруг сказала ей какая-то тётка.

- И чай надо высыпать в прозрачный пакетик, - заметила другая.

- Да и сигареты в пачках не возьмут у тебя, - добавила девчушка, высыпавшая сигареты в пакетик.

- А колбасу варёную вообще нельзя, - констатировал любезный паренёк.

И Соня поняла, что, похоже, влипла с этой дурацкой чужой передачкой.

... Следующие двадцать минут она разрывала пакетики и коробочки, перекладывала, сортировала, пересыпала … В общем, шуршала пакетами, как и все остальные. Когда Соню, наконец, вызвали к окошечку, её ждал новый удар. Окошко было зарешёчено, и отверстие для передачи было таким маленьким, что половина Сониных кульков туда просто не пролазила.

Закусив губу и сдвинув мешающийся шарфик в бок, шестеря про себя утреннюю тётку последними словами, Соня начала очередную перерасфасовку. Из окошечка сурово прикрикнули, чтобы "не чухалась", от чего Сонины движения стали ещё более суетливыми и бестолковыми.

Наконец это бесконечная тягомотина закончилась, и Соню повели на свидание по длинному коридору с ядовитым давящим на глаза освещением.

Перед каждой дверью тётка в униформе останавливала Соню, нажимала на какую-ту кнопку, после чего несколько секунд противно дребезжал оглушительный звонок и дверь открывалась. У Сони от этих звонков тряслись поджилки. Будучи девушкой впечатлительной и неизбалованной стрессовыми ситуациями, она вдруг представила, что её ведут внутрь навсегда, и от этой идиотской фантазии к горлу подкатила тошнота…

«Никогда, никогда в жизни больше ни ногой сюда!!!» - пронеслось у неё в голове… Наконец двери закончились, и Соня оказалась в небольшой узкой комнате, похожей на прилавок Сберкассы советского образца.

Её впустили в левое отделение «сберкассы», где уже сидели три женщины и какой-то подросток, и она заняла единственное пустующее место напротив лысого крепыша лет тридцати пяти. Он снял трубку стоящего перед ним телефонного аппарата и жестом предложил ей сделать то же самое.

- Здравствуйте, это вы – Василий Пилипченко? - сказала Соня и тут же поняла, что ляпнула глупость. Разве могли ей на свидание привести кого-то другого?

- Так точно, милая барышня, - бодро ответил лысый. - Кого заказывали, того и получайте!

- Меня зовут Соня, я от Николая Андреевича, - сочла нужным пояснить Соня, - он сказал, что вы должны ему какие-то документы передать…

- Да, да, всё верно, - ответил Пилипченко, - их сейчас принесут. Поговорите со мной немножко, Соня, расскажите, что там сейчас «в миру» делается, как жизнь свободная протекает, так сказать.

Соня смутилась. Она не рассчитывала, что придётся развлекать светской беседой какого-то незнакомого зэка. Кроме того, после предшествующей возни с кулёчками и мешочками она была неимоверно раздражена и не представляла, о чём можно поговорить.

Пилипченко как будто прочитал её мысли.

- Соня, вы только не нервничайте, место у нас тут, конечно, не особо приятное, но и не такое уж страшное. Те же люди, что и на воле, только, может, чуть менее везучие, - он усмехнулся. – Расскажите, что сейчас носят, что заказывают в ресторанах, что идёт в кинотеатрах, о чем говорят на кухнях… Просто расскажите о каком-нибудь своём обычном дне – мне это безумно интересно. Ну, пожалуйста, я прошу вас…

И Соня вдруг как-то сразу успокоилась и начала рассказывать. Сначала неуверенно и сбивчиво, потом оживленней и подробней. Через десять минут разговора она уже весело смеялась, пересказывая сидящему напротив неё зэку забавную историю, случившуюся два дня назад в их офисе с разносчиком пиццы. Она так увлеклась беседой, что уже не замечала ни конвойных у двери, ни стекла между ними, ни треска в трубке, ни отдалённого дребезжания звонков в коридоре…

Василий слушал не перебивая. Он смотрел на девушку, и она казалась ему глотком свежего воздуха, весточкой с воли, первым нежным подснежником среди подтаявшего грязного снега. Разговор вычерчивался неровными штрихами, как график осциллографа. Они то смеялись, то переходили на пониженный доверительный тон, то высказывались на какие-то глобальные темы, то спрашивали друг друга о любимых книгах и фильмах…

Соня смотрела на Василия со всё возрастающим удивлением: он был начитан, остроумен, делал интересные глубокие замечания «в тему», и даже пару раз восхитил её оригинальной точкой зрения на казалось бы банальные вещи.

- Вы такой необычный человек, Василий, - говорила Соня, - я даже не ожидала, что с вами будет так интересно разговаривать…

- А чего ожидала? Увидеть головореза в ватнике, который через слово будет вставлять мат и по «фене ботать»? - отвечал Василий, - Эх, Сонечка, жизнь гораздо многогранней и удивительней, чем мы о ней думаем. Не суди опрометчиво…

Через час разговора они уже были «на ты», причем переход этот произошёл совершенно естественно и незаметно для обоих. Ещё через час они уже перебивали друг друга, смеялись, шутили и говорили о каких-то совершенно немыслимых пустяках и глупостях.

Когда дежурный объявил, что время свиданий закончилось и заключенным нужно идти на проверку, Соня с удивлением обнаружила, что проговорила с «каким-то незнакомым зэком» почти три часа.

- Спасибо, Соня, что поговорила со мной, - сказал он, прощаясь. - Документы тебе дежурный на выходе отдаст, их принесли уже. Ты замечательная девушка, спасибо тебе ещё раз, я тебе желаю счастья, искренне. Николай Андреичу пламенный привет! И… знаешь ещё что?.. Может быть, приедешь ещё?

Женщины, подросток, дежурный, другие зэки – все уже были готовы покинуть комнатку свиданий и выжидающе смотрели на Соню: кто раздраженно и нетерпеливо, кто спокойно и равнодушно… Соня вспомнила серую безжизненную дорогу, ведущую к тюрьме, своё раздражение из-за несуразно собранной передачи, панический ужас, вызванный тюремным звонком и захлопывающимися за ней решётками и трусливую мысль, начинавшуюся со слова «никогда…» И прежде, чем положить трубку и в последний раз посмотреть Василию в глаза, сама до конца не понимая происходящего, она ответила ему «Я ПРИЕДУ, ВАСИЛИЙ»…

Дело было в Твери

В самом центре Твери есть улица Трехсвятская. Небольшая пешеходная улочка, усыпанная кафешками, лавочками и магазинчиками. Когда-то давно в двух шагах от этой улицы жила девушка, которую я не забуду никогда. Звали её Лиля. У неё были огромные синие глаза и волосы цвета жемчуга. Мы с Игорем так и звали её между собой: «Жемчужина».

Слоняясь вдоль пожилой хрущевки, мы направляли в её окна солнечных зайчиков, иногда устраивая ими битвы, как в «звездных войнах». Лилька выходила к финалу битвы, обычно в светлом платье, свежая, улыбчивая и пахнущая чем-то сладким. Втроем мы ходили в кино, покупали мороженое, гуляли по набережной и сидели на окрестных лавочках…

Игорь был из зажиточной московской семьи. Он учился в юридической академии, всегда был одет с иголочки, и в карманах у него шуршали денежки. Я был лимитой, учился в автомобильном, одет был на скорую руку, но денежки шуршали и у меня, поскольку я был нагл, сноровист и изобретателен. И всегда знал, где можно «перехватить копейку».

Мы были странной троицей. И довольно быстро примелькались в местных закусочных и кинотеатрах. Готов биться об заклад — местные бабушки-билетерши делали ставки, кого же в итоге выберет хорошенькая белокурая Лилька.

Собственно, мы с Игорем благодаря ей и познакомились.

Дело было студенческим летом 1991 года. Я вместе со своей группой ехал на летнюю практику в Усть-Каменогорск. Лиля была в нашем вагоне проводницей — и, собственно, тоже студенткой. Мы ехали в её вагоне двое суток, и подкатывать к Лиле пытались многие — девочка она была просто сказочно красивая.

В итоге, я настырно отшил всех претендентов и выпросил-таки у Лили адресок. Тут-то я и узнал, что белокурая проводница живет в Твери. Радость от обладания заветным адресом немного поблекла, когда девушка, лучезарно улыбнувшись, добавила:

— Знаешь, я уже дала свой адрес одному парню… Но так ведь даже интересней, правда?

Не могу сказать, что я был с этим согласен, но вариантов не было. Ситуация красноречиво иллюстрировала стервозную сторону Лилькиного характера — но наживку я уже заглотил…

С наступлением осени мы с Игорем столкнулись под Лилькиным окнами. Пару раз били друг другу морды, потом все-таки заключили «худой мир» и на пару слонялись под окнами кирпичной двухэтажки.

За тот год, пока мы катались из Москвы в Тверь и обратно, я успел полюбить этот славный город. Лихой и разгульный, и в то же время какой-то уютный и «свойский».

Однако история, начавшаяся как милый водевиль, закончилась трагедией.

Как-то я получил хороший «навар» от продажи вареных джинсов и решил прокутить свои барыши с любимой девушкой — ну и ее вторым ухажером, куда же без него. Договорившись однажды «не ухаживать за Лилькой поодиночке», мы строго следовали своей полудетской клятве. Такой у нас был кодекс чести.

И вот, залихватски подкатив к Лилькиному дому на такси, мы принялись истово сигналить. Лилька вышла нарядная, в белой блузке и модных тогда «мальвинах», и мы помчались в ресторан. Название кабака за давностью лет стерлось из моей памяти, а вот события того вечера помнятся хорошо. Как будто все случилось вчера.

Мы зашли в ресторан, демонстративно показывая, какие мы крутые. Игорь еще днем заказал столик, лично зайдя в кабак и сунув официанту четвертак. Поэтому встретили нас как королей. Мы поназаказывали всякой всячины, красуясь перед Лилькой, а когда нам принесли бутылку дорогущего шампанского, я сунул ей небольшой пакетик и сказал: «Иди переодевайся». Лилька посмотрела на меня с недоумением, но женское любопытство победило, и она побежала в «дамскую комнату».

Пока её не было, в ресторан вошли три парня в спортивных костюмах с вызывающе толстыми золотыми цепями на шеях. Вальяжной походкой хозяев троица прошла к столику слева от сцены. В это время на сцене как раз настраивались музыканты. Один из них тут же спрыгнул и пожал им руки, чуть склонившись перед тем, у которого вместо спортивных штанов были черные джинсы, как будто признавая его главенство и власть.

— Не знаешь, что за «спортсмены»? — спросил Игорь.

— Откуда, — удивился я, — по виду братки какие-то. Может, местные гангстеры?

Парни сделали заказ стремительно подбежавшему к ним халдею и принялись рассматривать публику. В этот момент из дамской комнаты выпорхнула сверкающая улыбкой Лилька в ультрамодной джинсовой мини-юбке, которую я привез ей в подарок.

Распрямив плечи и выставив грудь вперед, она была необыкновенно хороша! Свободная строгая белая блузка и красивые длинные ноги, открытые почти полностью, смотрелись весьма контрастно, соединяя в её образе ангельское начало и почти звериную сексуальность. Вдобавок ко всему Лилька распустила волосы и вместо конского хвоста, с которым мы впервые увидели ее в тот вечер, её хорошенькую головку обрамляли пушистые жемчужные локоны, превратившие её в шикарную русалку, сошедшую с картины Васнецова.

Мы с Игорем обалдели. Даже привыкнув к Лилькиной красоте, мы всё же были ошарашены её бомбическим превращением. Лилька победно смотрела на нас с другого конца зала, упиваясь произведенным эффектом.

Когда она, наконец, двинулась в нашу сторону, её перехватил один из «спортсменов», сидящих у сцены.

— Эй, блондиночка, не проходи мимо, — хмыкнул он, цепко схватив Лильку за запястье.

Мы с Игорем переглянулись и, не сговариваясь, вскочили. Да так резво, что стулья, на которых мы сидели, отлетели в стороны. За секунду домчавшись до столика «гангстеров», мы грозно встали у Лильки по бокам.

— Девушка с нами, — сказал я спокойно, но угрожающе.

Качок отпустил руку, медленно встал из-за стола и, выставив челюсть вперед, промычал:

— Чё?! Что это за гномы тут объявились у моей Белоснежки?!

Он двинулся было ко мне, но парень в черных джинсах остановил его окриком:

— Сядь!

Потом посмотрел на нас троих оценивающим взглядом и сказал:

— Идите ребята, Серый пошутил… Правда, Серый? — обратился он к качку.

Качок насупился и отвернулся. Инцидент казался исчерпанным, и мы вернулись за свой столик с нашей главной добычей — с красавицей Лилькой.

Игорь сразу же предложил уйти из этого злачного места и поехать куда-нибудь ещё, но мы почему-то остались. О чем потом не раз жалели… В воздухе искрило. Троица в спортивных костюмах постоянно пялилась в нашу сторону, во все глаза разглядывая Лильку. А примерно через полчаса со стороны их столика раздался звон битого стекла — кто-то из них бросил рюмку в официанта, чтобы тот быстрее подошел за заказом. Надо ли говорить, что тот вечер закончился дракой?

Впрочем, началось всё достаточно мирно.

На сцену вышла певичка в блестящем платье и спела пару бодрых танцевальных хитов, под которые подвыпившая публика с удовольствием размялась. Потом гангстер в черных джинсах подошел к певице, что-то шепнул ей на ухо, скинул спортивную куртку и медленно двинулся в нашу сторону.

Как сейчас помню эту картину. Атлетически сложенный мужчина в черном пружинистой походкой идет по ресторану под плаксивый тягучий проигрыш. Подходит к нашему столику, иронично склоняет голову и говорит:

— Простите, парни, хочу у вас ненадолго похитить эту очаровательную фею. Вы позволите, миледи? — и, не замечая нас, он смотрит горящими глазами на Лильку.

Испытывая непреодолимое желание врезать варягу, мы с Игорем с изумлением видим, как Лилька — наша Лилька! — растягивает губы в улыбке и подает свою нежную ручку этой обезьяне.

Они удаляются в центр зала и танцуют медляк под щемящий вой подражающей Тане Булановой певицы:

— Не плачь, всего одна осталась ночь у нас с тобой…

Эта картина будет стоять у меня перед глазами до самой смерти. Изящная белокурая красавица в белой рубашке и коротенькой юбке, едва прикрывающей длинные ноги, и черная мужская фигура, тесно обнявшись, качаются в свете туманных огней Тверского кабака…

Потом, конечно, было всё. Наши упреки, Лилькин смех, ирония неизвестного нам парня в черном, сквозившая в его взглядах и жестах и, наконец, словесная перепалка с его «свитой», закончившаяся дракой на улице, в которой Игорю порезали руку ножом, а мне разбили бутылку о голову. Напоминание об этой бутылке я до сих пор ежедневно вижу в зеркале…

В тот вечер Лилька уехала со своим новым знакомым и больше в нашей с Игорем жизни не появлялась. Отвалявшись сутки в Тверской больнице «скорой помощи» мы с ним вернулись в Москву. Игорь дозвонился до неё на третий день. Лилька сказала что-то вроде: «Мальчики, вы такие хорошие, мне было с вами очень весело, но теперь у меня другая жизнь, не звоните мне больше и не приезжайте!» И повесила трубку…

С Игорем я изредка вижусь и сейчас — когда захожу в его пафосный ресторан на Арбате. Мы говорим о жизни, о музыке, о политике, о высокой кухне. И никогда — о том, как через год после всей этой истории, в августе 1993-го, Лильку застрелили выстрелом в голову вместе с тем самым «парнем в черном» в его загородном коттедже где-то на окраине Твери.

Красивая жизнь Марата Бочки

С осени пошел седьмой год как Марат числился кладовщиком при пищеблоке. Там, собственно, к нему и приклеилось прозвище «Бочка», практически вытеснив предыдущее – «Цыган». Марат дневал и ночевал в складской каптерке, почти не бывая в своём бараке. За шесть лет соседства с продуктами у него на талии нарос «пояс сытого шахида», как шутил он сам, однако темные круги под жгучими черными глазами выдавали хронический недосып.

В последнее время Марат всё чаще вспоминал одну известную сказку Гауфа. Стоя у единственного окна продуктового склада, он смотрел на растущую за окном берёзку и думал: «Ну что, кудрявая, седьмой год пошел, как я тут «в белках»…

Параллель с Карликом Носом прослеживалась прямая. Собственно, и закрыли его практически за то же самое. Только, в отличие от сказочного мальчика, Марат потащил старушкину сумку не к ней домой, а к себе в машину. В сумке тоже была «капуста», но вовсе не с рынка, а из банка, куда старушенция, сгибаясь под тяжестью бабла, несла полученные за московскую квартиру деньги… И за что только Марату заломили такой срок? Никого не убивал, не калечил, не подвергал насилию. Всего-то делов – грабанул пенсионерку, которую всё равно бы обобрали – если не собственные внуки, так мошенники, торгующие модными БАДами.

Так размышлял Марат Бочка, а берёзка качала косматыми ветками в такт его мыслям. Странно, но его единственным другом в зоне стало именно это дерево, вольготно раскинувшееся над приземистым зданием столовой, откровенно наплевав на все правила внутреннего распорядка. Глядя на берёзку, он с горькой иронией проводил параллель всё с тем же сказочным персонажем, умудрившимся подружиться с говорящей гусыней. Впрочем, в отличие от гусыни, берёзка дружила с Маратом молча.

Вот и сегодня он, как обычно, смотрел в окно, прислушиваясь к раздававшимся с кухни голосам.

– Ты охренел что ли, столько картошки сыпать в котёл? – кричал кому-то во всё горло старший повар. – На один котёл не больше полмешка! Я тебе вобью науку в голову, дебилоид!

Послышался звонкий удар, как будто с размаху шлёпнули пятернёй по уху, мужской вопль и нецензурная брань.

Марат вздохнул и отвернулся от окна. Реальность была не сказочная…

Столовка – место, которое никогда не спит. По ночам готовили завтрак, по утрам – обед, днем – ужин. Вечером завозили продукты и выдавали их же на следующий день. В общем, жизнь кипела и бурлила, как суп в варочном котле.

Помимо производственных проблем, типичных для любого общепита, на местный «кантин» накладывали жесткий отпечаток почти армейские зоновские распорядки, а также специфика «контингента». Повара регулярно бегали на проверку, частенько забывая вернуться, периодически напивались, а иногда даже устраивали поножовщину прямо на рабочем месте. Зэки воровали посуду, свинячили, хамили стоявшим на раздаче и даже, случалось, били, а ещё постоянно жаловались во все инстанции на отвратительное питание.

Но это были цветочки по сравнению с тем, что творилось у Марата в душе. Суровый, но с юморком дядька, по любому поводу готовый сыпать шутками-прибаутками и запросто способный отвесить оплеуху зарвавшемуся «коллеге», внутри всерьёз тосковал. За ежедневной суетой терялось что-то главное; да вроде и грустить было некогда, но когда он оставался один, из души вырывалась такая боль, что хотелось наложить на себя руки.

Шесть лет бесконечного кухонного шума, ругани, громыхания тарелок и вытяжки сливались в какой-то бессмысленный гул. Ему казалось, что «в белках» он уже вечность, у которой нет начала и не будет конца.

Спасала берёзка. Летними ночами он слушал её шорохи и вспоминал детство. Каждое лето он проводил в деревне, в приземистом кирпичном домике у берёзовой рощи. Берёзка за окном вытащила из памяти всё то, что было напрочь забыто: утренние деревенские туманы, парное молоко, походы с бабушкой в рощу за подберезовиками, шелест дождя за окном и стук яблок, падающих прямо на крышу…

Когда-то суета столичной жизни затмила эти лёгкие воспоминания, закрутила парня, втянула во всеобщую гонку за красивой жизнью и большими деньгами. Устроился барменом в модный клуб, спекулировал алкоголем, разбавлял и продавал «из-под прилавка» – крутился, в общем. Однако на желаемый уровень жизнь не тянула.

Заводил десятками знакомства с «лёгкими» девочками; с пятёркой самых понятливых замутил небольшое «деловое партнёрство». Когда за стойкой оказывался денежный клиент без эскорта, щедро подливал ему в бокал, вызывая одну из «пятёрки» для дальнейшей обработки. Девчонки делились, но и этого не хватало.

Фортуна усмехнулась, когда Марат познакомился с девушкой из банка. Парень он был красивый и, что гораздо хуже, знал об этом и умел пользоваться своей мужской привлекательностью. В совершенстве владел набором обаятельных улыбок, волнующих прикосновений и недорогих эффектных жестов. И когда подвернулась влюбившаяся в него по уши Ленок, он решил, что судьба подарила ему шанс перепрыгнуть сразу через несколько ступенек.

Как пишут в сентиментальных романах, милая барышня полностью доверилась хулигану и проходимцу. Впрочем, справедливости ради стоит признать, что Марат по-своему привязался к девушке, и не исключал Лену из планов дальнейшей жизни. Но пока эти планы медленно зрели в его голове, он сделал из неё наводчицу.

Первое «дело» сошло ему с рук. Когда девушка сболтнула, что один из клиентов открыл счет для продажи элитной квартиры, Марат выспросил у неё все мельчайшие подробности. Пожилой мужчина, давно живший в другой стране, приехал в Москву, чтобы продать квартиру в одном из самых престижных районов города – на Таганке. Лет десять в ней жили постояльцы, приносившие ему неплохую прибыль, однако ситуация изменилась и он решил продать недвижимость, на свою беду разоткровенничавшись с симпатичной банковской служащей.

И всё бы ничего, не пожелай он перевести деньги в наличную валюту. В век интернет-технологий и виртуального банкинга это выглядело нонсенсом, однако мужчина был немолод и хотел подержать в руках чемоданчик с баксами. Это странное желание его и подвело.

Когда покупатели перевели деньги за квартиру, он пришел в банк, чтобы заказать наличные. Такие суммы в кассу привозили только под заказ. Лена, естественно, проболталась Марату, и в этот день он с самого утра сидел в машине напротив банка, высматривая «объект».

Когда элегантный мужчина с чемоданчиком вышел на улицу и сел в машину, Марат поехал за ним, лихорадочно соображая, как ему лучше поступить, и умоляя воровского бога подкинуть ему удобный случай.

В тот день удача была на его стороне. У «клиента» кончились сигареты. Отправляться за деньгами в одиночку и с полупустой пачкой уже было непростительным легкомыслием. Но то ли голова у человека была занята другим, то ли лишила бдительности расслабленная жизнь в Европе, однако в районе Рогожской заставы мужчина свернул на тротуар, вышел из машины и побежал к табачному ларьку за сигаретами, не закрыв машины – ведь на минутку же.

Тех секунд, пока он отоваривался, Марату хватило, чтобы подбежать к его машине, открыть переднюю дверь и вытащить кейс с деньгами с пассажирского сиденья. Когда мужчина повернулся, чтобы взглянуть на машину, Марат уже захлопывал дверь своего неприметного «Вольво» с заляпанными грязью номерами и выжимал педаль газа, чтобы сдать назад.

Проезжая мимо только что ограбленной машины Марат бросил секундный взгляд на жертву – седой мужчина с донкихотской бородкой открывал дверь своего «Фольксвагена» с сигаретой во рту. На его лице читалось умиротворение. «Курить вредно, дядя», – ехидно подумал Марат, всё ещё не веря своему счастью.

После этой головокружительной операции они с Ленкой целый год жили как жуиры. Смачное словечко где-то откопала Ленка. Марату оно так понравилось, что он вставлял его в свою речь по любому поводу. Случалось, он сдергивал со спящей Ленки одеяло где-нибудь в отеле на Мальте и весело кричал:

– Эй, жуириха, подъем! Пора прожигать жизнь!»

– И всё-таки у красивой жизни грязная изнанка, – думал Марат, мысленно обращаясь к березке. – Но хоть вспомнить есть что».

Для Ленки история с ограблением не прошла бесследно. Когда Марат принес домой чемоданчик с деньгами, с ней случилась истерика.

– Ты сошел с ума! – кричала она. – Это же преступление, нас посадят!

Но никто никого не посадил, обошлось. Правда, в банк приходил следователь, но Лена, наученная Маратом, на все вопросы отвечала спокойно и отстраненно. В криминальных сводках мелькнула пара сообщений, но поскольку грабителей не нашли, история быстро забылась, так и оставшись трагедией одного человека.

Пару месяцев спустя Ленка уволилась из банка, и они с Маратом на полгода укатили в путешествие по Европам и Америкам. А через полгода жуирской жизни Марат заскучал.

– Ленка, а давай ресторан в Москве откроем? – предложил он своей «Бонни» в один из вечеров где-то на тропическом побережье.

Ленка только вздохнула. Ей хотелось спокойной жизни, семьи, ребёнка. И чтобы всё это с Маратом, но без криминала.

– А у нас есть на что? – поинтересовалась она в ответ.

Денежки, в начале казавшиеся неиссякаемыми, почему-то подходили к концу…

Вернулись в Москву, в привычный ритм. Старый приятель взял Марата в клуб управляющим, и он возобновил дружбу с «пятеркой», из которой в деле фактически осталась лишь «тройка». Лена, с месяц походив по собеседованиям, устроилась в солидный коммерческий банк.

Жизнь казалась стабильной, но пресной. Лена работала, радуясь тому, что «всё налаживается», а Марат высматривал новую жертву. Он всерьез подумывал открыть в Москве свой ресторан – а удовольствие это было не из дешёвых.

Полгода прошли впустую. И вдруг однажды за ужином Лена обмолвилась, что в банк приходила забавная старушка открывать счет. Мол, хочет продать квартиру в центре и переехать к сестре во Владимир – старая стала, тяжело одной.

– Такая интересная старушенция, – щебетала Ленка, накрывая на стол. – В кружевном воротничке, с брошью. Прическа пышная. На вид – не больше шестидесяти, а по паспорту знаешь сколько?

Марат внимательно слушал рассказ подруги, а когда она замолчала, задумчиво спросил:

– А когда, ты говоришь, у неё сделка по квартире?

Лена взглянула ему в глаза и побледнела:

– Марат, даже не думай! Я каждый день благодарю Бога за то, что в прошлый раз обошлось! Давай жить как нормальные люди, без приключений вот этих вот твоих…

Она говорила и говорила – и даже плакала, но разве устоять податливой влюбленной девушке перед обволакивающим взглядом чёрных глаз, за которые потом Марата в СИЗО прозвали цыганом?

Казалось, Марат продумал всё, но только фарта ему в этот раз не было. Воровской бог, похоже, отвернулся. Не зря бандиты и воры свечки в церкви ставят после удачного дела. Да и на благотворительность обычно не жалеют: украл – поделись с нищим и убогим, иначе фарта не будет. Примета такая.

Марат же, выскочка и кустарь в гоп-стопе, примет не знал и весь свой большой куш профукал, прокутил с бабой. Потому и не стало ему везения. Это ему потом знатоки воровской этики растолковали. Да только толку-то?..

В общем, старушенция оказалась с фронтовой закалкой и железной хваткой. Хоть и одна с деньгами в банк шла, да не растерялась: когда Марат попытался выхватить у неё ридикюль, вцепилась в него намертво и кричать начала. В конце концов, он выдернул добычу и побежал туда, где стояла его машина, но какой-то мальчишка, насмотревшийся, видать, сериалов про благородных ментов, бросился ему прямо под ноги, и Марат упал.

На старухины крики уже бежал патруль из молоденьких пацанов, гоняться с которыми наперегонки у Марата тупо не хватило дыхалки…

В общем, банально, глупо и пошло закончилась мечта о собственном ресторане. Вместо собственного шикарного заведения Марат получил от судьбы грязную столовку в ИК, где месяцами стояли запахи прокисшей капусты и тухлой рыбы. Единственное, за что он был этой судьбе благодарен, так это за то, что Ленке удалось выйти из нехорошей истории без уголовных последствий…

«Где-то она сейчас?» – думал Марат, глядя на берёзку, тёмным силуэтом нависающую над лагерным общепитом.

Ленка ездила к нему два года, словно верная жена, прожившая с ним в браке двадцать лет. Свиданки, передачи, посылки, поддержка, общие мечты и планы начать новую жизнь. Но когда он осознал, что она нужна ему больше, чем он ей, Ленка вдруг пропала. Через пару месяцев от неё пришло коротенькое письмо, в котором она просила «понять и простить».

С той поры Марат затосковал. Да так, что не помогало ничего. Ни круглосуточная работа, ни книги, к которым он в какой-то момент пристрастился, ни общение с «коллегами». Кое-кто из последних советовал «завестизаохудля грева*», но Марату претила эта мысль, и он оставался один.

Бочка и сам не заметил, как единственным собеседником, с которым он, случалось, откровенничал, стала березка за окном. Стоя ночью у окна, он, бывало, первым начинал разговор.

– Ну что, лохматая? Не спится, как и мне? Всё листики полощешь – думки думаешь? Не нужны мы с тобой никому…

Дни шли за днями, ночи за вечерами, за летом осень. Однажды в столовку нагрянула очередная комиссия. Недавно назначенный на большой ФСИНовский пост чиновник ходил по кухне и тыкал во все пальцами-дутиками.

– Что это у вас тут за грязь? Почему мясо не в холодильнике? Почему повар без колпака? Где противопожарный щит? А это что? А куда отходы сливаете? А кто за склад отвечает? Где храните посуду? А почему крупы не подписаны?

При каждом движении рта на румяных щеках чиновника пружинили складки. Кое-кто из столовских новичков вздрагивал от визгливых окриков очередной «шишки», но большинство лишь едва заметно морщилось, как от ноющей зубной боли. К проверкам и комиссиям народ тут был привычный и давно уже выработал иммунитет против начальственных истерик.

Марат наблюдал за дерганой фигурой издали, подойдя, когда подозвали. Чиновник побрызгал слюной, поругался, дал несколько указаний и вышел в сопровождении штабной свиты.

– Тебе бы на телеканал «Пятница», дядя, сделал бы шикарную карьеру, – подумал с иронией Марат.

…На следующее утро Бочку разбудил звук работающей бензопилы. Потянувшись, он неспешно встал с самодельного лежака, устроенного прямо в складской каптерке, глотнул из кругаля вчерашнего холодного чая и подошел к окну. То, что он увидел, мгновенно согнало с него остатки сна. Несколько человек пилили березку – пила мелькала уже где-то в середине ствола.

Выскочив на улицу, Марат закричал:

– Стойте! Вандалы! Что вы творите?! Кому березка то помешала!?

Пила замолчала. Мужики молча повернулись к Марату, и один из них сказал без всякого выражения:

– Вчерашняя комиссия сказала спилить. Вроде как корни фундамент разрушают…

Подождав несколько секунд, мужики в робах снова взялись за работу.

Марат стоял в стороне и, закусив губу, наблюдал за тем, как пила деловито снует по белоствольной. Через пару минут раздался треск, и дерево медленно свалилось на землю.

– Ты где там, Марат? Пора обеденную продуктовку выдавать, – прокричал с крыльца дежурный повар.

– Ну, вот и всё, кудрявая, – подумал Марат, отворачиваясь. – Теперь у меня совсем никого не осталось.

– Только ты сам… – прошелестели в ответ поникшие березовые ветки, но Бочка не услышал – он уже отвешивал норму.

Конвейер зоновского питания не имел права останавливаться.

________

завести заоху для грева* - познакомиться с женщиной по переписке для того, чтобы она привозила и пересылала передачки заключённому.

Заочница

…Валентин уже два месяца ходил загадочный. То улыбался без причины, то отвечал невпопад. Соседи по бараку не обращали на это внимание, хотя налицо были все признаки того, что у Валентина наконец-то появилась женщина. Какая-то милая заочница. Подруга по любовной переписке. Свободная женщина из свободного мира.

Так и было на самом деле. И Валентину безумно хотелось поделиться своей радостью, но он не решался пока ничего рассказывать – боялся сглазить. Женщина ему попалась крайне приятная – разведенная, добрая, ласковая. Письма писала сплошь любезные и заманчивые. Вот только роман их был в самом начале, и хвалиться пока особо было нечем, да и незачем.

Да, собственно, и рассказать про такое можно было разве что Колюхе. Был такой у Валентина приятель в бараке. Не то, чтобы прямо кореш не разлей вода, но вроде достойный мужчина – языком не трепал, советы давал дельные, денежку иногда по мелочам одалживал. С ним можно было поделиться любыми, самыми конфиденциальными сведениями, не боясь, что растреплет или посмеётся.

Вот только в этот раз Валентин делиться своей сердечной тайной не спешил. Дело было в том, что Колюха при всех своих явных достоинствах имел одну малосимпатичную черту – не любил женщин. И не в том смысле не любил, в каком их не любят особи нетрадиционной ориентации – с этим-то как раз всё в порядке у него было – а в том смысле не любил, что считал их всех никчёмными склочными созданиями, которые нужны на свете только ради одной цели. То есть для него не существовало таких понятий как «женщина-подруга» или «женщина-друг», саму возможность таких отношений он отрицал напрочь.

Поэтому-то и не спешил Валентин делиться радостью. Уж очень понравилась ему Елена, хоть и не видел он её ещё пока. По одним только письмам уже готов был влюбиться. Но до конца уверен не был. Мало было у Валентина опыта с женщинами.

– Эх, посоветоваться бы хоть чуть-чуть, поговорить бы, – думал он, поглядывая на Колюху.

И тут же сам себе отвечал:

– Нет, не поймёт Колюха, засмеёт. Или хуже того – испортит всё, наговорит гадостей всяких…

Вот так и ходил уже третий месяц. Улыбался без причины, отвечал невпопад. А рассказывать ничего не рассказывал. И вот в начале четвёртого месяца Колюха сам завёл разговор на волнующую Валентина тему.

Дело было вечером. Они пили чай, обменивались байками и обсуждали последние тюремные новости.

– Ну что, Валь, когда про невесту-то расскажешь? – вдруг ни с того ни с сего спросил Колюха.

Валентин аж чаем чуть не поперхнулся от неожиданности.

– Ты с чего это взял вообще?.. – промямлил он. – Какая ещё невеста?..

– Да ладно, не прикидывайся шлангом. У тебя ж все по лицу видно, слишком ряха мечтательная последнее время стала… рассказывай, не дрейфь, отговаривать не буду, – и Колюха ободряюще подмигнул.

Валентин не знал, что и думать. Как то не похоже это было на Колюху.

– Ну, вообще-то, да. Переписываюсь тут с одной, – начал он и запнулся.

– Валь, ты не напрягайся. Не хочешь рассказывать – клещами вытягивать не буду. Только у тебя на лице написано, что хочешь поговорить, – Колюха достал сигаретку и прикурил, глядя на Валентина снисходительно, как на малого ребенка.

– Коль, ты понимаешь, в чем дело, я же серьезно хочу. Чтобы семья была, дети может… Чтобы не просто время скоротать, а по настоящему чтобы всё… – Валентин говорил и понимал, что ему не хватает слов, чтобы выразить свои мысли. Но процесс уже пошёл, ему хотелось выговориться. – Я знаю, у тебя бабы доверием не пользуются, но это твое личное дело, я тебя переубеждать не собираюсь. Только мне кажется, что все-таки есть порядочные женщины, с которыми можно построить нормальные отношения и жить душа в душу. Почему нет? Вот объясни мне, неужели лучше одному быть, такой угрюминой никому не нужной? Не понимаю я тебя, честно…

Валентин и сам не заметил, как разговор перешёл на Колюху. «Ну вот, хотел посоветоваться, а сам к нему в душу лезу», – с досадой подумал он про себя.

Однако Колюха ни огрызаться, ни увиливать от темы не стал. В этот вечер у него было лирическое настроение, и он видимо решил позволить себе некоторую откровенность. Выдохнув к потолку струйку дыма, он заговорил, чуть понизив голос.

– Понимаешь, Валь, натерпелся я в свое время от баб. И ведь любил, и цветами заваливал, и в окна лазил, и ванны шампанским наливал, и безделушки дарил дорогие… И хоть бы одна этого стоила! Ни одна, чтоб я сдох! Все корыстные, жадные, хитрые, холодные внутри…

– Может, ты просто не тех выбирал? – попытался было встрять Валентин, но Колюха его даже не услышал, видимо ему тоже хотелось выговориться в этот вечер.

– А самая бесчеловечная баба досталась мне в жены… Ты знаешь, Валь, я ведь даже и не заметил, как оказался с кольцом. Окрутила за считанные месяцы. А я тогда такой дурак был, как телок сам в загон пошёл… Уж больно она мягко стелила, понимаешь? «Коленька, Коленька», сюськи-пуськи там всякие… Ну и купился я. Прямо на крыльях домой летал, пылинки сдувал, чуть ли не на посылках у неё был. И не заметил, как уже и квартирка на ней оказалась, и машина новая, и украшения какие-то немыслимые. А я всё как ханурик в старом костюмчике ходил, всего три рубашки в шкафу висели. Эх, Валька, где были мои глаза!

Колюха кинул потухший бычок в консервную банку, закурил ещё одну сигарету и продолжил.

– Вот ты думаешь, я всегда был таким обшарпанным зэком? Прямо вот уголовником законченным? Таким ворчливым заскорузлым женоненавистником? Да был и я человеком, Валь, нормальным, причем. Чиновничком даже мелким какое-то время в земельном комитете работал. Причем вкалывал там чуть ли не круглосуточно – то на шубку новую зарабатывал, то на поездку в Сочи ненаглядной жёнушке.

А когда меня потихоньку по службе двигать начали, вместе с моими карьерными шагами и запросы у неё начали расти. Я ей: «Давай, Алёнушка, ребёночка заведем». А она мне: «Не время, Коленька, надо квартирку сначала побольше нам, а то детишечкам бегать негде!» Я ей: «Давай вместе в отпуск поедем летом», а она мне: «Ой, у меня аритмия, мне врачи рекомендуют на тёплые моря весной и осенью ездить»… Это потом я уже узнал и про то, что она два аборта сделала, пока мы вместе жили, и на морях своих не аритмию лечила, а одно место тешила. А тогда наивный был, влюбленный.

Но только рухнуло всё в одночасье. Стал я по командировкам мотаться, денег не хватало вечно, как в бездонную бочку все куда-то утекали. Ну и прямо как в анекдоте всё получилось про то, как «уехал муж в командировку». Только я как раз не уехал. Рейс отменили, а пока сидел и ждал в аэропорту, обстоятельства изменились.

Прикинь, Валь, сижу я в зале ожидания и вдруг слышу, как по громкой связи объявляют «Николай Бондарев, подойдите к стойке дежурного». Подхожу, а мне там, на стойке этой говорят: «Звонили из городской администрации, просили разыскать Вас и попросить, чтобы Вы перезвонили руководству». У нас тогда земком к горсовету относился. Перезваниваю, а мне говорят: «Петрович, командировка отменяется, молодец, что не улетел, давай срочно приезжай на работу». Чудаки, как бы я улетел, интересно, с отмененным-то рейсом!..

Ну вот, приехал на работу, совещание у нас там какое-то важное было с областными партийцами по стройке одной. А когда закончилось – сразу домой помчался. Звонить не стал, подумал, вот Алёнушка моя удивится и обрадуется, командировка-то ведь на неделю почти планировалась.

Цветы ей купил, как дурак, а ведь мы к тому времени уже года четыре как вместе прожили. Открыл дверь, вошёл, слышу, в ванне вода льётся, и поёт она вроде как. Ну, думаю, наверное, под душем стоит. Разделся совсем, понимаешь, Валь, всю одежонку свою прямо на пол скинул, взял букет этот дурацкий – как сейчас помню, ромашки это были, крупные такие, целая охапка – и пошел в ванну.

Распахиваю дверь, а она там… С мужиком с голым. Прямо под душем спариваются, суки… И я тоже голый, с ромашками этими прямо в дверях стою… Сцена конечно зае…сь получилась, не приведи Господи…

Колюха закурил третью сигарету подряд и надолго замолчал. Николаю страсть как хотелось узнать, что же было дальше, но он боялся прервать молчание. Уж слишком необычной была эта внезапная откровенность. Не водилась за Колюхой привычка сентиментальничать, и выудить из него какую-то личную информацию было просто невозможно.

Молчание затягивалось, и Валентин не выдержал.

– А чё дальше то было, Коль?..

– Дальше, дальше… Думал убью обоих, но сдержался как-то. Только ударил этого разок… Так, что упал он. Ногу вроде сломал, не помню уже точно. Собрал вещи, ушёл, подал на развод. Пил какое-то время. С начальником мне повезло, Валь, хороший был человек, царство ему небесное. С пониманием отнёсся, поддержал, отпуск дал, в санаторий чуть не насильно отправил, комнату в общаге выбил. В общем, выкарабкался я кое-как, только сердцем огрубел. Она ещё пару раз приходила, назад просилась – даже разговаривать не стал с ней, так опротивела. Все бабы из-за неё, гадюки, опротивели, понимаешь, Валь?

Ну а потом понеслось. Надо было как-то обживаться заново. Решил на квартиру заработать, стал взятки брать, когда предлагали. А потом не только брать, но и вымогать. На квартирку-то сколотил, только влип в пару историй нехороших с земельными аферами. А в итоге вообще за мокруху сел. Подставил меня один деляга, да так, что со службы враз попёрли… Пошёл разбираться с ним, да не сдержался, дал по морде. А он возьми да упади головой на бетонный выступ… Вот так, считай, из-за одной бабы дурной вся жизнь под откос пошла…

Колюха почесал затылок и взглянул на Валентина:

– Ну, ты чё загрустил-то, кореш? Старая это история, лет пятнадцать уже прошло. Быльём всё поросло. Понял я, наконец, что есть и нормальные бабы, Валь, есть они. Не просто сучки, Че-ло-ве-ки… Вот, Андрюха, который со мной на сборке работает, уже три года с одной кружится… И ничё, нормальная баба, душевная, передачки возит, поддерживает его, как может. Сына одна воспитывает, мать-старуху на себе тянет, а теперь и Андрюху вот ещё. На двух работах работает, шитьё какое-то домой берет, чтобы лишний раз побаловать его и своих…

Знаешь, Валь, он мне тут вчера такое рассказал, что у меня как будто перевернулось что в душе. Или, может, на место встало? Как будто вывих какой-то вправился. Ходил он на свидание с ней на прошлой неделе. Говорит, как обычно всё, встретились с радостью, обнялись, поцеловались…

Вкусностей она ему всяких на стол повыставляла, гостинцев разных. Только, говорит, смотрю, она всё руки от меня прячет. И так к ней и сяк – прячет. Ну, в итоге, конечно, показала ладони ему. Он как глянул – а они все в мозолях, просто, говорит, в нереальных в каких-то. Стал расспрашивать – она в слёзы. Успокоил, приласкал как мог, выплакалась она и рассказала, что одна знакомая позвала её к каким-то богатеньким «на теплицу» съездить, к весне землю вскопать и клумбы оформить. Денег за два дня работы пообещали – больше, чем она за месяц зарабатывает.

Конечно, согласилась она. Вот только хоть и так работает с утра до ночи, но всё-таки дама-то городская, к физическому труду непривычная. Перчатки взять не догадалась, и уже к концу первого дня все ладони в кровь стёрла лопатой… На второй день еле встала – спина не разгибается, руки болят. Так она зубы стиснула, ладони забинтовала и опять «на теплицу» эту поехала.

Ты понимаешь, какая баба?! Андрюха как понял, что деликатесы все эти, на столе стоящие, она кровью своей для него заработала, бухнулся, говорит, ей в ноги и давай целовать их, мол, недостоин я тебя, сижу на шее у тебя, нахлебник, уголовник хренов, себе жизнь загубил и тебе гублю. А она подняла его и говорит «По душе ты мне пришёлся, Андрюша, человека в тебе увидела, теперь уж дальше только вместе нам, без тебя уже никак мне»…

Вот какие бабы есть, Валь, и ведь совсем где-то рядом с нами. Чем-то прогневал я Бога, наверное, что мне только гадюки в юбках встречались бездушные…

Они ещё помолчали, каждый о своём.

– А что с женой твоей потом было, Коль? – задумчиво спросил Валентин, ещё под впечатлением от рассказа – и про любовь Колькину растоптанную, и про завидное счастье Андрюхино.

– С женой-то? Да давно уже не жена она мне. И, наверное, и не была никогда. Слышал, что замуж ещё дважды выходила, последний муж ей вроде как по пьяному делу нос сломал… Нет мне интереса за жизнью её следить, Валя, свою хочется отстроить, наладить хоть как-то… Ведь на свободу через полгода уже… Да и что мы всё обо мне да обо мне, а? Лишнего я тебе тут сболтнул чуток, ты уж не пыли, смотри. Лучше расскажи мне, что за краля у тебя появилась. Да не боись, не буду я палки в колёса вставлять. Если по-честному всё, по-настоящему, то я только «за»…

– Хорошая женщина, Коль, душевная такая, – Валентин стряхнул с себя оцепенение, достал из кармана карточку и протянул Кольке. – Вот карточку прислала на прошлой неделе. Карточка, правда, странная, старая, наверное – видишь, тут кто-то сидел с ней рядом, кусок пиджака торчит. Как будто отрезала кого-то. Но зато она тут молоденькая такая, симпатичная очень. Но не это главное, Коль. Главное, что понимающая! Пишет: «Мне важно, чтобы человек ты был непьющий, хозяйственный, чтобы всё в дом приносил, уважал чтобы…» Ты понимаешь, не осуждаю тебя, Валентин, говорит, ошибки со всяким случаются…

Колюха смотрел на протянутую фотку и не слышал, что говорит ему приятель. С обрезанной фотокарточки на него с нежной и радостной улыбкой смотрела его змеюка-жена, Елена, Алёнушка, тварь бессердечная, сучка развратная… У самого края карточки торчал кусочек его, Колькиного пиджака. На годовщину фотографировались… Давно это было, точно не меньше пятнадцати лет…

Кровь ударила Колюхе в голову, стало тяжело дышать. Он потянул ворот рубахи и услышал голос Валентина, который говорил так обстоятельно, как будто не про личное рассказывал, а доклад на собрании читал…

– Пишет, что и сама тоже ошибалась, и раскаивалась сильно, и жалела потом, только поздно было. И за последние годы поняла многое, и многое обдумала. Говорит, главное, чтобы человек был с добрым сердцем, а сколько денег у него в кармане – неважно… И вроде искренне всё говорит, понимаешь… Ну, как она тебе, Коль?

Колюха протянул фотокарточку Валентину, поднялся, взял свои сигареты, сунул одну в рот, зажал её зубами и сказал сдавленно, без всякого выражения:

– Нормальная баба, Валь, ничего так. Ты пиши ей, пиши. Время покажет…

Два письма

… В один и тот же декабрьский день, где-то накануне Нового года, когда немногие оставшиеся романтики посылают друг другу нарядные красочные открытки с новогодними пожеланиями, к почтовому ящику подошли двое, Он и Она. Каждый из них нёс в руке конверт с письмом.

Она, прежде чем опустить письмо в почтовый ящик, ещё раз перечитала адрес на конверте, с лёгким удовлетворением отметив про себя, что все слова и цифры написаны красивым ровным почерком без ошибок и помарок. Он на письмо не смотрел, просто торопливо сунул его в узкую щель ящика, поднял воротник и быстро пошёл прочь.

Её письмо попало на почту только на следующий день, потому что в Борисоглебске выемка корреспонденции производится один раз в день, по утрам. Его письмо отправилось в путь уже через пару часов, потому что Питер – продвинутый город, и почта там работает оперативно. Всё-таки вторая столица, как-никак…

Первое письмо

"Дорогой Вадик, извини, что беспокою тебя… Всё-таки пять лет прошло, много воды утекло, ты уже, наверное, почти и не помнишь меня – глупую наивную девчонку, которой когда-то писал нежные письма…

Интересно, как ты живёшь сейчас? Впрочем, меня это, конечно, не касается, я лишила себя права интересоваться твоей жизнью. Не знаю, простил ты меня или нет, но мне очень хочется, чтобы простил. За этим, собственно, и пишу тебе…

Время от времени мне вспоминается эта история, и на меня сразу же обрушивается чувство вины. Ведь всё-таки был у нас целый год нежной переписки! Были совместные планы, надежды, мечты! Помню всё: как обещал забрать меня с собой, когда освободишься, как хотел взять под свою защиту, укрыть от неприятностей и жизненных бурь…

Я поступила как предательница. Перед твоим освобождением рассказала про нашу историю сестре. Она меня высмеяла, сказала, что я просто дура, что связалась с зэком, что наша семья никогда не примет уголовника…

Я испугалась, посмотрела на наши отношения её циничными глазами, и мне показалось, что она права… Знаешь, я ведь была тогда на вокзале. Видела, как ты ждёшь меня. Ты был такой бледный, с кругами под глазами, плохо одетый. Сейчас-то я понимаю, что ты не мог выглядеть по-другому сразу после освобождения…

А тогда подумала: «Вот стоит уголовник, который писал мне нежные письма под чужую диктовку и неизвестно, что у него на уме".

Прости меня за то, что так и не нашла в себе мужества, чтобы подойти к тебе и хотя бы поговорить. Я искренне сожалею об этом.

Так получилось, что совсем недавно я встретила человека, которого полюбила. И по какой-то жестокой иронии судьбы он тоже оказался бывшим зэком, оставившим в тюрьме больше десяти лет своей жизни. Я узнала об этом уже после того, как полюбила его. Он замечательный человек, он предназначен мне Судьбой. Но, впустив его в своё сердце, я одновременно впустила туда и чувство вины. Вины перед тобой.

Я больше не думаю, что все зэки пишут нежные письма женщинам под чужую диктовку. Я не думаю, что все, кто сидит или сидел в тюрьме – это конченые люди. Во всяком случае, ты был не такой. И от мысли, что моя трусость и слабость могла уничтожить в тебе остатки простых человеческих чувств, перечеркнуть в тебе веру в настоящие отношения между мужчиной и женщиной, не зависящие от обстоятельств и условностей, мне становится больно и страшно. Страшно от того, что я натворила. По-настоящему.

Прости меня, Вадик. Прости, прошу. Я очень хочу, чтобы ты был счастлив. И знаю, что не смогу быть полностью счастливой, если ты не простил меня.

Алёна."

Второе письмо

"Здравствуй, Алёна!

Странно, что мне вдруг захотелось написать тебе через несколько лет после нашей истории. Если она была, конечно, "наша история"… Иногда вспоминаю о том, как мы писали письма друг другу, как я ждал этих маленьких листочков бумаги, сверху донизу исписанных твоим мелким почерком…

Для меня это было как дыхание свободы, как весточка счастья из большого светлого мира. А недавно нашел твою фотографию в бумагах. И вспомнил тот ужасный день на вокзале, когда ты не пришла. Сначала думал: ты опаздываешь, потом волновался – не случилось ли чего. А когда понял, что ты не придёшь – как будто провалился в чёрную яму, просто перестал видеть и слышать.

Я не виню тебя, Алена, нет! На самом деле я пишу тебе, чтобы поблагодарить за то, что ты тогда не пришла.

Наверное, мне надо было пройти через все ступени отчаяния, чтобы заслужить настоящее счастье и оценить его. Долгожданная свобода отправила меня в нокаут практически в первый день. Но если бы не этот удар, я бы вряд ли выстоял и вытерпел всё то, что ждало меня впереди: отсутствие работы, жестокость родных, безденежье, непонимание, одиночество.

Да я и не выстоял. Через два месяца после освобождения поехал за город, к морю – хотел вскрыть себе вены и утопиться, дурак. И почти осуществил задуманное. Меня спасла женщина. Студентка-художница, которая писала пейзаж неподалёку. Она перевязала мне изрезанные руки куском своей туники и проговорила со мной несколько часов, не выпуская моей руки ни на минуту.

Эта женщина сейчас моя жена. И если бы ты пришла тогда ко мне на встречу, я никогда бы её не встретил и никогда бы не узнал, на что похоже настоящее счастье.

Моя история со счастливым концом. Я благодарен за это Богу, Судьбе, и тебе, Алена.

Желаю тебе большого счастья, пусть Бог хранит тебя!

Вадим".

Несколько дней письма путешествовали по российским просторам, тряслись и покачивались, двигаясь навстречу друг другу в ящиках с почтой, в синих грузовиках с логотипом «Почта России», в почтовых вагонах.

В один из дней своего путешествия, практически в канун Новогодней ночи, они встретились – неподалеку от подмосковной станции Ожерелье, где поезда, в которых они ехали, на курьерской скорости промчались друг мимо друга.

Благополучно миновав Ожерелье, два письма начали удаляться друг от друга, и больше уже никогда не встречались.

Без права на любовь

…Суд состоялся только через десять месяцев. Дело было сложное, запутанное, с большим количеством подсудимых, следствие виляло и разматывалось, как укатившийся не пойми куда клубок ниток. Поэтому никто не удивился, когда дело отправили на доследование.

Подсудимые – а всего их было восемнадцать – потихоньку привыкали к новым условиям жизни, обрастали знаниями о тюремной жизни, адаптировались. За десять месяцев следствия и месяц суда из пятнадцати женатых холостыми стали двенадцать. Трое счастливчиков, которых не бросили жёны, отчаянно цеплялись за любую возможность снизить свою роль в рассматриваемом деле, все остальные практически опустили руки.

Все, кроме Александра. Саньки, Сашки, Шурика, Сан Саныча, или просто Алекса – как звала его братва. Его жена продержалась дольше всех – десять месяцев – носила передачи, встречалась с адвокатом, поддерживала мать, писала ободряющие письма.

Когда же после первого суда стало ясно, что Алексу, судя по всему, светит пожизненное, прекрасная Елена всплакнула, поистерила неделю-другую и, не сказав последнего «прости», тихонечко подала на развод.

Если Алекс и переживал, то этого не увидел никто. Железобетонный генератор идей, а по выводам следствия ещё и организатор банды, вёл себя, как и раньше: с сонным спокойствием и напускным безразличием. Умеренно сотрудничал со следствием, давал показания, почти не глядя подписывал протоколы допросов. По утрам делал зарядку, днем размышлял о чем-то, по вечерам веселил сокамерников шутками-прибаутками. И так изо дня в день.

Всё изменилось, когда вместо старого адвоката, нанятого бывшей уже женой, к нему пришла женщина-юрист, назначенная судом. Звали её Татьяна Александровна, и была она невысокая спортивная дама лет 30-ти, с короткой мальчишеской стрижкой и пронзительными синими глазами. Их первая встреча настолько врезалась в память Алексу, что о ней стоит упомянуть отдельно.

– Давайте знакомиться, – сказала симпатичная адвокатша и протянула Алексу руку.

Этот простой жест, естественный для мужчины, почему-то ошеломил Алекса, и он на секунду замешкался, прежде чем подать руку в ответ. Её пожатие было не по-женски сильным и уверенным. Он с внезапным стыдом подумал, что уже два дня не брился.

– Меня назначили для Вашей защиты, и я собираюсь Вас защищать, – она выделила интонацией последнее слово. – С материалами дела я почти ознакомилась, но у меня остались кое-какие вопросы лично к Вам.

Сев на стул напротив Алекса, Татьяна Александровна наклонилась над своим необъятным журналом-еженедельником и перешла к делу. На ней был шерстяной брючный костюм серого цвета со строгим пиджаком, но когда она наклонялась, в вырезе розовой блузки, надетой под пиджак, угадывалась уютная ложбинка груди.

Он смотрел на неё и чувствовал, как в душе разливается спокойствие. Как будто в сердце мерно и умиротворяющее затикали домашние ходики. И это была не просто близость симпатичной женщины, которая как-то раззадоривала и одновременно размягчала после долгих месяцев переживаний и отсутствия женского общества. От неё исходила какая-то неуловимая волна спокойной уверенности и симпатии. «Как будто сердце дома», – подумал Алекс и попытался сосредоточиться на том, что говорила Татьяна.

Прощаясь, она снова протянула ему ладонь для рукопожатия и спросила, не принести ли чего на следующую встречу: сигарет, например, или шоколадку. Он с удивлением подумал, что она – первая женщина, которой он пожимает руку, вот так просто, почти по-приятельски, и вдруг ему захотелось удержать эту руку в своей как можно дольше. На какое-то мгновение он даже забыл, где находится…

С этого дня жизнь Алекса неуловимо изменилась.

Во-первых, он всегда теперь был гладко выбрит. Во-вторых, круговорот мрачных мыслей в его голове как-то поутих, уступив место робким размышлениям о том, что может у него ещё есть хоть какой-то шанс на нормальное человеческое будущее. Ну и в-третьих, симпатичная адвокатша с мужским рукопожатием как-то медленно, но верно заняла в его мыслях центровое место.

Не сразу, совсем не сразу он понял, в чем дело. А когда понял, испугался. Пожалуй, даже сильнее, чем когда его скрутили в офисе омоновцы и стало ясно, что преступная пирамида накрылась, а вместе с ней и свобода, и наполеоновские планы.

Он влюбился. Эта простая мысль не укладывалась в голове. Ей было там реально тесно. Влюбился! Да, обычное явление, миллионы людей ежедневно влюбляются в этом подлунном мире. Но только не в тюрьме, не на пороге пожизненного заключения и не в адвоката, которого государство, намеревающееся засадить тебя на полную катушку, прислало тебя же и защищать…

Несмотря на всю шокирующую безнадежность сделанного им открытия, Алекс заметно повеселел. Он всё больше шутил, вслух подбадривал сокамерников шутками-прибаутками, а про себя придумывал разные комплименты для Татьяны, некоторые из которых он даже несмело озвучивал на их встречах, почти ежедневных. Встречи становились всё теплее, а приветственно-прощальные рукопожатия всё дольше. И вот, спустя три месяца после первого знакомства, Алекс – ещё не веря в такую невероятную возможность – вдруг понял, что его чувства взаимны. А произошло это так.

Стояла глубокая осень. Единственной возможностью подышать воздухом были ежедневные получасовые прогулки по тесному дворику СИЗО. После встречи с Татьяной Алекс стал выходить во дворик ежедневно. На прогулках он отжимался, прыгал, приседал – хотелось вернуть былую физическую форму. И, видимо, вспотев на одной из таких вылазок, подхватил простуду, да такую, что уже через три дня загремел в тюремный лазарет с воспалением лёгких. Встречи с адвокатом временно приостановились. Когда наконец-то его вернули в обычную камеру, ОНА пришла на следующий же день.

Этот день и стал началом их любви. Теперь уже взаимной.

Она была взволнована, а её приветственное рукопожатие показалось ему дольше и сильнее обычного. Прежде чем приступить к работе с делом, она расспросила его о самочувствии, задав целую кучу не относящихся к делу вопросов. На его робкое "Я думал, Вы придете в санчасть…" она ответила, что несколько раз пыталась прийти, но администрация отказывала ей под надуманными предлогами. Тюремный лазарет не то место, куда любят пускать посторонних…

Слова были обычными, нейтральными, но она смотрела на него с такой нежной радостью, что у него вдруг ёкнуло сердце. "Она тоже любит меня, любит!" – пронеслась в голове неслыханно наглая, обжигающая мысль.

Через окно-зеркало на них смотрело несколько пар чужих равнодушных глаз. Разговоры не должны были прослушивать, но стопроцентной гарантии не было.

Был только один способ проверить, не обманулся ли он в своих чувствах.

– Татьяна Александровна, у Вас есть чистый лист бумаги? Я тут пока болел, составил обращение одно… мне бы записать, пока не забыл…

Она развернула к нему свой огромный журнал для записей, дала ручку и сказала: "Пишите прямо здесь, Саша". И это "Саша", впервые произнесенное ею, ещё раз заставило сердце вздрогнуть.

Он взял ручку и написал первую строчку: "Я вдруг проснулся средь тюремного кошмара…"

Она пришла домой только вечером. Поцеловала мужа дежурным поцелуем, поставила чайник и достала свои бумаги. Рукам не терпелось открыть ежедневник, поскорее прочитать, что же написал ей Саша, который вот уже несколько месяцев занимал её мысли гораздо сильнее, чем может подзащитный занимать мысли своего адвоката.

Однако она медлила. Заставляла себя терпеть. Вышла на балкон, медленно раскурила сигарету, полюбовалась на вечерний город.

– Танюша, чайник кипит! – крикнул из комнаты муж.

– Да, да, иду, – ответила она машинально и вернулась на кухню.

Насыпала в чашку кофе, залила кипятком, вдохнула горячий аромат.

И только после этого открыла страницу, исписанную ЕГО подчерком.

Это было стихотворение.

Она ещё раз глубоко вздохнула и начала читать.

«Я вдруг проснулся средь тюремного кошмара…

Луна светила сквозь решётку мне.

Юлой вращались мысли – эту кару

Бог неспроста послал на долю мне.

Летал по жизни гоночной машинкой…

Юдоль земную представлял пушинкой…

Теперь всё по-другому: дни и ночи

Едва ползут, засовами скрипя,

Бредут по кругу, душу мне мороча,

Я как во сне – не чувствую себя.

Такое чувство, будто среди ночи

Алеет моё сердце, как костёр.

Наверно, в жизнь оно прорваться хочет,

Ярлык с меня сорвать позорный «Вор»!..

"Хорошее стихотворение", – подумала Татьяна. – Но почему он написал его мне? Что он хотел им сказать? Что жалеет о том, что попал в тюрьму? Что раскаивается, страдает? Но ведь это и так понятно… Я что-то пропустила".

Она перечитала стихотворение ещё раз, потом ещё. И вдруг её пронзило, как током! Заглавные буквы, с которых начинались строчки, прочитанные сверху вниз, ясно складывались в слова, придавая стихотворению совсем другой смысл. Да, оно было о тоске лишенного свободы человека, о позднем раскаянии и сожалении об упущенном… Но ещё оно было о его чувствах к ней! "Я люблю тебя, Таня!" – оглушительно кричали ей заглавные буквы, и она теперь видела это совершенно отчётливо.

Как описать то, что было дальше? Как рассказать о немыслимом сумасшествии двух взрослых людей, вдруг оказавшихся втянутыми в воронку настоящего чувства? Как выразить обычными словами их эмоции, поток которых не могли остановить ни решётки, ни противоречивый статус «защитник-подследственный», ни явная безнадёжность их положения?

Она видела в нём красивого, дерзкого, умного мужчину – сильного, но запутавшегося и дрогнувшего под прессом навалившихся на него обстоятельств.

Он видел в ней трогательную, тонко чувствующую женщину, одевшуюся в адвокатские доспехи, чтобы спрятать свою слабость и уязвимость под униформой силы и уверенности. Она читала в его глазах невероятную нежность, желание обнять её и спрятать от всех, и её сердце застывало в отчаянии, потому что она пыталась найти хоть какую-то лазейку в материалах дела, чтобы смягчить его будущее, и не находила – ему светило пожизненное заключение.

Он научился разглядывать в умело подкрашенных глазах следы ночных слез и бессонницы, и ещё научился читать по губам те слова, которые она ему беззвучно шептала при встрече: «Доброе утро, милый», «Я скучала по тебе, очень», «Саша, Сашенька»…

Отношения осложнялись тем, что они встречались только в адвокатской комнате, которая просматривалась, и, скорее всего, ещё и прослушивалась. Как-то проявлять свои чувства было категорически нельзя. И эти внешне тщательно подавляемые чувства бушевали и сжигали их изнутри, заполняя душу болью и каким-то горьким счастьем.

Они писали друг другу письма, тихонько шептались, склоняясь над материалами дела, и их лёгкие, практически незаметные для постороннего взгляда прикосновения доводили обоих почти до исступления. Каждый раз она приносила ему какие-то мелкие подарочки, то, что можно было взять с собой не вызывая нареканий: маленькие шоколадки, конфеты, пакетики с чаем, яблоки, сигареты…

Он писал ей стихи, много стихов, почти к каждой встрече. Страстные, исступленные, горячие, искренние. Никогда раньше не подозревал он, что у него есть поэтический дар…

Через полтора месяца этих сладостно-мучительных отношений им выпала счастливая карта. Коротенькое свидание без свидетелей. Двадцать две минуты наедине, без подслушивающих и подглядывающих…

– Меня на завтра следователь вызывает, – сказал Саша ей накануне, – в прокуратуру повезут.

– Я знаю, я тоже там буду, – ответила Татьяна. – Попрошу, чтобы мне дали возможность переговорить с тобой наедине. Там есть специальные комнаты… Без аппаратуры.

И она посмотрела на него особенным взглядом.

Он сразу понял, что взгляд особенный, буквально почувствовал всеми клеточками своего тела, которые как будто разорвались на тысячи маленьких невидимых фейерверков после слова «наедине».

Следователь вызывал для закрытия дела. Следственные мероприятия были закончены, пора было передавать материалы в суд. Ещё один суд, ещё одна нервотрёпка, ещё одно выворачивание наизнанку. И, скорее всего, приговор, на этот раз окончательный. И он уже не увидит Её так близко. Может быть, вообще никогда уже не увидит…

Но до этого у них будет свидание. Наедине. Боже, как она это сказала! Ни одна кровинка в лице не дрогнула! Какая женщина! И это «наедине» будет завтра!

Это была его первая и последняя ночь в СИЗО, во время которой он так и не смог уснуть. Даже в самые худшие и отвратительные дни, когда хотелось наложить на себя руки от роковой безысходности и отвращения к этим стенам, сон всегда являлся к нему утешительным спасением и средством забвения, помогавшим на утро взглянуть на ситуацию чуть-чуть по-другому…

Но в эту ночь, ночь «накануне», он так и не смог заснуть. Лежал с закрытыми глазами и представлял, как пройдет это их первое и, вполне вероятно, единственное «наедине»…

И вот наступило утро этого особенного дня. С самого начала день пошёл не так.

Сначала почти на час опоздал конвой. Ещё полчаса было потеряно на оформление передачи подследственных под юрисдикцию прокуратуры. Следующая досадная задержка произошла у здания прокуратуры, где собралось с десяток журналистов, жаждущих поснимать обвиняемых по громкому делу и получить парочку свежих пикантных комментариев. Начальник конвоя минут пятнадцать переговаривался с кем-то по рации, после чего дал водителю команду ехать к другому входу в здание. Всё это время внутри у Алекса клокотал вулкан эмоций, выдаваемых только каплями пота на лбу и едва слышным поскрипыванием зубов.

Следователь продержал его почти два часа. За это время были просмотрены документы только по двум эпизодам из шести… Эти два часа показались Алексу вечностью. Было странное ощущение, что время разбухло, как напитавшаяся пылью вата, и тянется чудовищно, нечеловечески, нереально медленно. В конце концов, следователь сдался и сказал: «На сегодня всё. У Вас ещё будет встреча с Вашим адвокатом. Мы задержались, поэтому более детально вы с ней сможете обсудить материалы следствия в СИЗО». Алексу показалось, что у него с минуты на минуту закипит кровь, настолько невыносимым стало это затянувшееся ожидание.

Конвойный отвёл его в небольшую пустую комнатку с зарешеченным окном, с одиноким столом посередине и несколькими стульями вокруг. Александр стоял посреди комнаты и ждал, переминаясь с ноги на ногу.

Ровно через минуту в коридоре послышался приближающийся перестук каблучков. Его сердце мгновенно перестроилось на этот стремительный неровный ритм.

«Снимите с него наручники», – повелительно сказал такой знакомый, любимый голос. На пороге стояла Татьяна. Конвойный снял с Алекса наручники и вышел. Татьяна закрыла дверь на ключ и шагнула к нему навстречу.

С этой секунды медленное тягучее время вдруг встрепенулось и понеслось как безумное, взрывая мозг, ускоряя сердцебиение до несовместимого с жизнью ритма, ломая стрелки в часах…

Воспоминания о том, что произошло дальше, отложились у Алекса в памяти хаотично и сумбурно, как обрывки какого-то старого фильма. Вот они целуются, как безумные, лихорадочно обнимая друг друга… Вот он гладит её обнаженную грудь, сходя с ума от долгожданного ощущения тёплой упругости у него в ладонях… Вот её руки гладят его тело – сильно, быстро, жадно… «Она в любви такая же, как в своём рукопожатии», – проносится где-то далеко смутная мысль, и всё снова погружается в туман чувственных прикосновений… Вот он жадно целует её, везде, где успевает увидеть полоску загорелой кожи…

Сколько это продолжалось они не смогли бы сказать. Минуту? Час? День? Вечность? Они не сказали друг другу ни слова, не проронили почти ни звука, любили друг друга молча, не тратя время на ненужные слова, которых уже достаточно было сказано и написано друг другу… Две измученные запретной любовью души встретились и впились друг в друга, танцуя какой-то неподвластный логике танец страсти.

А между тем в дверь стучали. И уже достаточно долго.

– Татьяна Александровна, Татьяна Александровна, у вас там всё в порядке? Откройте, уже всех на отправку собрали, больше нет времени…

Они насилу вернулись в реальность. Cамым трудным было оторваться друг от друга. Но выбора не было. Кое-как за несколько секунд приведя в порядок платье, Татьяна повернула ключ в замке, открыла дверь и, отвернувшись от конвойного, сказала в его сторону чужим безжизненным голосом: «Выводите».

На большее у неё не хватило сил. Она так и стояла спиной к двери, когда он проходил мимо, на мгновение ещё раз погрузившись в дурманящую волну её запаха. Она даже не посмотрела в его сторону. Просто из чувства самосохранения, которое под страхом смерти требовало держать себя в руках.

Выходя, он бросил взгляд на настенные часы. Они провели вместе 22 минуты. Всего двадцать две! Просто ничто, мгновение, миг…

И именно этот миг привёл их к катастрофе, разразившейся через два дня. Как знать, не будь этого безумного свидания, этого невероятного по силе взрыва чувственности, возможно, их любовь не привела бы к таким жестоким последствиям…

Следующая встреча состоялась через два дня, в СИЗО. Она пришла с материалами по двум главным эпизодам, которые составляли основу обвинения. До суда оставался месяц, надо было готовиться, однако обсуждать протоколы не было ни сил, ни желания.

Они сидели друг напротив друга, склонясь над папкой с документами, и молчали. Он тихонько поглаживал её ладонь, прикрыв её страницей какого-то протокола, она смотрела ему в глаза…

Несколько вечностей спустя она отняла руку, чтобы уже через секунду вернуть её обратно и вложить в его пальцы записку. «Я написала тебе стихи, впервые в жизни», – сказала она беззвучно, одними губами.

Он понял, и в его сердце запульсировала безграничная нежность, которой не хватало места внутри – она изливалась из глаз, заставляла дрожать руки, растягивала губы в ласкающей мягкой улыбке…

«Она написала…мне…» – душа ликовала и пела что-то неуловимое, непонятное, невообразимое. Никогда ещё ни одна женщина не писала ему стихи, ни одна из его многочисленных любовей, подружек и жён.

Когда его уводили из адвокатского кабинета, он был счастлив. По-настоящему. Но судьбе было угодно низринуть его в грязную зловонную яму отчаяния именно в эту минуту счастья, именно тогда, когда тюремные стены вокруг него раздвинулись, и его Душа наконец-то осознала невероятную красоту мироздания…

Милицейская смена, дежурившая в тот день в СИЗО, отличалась особой дотошностью. И надо же было такому случиться, что сержант из этой смены вдруг заметил в руке у Алекса тонко свёрнутую бумажку. А поскольку тот витал в облаках и не был готов к неожиданной агрессии, то даже не успел понять, что произошло. А произошла катастрофа: бумажка оказалась в руках у ловкого сержанта.

За долю мгновения Алекс осознал возможные последствия и с криком «Ах ты, сука!» бросился на парня в форме.

Его скрутили, несмотря на его бешеное сопротивление, затолкали в карцер и, прежде чем захлопнуть дверь, надавали приличных пинков. Что он чувствовал в тот день, вечер и ночь, нам лучше не знать.

На следующий день Татьяну вызвал к себе председатель коллегии адвокатов, в которой она работала и начал расспрашивать, как продвигаются дела по выстраиванию линии защиты обвиняемого по громкому делу.

– Вы же понимаете, Татьяна Александровна, дело получило широкий общественный резонанс, уже под три десятка журналистов получили аккредитацию на освещение судебных заседаний… Из любой ерунды они готовы будут раздуть сенсацию, а уж при малейшей оплошности нас просто размажут. Репутация всей нашей коллегии поставлена на карту этим делом, так сказать…

Татьяна внимательно смотрела на лысоватого юриста с седыми висками, который мерно ходил по кабинету туда-сюда, и не могла понять, к чему он клонит.

– У нас всё более-менее нормально, ситуация, конечно, у Александра заведомо проигрышная, но думаю, нам с ним удалось найти несколько новых смягчающих обстоятельств, которые я собираюсь огласить на слушании…

– Что ж, неплохо, – продолжил председатель. – Смягчающие обстоятельства – это очень даже неплохо. Только смотря какие… Как вы, например, считаете, романтическая любовь за решёткой – это смягчающее обстоятельство? А? Мне кажется, на каких-нибудь сентиментальных присяжных подобная история вполне могла бы подействовать…

– Вы это сейчас о чём? – у Татьяны перехватило дыхание.

– Ну вот хоть об этом… – председатель театрально откашлялся и произнёс с демонстративными сценическими завываниями:

«Я грешная сегодня, я шальная,

Забывшая про стыд и предрассудки,

И жаждущая страстно той минутки,

Когда забудусь, твоё тело обнимая…»

– Каково, а?! – продолжил он уже своим обычным голосом. – Просто Петрарка и Лаура, только за тюремными решётками.

У Татьяны кровь отлила от лица. Комната вокруг куда-то поплыла, в горле пересохло, а кто-то нехороший и злой вонзил прямо в сердце раскалённую иглу. Откуда-то из внешнего мира раздавались бессмысленные слова, никак не желающие складываться в осмысленные фразы:

– Надеюсь, вы понимаете, Татьяна Александровна, что ваше поведение недостойно звания юриста. У вас только один вариант выйти без потерь из этой истории – положить удостоверение адвоката мне на стол, прямо сегодня… Если же у вас нет такого желания, я завтра же соберу коллегию адвокатов, и мы всем коллективом все вместе обсудим сильные и слабые стороны вашего литературного таланта. Вы меня должны благодарить, за то, что я не стал раздувать скандал из этой дурно пахнущей истории… У начальника СИЗО прямо руки чесались обнародовать ваше творение…

Голос говорил что-то ещё, но она уже не слушала. Встала со стула, стараясь двигаться как можно аккуратнее, достала из сумочки адвокатское удостоверение, положила его на краешек стола и медленно вышла из кабинета…

Дальнейшие события гораздо менее интересны, чем наша история. Татьяна покинула коллегию адвокатов, и знакомые надолго потеряли её из виду. Александр от нового защитника отказался и на суде защищал себя сам – иногда не совсем грамотно, иногда слишком эмоционально. Он получил пожизненный срок.

Про любовную историю адвоката и подзащитного в СИЗО какое-то время ходили разные слухи и истории, одна невероятнее другой, но через пару месяцев они приелись и подзабылись, вытесненные другими тюремными происшествиями и новостями.

…Прошло несколько месяцев. Александр привыкал к жизни в зоне, обживался, обустраивался. Однажды он взял в тюремной библиотеке Библию и всё чаще заглядывал в неё, читая небольшими отрывками. Это чтение помогало ему не свихнуться, в какой-то степени примиряло со страшной правдой, с жизнью без будущего. Ему никто не писал, никто не присылал посылки. Родители давно умерли, жена сбежала ещё после первого суда, друзей никогда и не было настоящих… Ждать весточки было неоткуда.

Но однажды ему принесли письмо.

В письме лежал сложенный пополам листок в клеточку, как будто вырванный из школьной тетрадки. А на нём мелким бисерным почерком было написано стихотворение.

…Я грешная сегодня, я шальная,

Забывшая про стыд и предрассудки,

И жаждущая страстно той минутки,

Когда забудусь, твоё тело обнимая.

Не те себя навязывали мне,

Я не хочу их, мне чужих не надо!

Глаза закрою и тебя представлю рядом…

Любимый, мне плевать, что ты в тюрьме!

Не только с телом – я с душой твоей сольюсь!

От этого совсем срывает крышу…

Не говори мне «тише» – пусть услышат!

Как я люблю тебя! Как жарко отдаюсь!

Решеткам и ментам не запретить

Тебя хотеть, тебя желать, тебя любить…

Александр посмотрел на конверт, в котором пришло письмо. Конверт был с обратным адресом. Но это уже совсем другая история…

Лекарь

Жека готовился «откинуться». До долгожданной свободы оставалось две недели. Всего каких-то четырнадцать дней! И в эти последние дни он просто не знал, куда себя деть от нетерпения. Причина была не только в приближении долгожданного мига свободы. И даже не столько в ней. Причина была в Миле, потому что Мила обещала за ним приехать. Так сказать, самолично встретить его прямо у тюремных ворот.

Ах, Мила!.. Очаровательная, стильная, веселая и совершенно безбашенная в любви. Да, да, у них без всяких сомнений была любовь! Все те полтора года, пока он сидел в тюрьме, она писала ему по 2-3 письма в неделю. И посылки посылала. И передачи. И гнёздышко дома обустраивала в ожидании его возвращения. И романов ни с кем не крутила, ждала честно. Он это точно знал – был рядом с ней один верный человечек, который вёл «дневник наблюдений» и периодически Жеке обстановку докладывал.

Вот только на свидания Мила не приезжала. Категорически и в резкой форме отказывалась от всех Жекиных приглашений. «Ни ногой, говорит, в тюрьму. Меня от одного вида тюремных стен выворачивает. Уж лучше полтора года потерпеть в разлуке, зато как потом при встрече оторвёмся! Ждут же некоторые парней из армии, и ничего дожидаются. И подольше, бывает, ждать приходится. И вообще, чем дольше терпишь, говорит, тем больше кайфа». Такая вот своеобразная женщина была эта Мила.

А уж как Жека её любил! Словами не передать. Писал письма, конечно. Во сне видел. Мечтал так, что от фантазий ноги подкашивались. К концу первого полугодия отсидки даже стихи начал писать, чего отродясь не бывало… И вот до долгожданной встречи осталось всего 2 недели, каких-то 14 дней. Жека уже вовсю прокручивал в мыслях красивый видеоролик, в котором Мила в нарядном платье бросалась ему навстречу прямо у тюремных ворот и припадала к его губам в жадном поцелуе, как вдруг случилось самое настоящее ЧП.

Соседу по бараку где-то удалось раздобыть пару бутылок самогонки к своему дню рождения, и он устроил небольшой сабантуйчик «для своих», в число которых входил и Жека. И всё бы ничего, только кое-кто слегка перебрал на «вечеринке» и затеял потасовку, и Жека как-то неожиданно для себя оказался в её эпицентре. Из потасовки все вышли живыми и почти невредимыми – кто с синяками, кто с царапинами, кто с ушибами. А вот Жеке по закону подлости крупно не повезло – ему порвали нижнюю губу. В самом прямом, некрасивом, кровавом смысле. И что самое обидное – совершенно незаслуженно. Просто тупо и неудачно попал под горячую руку одному из самых активных дебоширов...

На утро губа нестерпимо болела, надорванный кусок плоти кровоточил и уродливо полувисел-полулежал на подбородке. Но самым ужасным была охватившая Жеку паника – как он предстанет перед своей Милой таким уродцем?! Какая вообще может быть речь о нежностях с таким квазимодой?! Картинки со страстным поцелуем после долгой разлуки мгновенно трансформировались в Жекином воображении в нечто-то невообразимое. Вот нарядная Мила бросается к нему навстречу и… отшатывается в испуге и отвращении, увидев его изуродованный рот. Ужас!...

В таком отчаянном положении Жека оказался впервые. Кое-как смыв засохшую кровь сразу после утренней проверки он побежал к лагерному фельдшеру. Тот посмотрел на Жеку, повздыхал, поцокал и сказал:

- Парень, ты знаешь что? Ты себе губу пластырем залепи, авось срастется как-нибудь. А потом выйдешь, тебе какие-нибудь нормальные врачи всё красивенько перешьют… если денег у тебя, конечно, на это хватит. А я тебе ничем не помогу, уж ты не обессудь

Жека вернулся в свой барак совершенно убитый. Губа нестерпимо болела, на душе было отвратительно, и не было никакого понятия о том, что делать дальше. И тут один симпатизирующий ему парнишка вдруг подал идею.

- Чё загрустил, Жека? Губа болит? Дак ты сходил бы к дяде Толе, может он тебе чего наколдует?..

Жека аж подпрыгнул. Дядя Толя! Как же он не подумал о нём сразу! Может, и правда, чем поможет, ведь у него же золотые руки!!!

Дядя Толя был местным знахарем-самоучкой, который и вывихи вправлял, и правильный диагноз по глазам определял, и даже камни из почек мог вывести – случалось и такое. На зоне он был давно, сидел за двойное убийство, к медицине никогда никакого отношения не имел. Лечить людей начал уже за решёткой. Сам удивлялся своим внезапно проявившимся способностям, даже пытался отмахнуться от них, но народ каким-то чудесным образом в одночасье узнал о его целительстве и потянулся вереницей…

Дядя Толя напрямую никому в помощи не отказывал, но лечил не всех. Если честно, то Жека даже не был уверен, что дядя Толя с ним вообще разговаривать будет, не то что помогать возьмётся. Но надежда, внезапно шевельнувшаяся в сердце, требовала немедленных действий. И Жека пошел сдаваться на милость сурового тюремного знахаря.

Дядя Толя внимательно разглядывал Жекину губу, рассеянно слушая его невнятные объяснения и скептически хмурясь. Когда Жека завершил свою отчаянную речь рассказом о скором освобождении и встрече с Милой, дядя Толя стряхнул с себя оцепенение и наконец-то заговорил.

- Вот что, браток, - сказал он, - Давай дуй в свой барак, узнай, осталась ли у именинника самогонка. И тащи сюда всю, какая есть. Быстро.

Жеку как ветром сдуло. На его счастье нужной жидкости нашлось аж почти пол-литра. Когда он с тщательно спрятанным в штанине бутыльком вернулся в камору к дяде Толе, тот уже прокаливал иглу на свече. На столике у него мерцала какая-то допотопная склянка с одеколоном, лежали две катушки разных ниток и несколько застиранных клочков марли.

- Это…это всё для чего? Что делать будем?, - вдруг одеревеневшими от страха губами спросил Жека.

Дядя Толя бросил на него быстрый внимательный взгляд и ответил спокойно:

- Что делать-то будем? Ты пить, а я шить. Принёс?

Жека кивнул.

- Ну пей, что смотришь на меня как пенёк с глазами?

Жека достал бутылек и выпил. Всё, что в нём было. Потом уселся на лавку, которая стояла у стены, и стал молча смотреть, как дядя Толя неторопливо готовится к операции. Лекарь смочил все клочья марли одеколоном, одним промочил Жекину губу, от чего тот дёрнулся, потому как влажная марля нестерпимо обожгла губу, вторым куском протер себе руки, а третьим иголку со вдетой в неё поблескивающей ниткой.

- Ну, держись, браток, будет больно. Терпи. Когда всё закончится – станешь таким красавчиком, что ни в сказке сказать...

… Операция длилась около часа. Дело продвигалось медленно, потому что разрыв был рваный, и дяде Толе пришлось каждый стежок делать максимально тщательно, каждый раз завязывая нитку на отдельный узелок. К концу этого часа измученный Жека, совершенно очумевший от самогонки и боли, встал наконец со скамьи и пошатываясь пошел к выходу.

Не менее измученный дядя Толя прижал проодеколоненный кусок марли к Жекиной губе и сказал ему вслед:

- Ты вот что… Сходи ещё раз в санчасть. Попроси, чтобы пенициллина вкололи…или другого какого антибиотика. Зарастёт твоя губа, зашил я аккуратно, теперь главное – чтобы воспаление не началось, чтоб не загноилось, обязательно зайди в санчасть. Всеми правдами и неправдами выпроси хоть пару уколов...

*****

... Прошло несколько месяцев. Дядя Толя сидел в своей каморке, паял. На зоне он был электриком, причем востребованным и уважаемым, у него даже была своя каморка – отдельный закуток со столом и стулом, типа «для дежурств». В этой каморке он и принимал своих «пациентов» в свободное от электрических дел время. И вот сидел он, паял, и размышлял о превратностях судьбы, которая превратила его из главного энергетика крупного предприятия в лагерного электрика.

Поток его мыслей тек плавно и неспешно, аккуратно обходя острые моменты, вызывающие ненужные эмоции. Но додумать свои мысли дяде Толе так и не удалось – их прервало дребезжание старенького телефонного аппарата на столе, по которому обычно звонило лагерное начальство. Он снял трубку и услышал женский голос:

- Анатолий Михалыч? («Так спросила, как будто тут ещё кто-то может ответить» - подумал про себя дядя Толя) Зайдите в контору, Вам тут письмо пришло. Заказное. И трубку повесили. Он даже ответить не успел. Да и чего отвечать? Спрашивать «от кого»? Приходи и увидишь.

Внутри зашевелилось что-то похожее на любопытство. Кто бы мог прислать ему письмо? Детей и жены давно нет на свете, писать некому. Собственно из-за этого он и «сел» так надолго, заживо похоронив себя за тюремными стенами. Прихлопнул в отчаянии двух типов, которых считал виновными в гибели семьи… Родители умерли ещё до этих страшных событий. Брат жил за границей и связь с ним не поддерживал. Друзья давно забыли. Был, правда, один, который не забыл, но он писал только два раза в год - к новому году и ко дню рождения… Может, он что-то прислал?.. Других вариантов всё-равно не было.

В конторе дяде Толе выдали пухлый распечатанный конверт. Обратный адрес был незнакомым – какой-то городок в Тульской области. Он не спеша вернулся к себе и только тогда заглянул внутрь.

В конверте лежали две цветных фотографии. На одной красивый смеющийся блондин держал на руках яркую синеглазую девушку в обтягивающем свадебном платье с глубоким вырезом. Их окружала нарядная толпа, какой-то парнишка на переднем плане открывал шампанское.

На второй фотографии красивая парочка замерла в поцелуе. Фотограф выбрал очень необычный ракурс, сняв молодожёнов чуть сверху, и слегка затуманив задний фон. На фотографии было ясно видно, что, даже целуясь, они не перестали улыбаться. От фотографии исходило невероятное тепло, какая-то неуловимая аура счастья и любви.

Дядя Толя перевернул фотку и прочел:

«Дядя Толя! Спасибо тебе за помощь! Ты оказался прав – я стал красавчиком. А главное – мы с Милой теперь вместе. Спасибо, спасибо, спасибо! Пожалуйста, когда освободишься – приезжай к нам в гости. Мила очень хочет с тобой познакомиться! Жека»

На обороте второй фотографии стояла дата свадьбы и адрес новоиспеченного семейства. Дядя Толя почувствовал, как что-то ёкнуло в сердце и как будто даже защекотало в носу. Пять лет "знахарства" не были щедры на благодарность...

Ещё раз всмотревшись в фотографию с целующейся парой, он неожиданно вздрогнул: на счастливый свадебный поцелуй вдруг упала крупная солёная капля...

Русалка

Русалка появилась в столовке всего пару месяцев назад, но уже стала местной достопримечательностью. Она встречала всех входящих загадочной улыбкой на большеглазом деревянном лице, выражение которого говорило «знаю-знаю, я всё про вас знаю». Руки, хвост и чешуя были мастерски вырезаны из обычной липы, а волосы были слегка подкрашены зеленкой. Однако лучше всего «скульптору» удались округлости и выпуклости. От постоянных прикосновения сотен скучающих рук русалочьи грудь и бедра блестели словно смазанные полиролем.

Автор Русалки – Толик Деревянный – был известен всей зоне благодаря своим золотым рукам. В колонии у него неожиданно открылся талант – умение работать с деревом. С его появлением столовка в ИК начала украшаться невероятными резными фигурами – были тут и улыбчивые подсолнухи, и бегущий олень, и почти живые переплетающиеся змеи, и пиратский фрегат в полстены, и вот теперь девушка с рыбьим хвостом, особо полюбившаяся «контингенту».

Толику было слегка за двадцать, в колонии он был уже два года, а до этого провел год в СИЗО. Посадили его за пьяную драку в кафе, в которой он убил армянина. Из-за чего завязалась потасовка, никто не знал, да особо и не интересовался – у каждого здесь были свои истории и свои скелеты в шкафу. Единственный, кому удалось разговорить Деревянного, был Марат Бочка – столовский завхоз, который неофициально ведал всеми харчами. Именно их приятельство и положило начало превращению столовки в «зоновский «лувр», как теперь с иронией называли местный общепит опера. Именно Марат, привечая и подкармливая народного умельца, вытянул из Деревянного его грустную и по-своему типичную историю.

Вот и сегодня они сидели на заднем дворе, смолили «трофейные» сигареты и неспешно трепались о том, о сём. Незаметно разговор свернул к теме слабого пола, столь любимой в чисто мужском обществе.

- Как там твоя Настя? Написала тебе хоть раз? – поинтересовался Марат, лукаво поблескивая карим глазом из-под нависающих густых бровей.

- Шутишь? – усмехнулся Деревянный. - Небось, и забыла уже, что я такой есть на белом свете.

- А ничего, что ты из-за неё человека грохнул? – развил тему Бочка.

- Дак я ж не жизнь ей спасал. Кавалера лишил выгодного… Хотя и не хотел, чтоб так вышло…

- Дружище, да ты никак защищаешь её? И это после того, как она тебе в душу плюнула? – Марат осуждающе покачал косматой головой.

Деревянный пожал плечами и надолго замолчал, прокручивая в голове кинофильм про свою недолгую жизнь. С восемнадцати лет встречался с девчонкой из своего поселка, любил её без памяти, летом чуть не каждое утро букеты ей в распахнутое окно подбрасывал... Красивая, ладная, голубоглазая, с гладким горячим телом – как у отполированной руками зеков деревянной русалки… В девятнадцать Толика в армию забрали, в зенитные войска. Мать рыдала и уговаривала батю «выкупить у Родины» единственного сыночка, но тот, насупив брови, твердил как заведенный:

- Пусть служит, мужиком хоть станет.

- Все так и получилось, - с усмешкой думал Толик. - Стал «мужиком» - только не в армии, а на зоне…

За батю стоило сказать отдельно. Сколько Толик себя помнил, отец был одержим идеей разбогатеть. Раньше ему это не особо удавалось, но последние несколько лет дела шли в гору – батёк устроился на мясокомбинат заготовителем скота и не прогадал. Ездил с помощником по окрестным селам и деревням и сбивал цену сельчанам на коров и свиней, на вольных травках взращенных, собственными ручками вскормленных. Сначала осторожно, потом всё смелее и наглее обводил вокруг пальца хозяев закупаемого скота и из каждой поездки привозил пачки денег, которые сразу обменивал на доллары и припрятывал. В семейный котел попадали крохи, практически весь навар шёл в «кубышку».

Так и жили до призыва. Толик работал на том же мясокомбинате грузчиком, и все деньги тратил на ненаглядную Настю. Мать зарабатывала шитьем. Отец вечно пропадал в командировках, а когда бывал дома – лежал на своей кровати и мысленно подсчитывал сбережения.

Служил Толик спокойно, даже можно сказать весело – ребята подобрались как по заказу – добродушные увальни, обошлось без дедовщины. Но дослужить спокойно не удалось. Когда до дембеля оставалось чуть больше двух месяцев от матери пришло письмо, в котором среди прочих новостей она сообщала, что Настя его уже месяц как не заходит и вообще спуталась с каким-то кавказцем. Толик психовал и не находил себе места. В последнее время Настя действительно звонила всё реже, а смски от неё становились всё суше и короче. В последний месяц службы он не получил ни одной, а её номер перестал отвечать.

Домой Толик ехал с тяжелым сердцем. Узнать, где найти Настю не составило особого труда. Кафе «Арагви» на окраине райцентра считалось в посёлке чем-то вроде эпицентра разврата и в то же время местом встречи местного полусветского общества.

В день своего приезда домой, заняв у матери денег, и надев купленные ею же костюм и новую рубашку, Толик взял такси и поехал в «Арагви». Добираться в «эпицентр разврата» на маршрутке ему показалось как то не комильфо.

«Арагви» встретило Толика запахами дыма, ткемали и подгоревшего мяса. Заняв позицию за столиком в углу, мрачный дембель заказал «стописят» водки с шашлыком и приготовился к наблюдению. Впрочем, долго ждать не пришлось – где-то через час в кафе ввалилась веселая компания, в которой и была его Настя. В коротком белом платье, в красных туфлях на шпильке, с платинового цвета каре и ярко накрашенными губами она казалась дешёвой пародией на Мэрилин Монро. «Ну вот, ещё и волосы остригла», подумал Толик, и это почему-то показалось ему самым обидным. Он схватил проходящую мимо официантку за край передника и попросил «повторить» водку.

За столиком с Настей сидела ещё одна девчушка, похожая на неё как сестра, и два солидных армянина, заметно старше своих спутниц. Один из них с хозяйским видом лапал Настю, а та громко смеялась, закидывая голову назад и широко раскрывая рот. Толик наблюдал за картиной чужого веселья с растущим возмущением. Его раздирали противоречивые чувства. Подойти и ударить армяна в глаз? Вылить на изменницу графин с соком? Крикнуть через весь зал «шлюха!» и гордо уйти? Он не знал, что ему делать, и потому сидел и пил водку.

И тут начались танцы…

- Ну ты чего пригорюнился, Деревянный? – раздался откуда-то сверху зычный голос.

Толик вздрогнул. Прямо над ним возвышался Марат Бочка и смотрел на него грустным понимающим взглядом.

- Не кисни, дружище. Жизнь продолжается, - сказал он без особой, впрочем, задушевности. – Вон, из воспитательного отдела просили, чтобы ты им герб ФСИН вырезал. Обещали тебе пару поощрений за него сгоношить. Ты обмозгуй пока, а я пойду выдам поварам продуктовку к ужину.

Бочка ушёл походкой бывалого морского волка, слегка покачиваясь на коротких крепких ногах. А Толик, оставшись один, снова перенёсся с залитого солнцем столовского дворика в задымленный шумный зал «Арагви».

Танцы стали для Толика ударом ниже пояса. Настя прижималась к своему кавалеру и крутила бедрами так, что короткое белое платье то и дело задиралось. Мужчина то что-то искал у неё на спине ладонью, то хватал за ягодицы. У Толика невыносимо першило в горле. Бросив на скатерть материны деньги, он поднялся и пошел к выходу. Так бы и ушел, но подвело предательское желание оглянуться. Такое невыносимое, что он остановился и оглянулся, поймав случайный Настин взгляд.

В этом взгляде отразилось всё – всё, чего он ждал и чего не ждал. И радость узнавания, и испуг, и раздражение и даже какая-то вызывающая гордость – мол, смотри, какая я стала, и как меня хотят! Этот взгляд развернул Толика на сто восемьдесят градусов и направил обратно к столу, где лежали остатки его недоеденного шашлыка.

Не отдавая отчета, Толик взял с шашлычной тарелки сочный печёный помидор и что было сил запустил в бесстыжую фигурку в белом платье, вызывающе мельтешащую в лучах цветомузыки. Помидор смачно шлёпнул предательницу по спине, оставив на белой ткани мокрое красное пятно, похожее на кровь.

От неожиданности Настя вскрикнула и непроизвольно оттолкнула от себя партнера. Тот оглянулся и обвел глазами зал, мгновенно наткнувшись взглядом на окаменевшую фигуру в новом костюмчике. Толик в упор смотрел на испачканную помидором Настю и её взбешенного любовника, и они казались ему героями какой-то дешёвой киношной мелодрамы. Воздух вокруг него сгустился, всё внезапно замедлилось, и даже зажигательная восточная музыка зазвучала тягуче и душераздирающе как похоронный марш.

А через секунду началась драка. Толик помнил лишь обрывки. Били его, бил он, музыка всё играла и играла, визжали женщины... А потом кто-то принес с кухни большой нож для резки мяса и зачем-то вложил его в руку Настиного хахаля. Разгоряченный дракой тот взмахнул ножом, разрезал Толику рукав и больно обжег руку. Толик скинул оцепенение и словно зверь, почуявший запах крови, завыл во весь голос. Растолкав противников, он схватил стул, размахнулся и со всей дури шибанул армянина по голове. Тот отлетел к стене, стукнулся об неё головой, обмяк и упал. Через два дня он умер в реанимации.

Толик тяжко вздохнул. Эх, если бы не этот нож! И кто только его принёс?!

Вот так прямо из армии Толик попал в СИЗО. Пару раз к нему на свидания приходила мать. Жаловалась, что батя не даёт денег, чтобы «откупить» сынка. Вроде как пострадавшая сторона пробашляла следователя, чтобы нож из дела исчез – мол, Толик не защищался, а только нападал. И вообще, его никто не бил – дрался только он. Толик не верил, но к суду в материалах дела почему-то действительно никакого ножа не оказалось. В итоге дали на полную катушку – одиннадцать лет…

Отец на суд не пришел. Мать снова плакала, обещала, что найдет батину «заначку», в которой уже не меньше двадцати тысяч «зеленых», и подмажет «где надо», чтобы дело пересмотрели. Толик поверил, написал апелляцию, но ему отказали. «Не нашла мать заначку», подумал он тогда с каким-то горьким безразличием и доверился судьбе.

Какое-то время обживался в ИК, потом надеялся, что отец смягчится и распечатает-таки свою кубышку ради единственного сына. Тем более, что мать его, по ходу, постоянно пилила по этому поводу. Но в ответ слышала только одно: «сам виноват», да «посидит – умнее станет». А полгода назад и эта надежда рухнула – умер батя.

Подвело сердце. Оказалось, что все сбережения свои долларовые батя в матрас прятал. Пачку за пачкой, ряд за рядом заполнял матрас американской валютой, выкрученной при обсчёте сельского населения. Матери и невдомек было, где искать надо. Год за годом собирал своё состояние батя, отвечая на все её денежные просьбы отказом. А тут под новый год решил видимо пересчитать своё богатство, распорол матрас, а вместо долларов из него бумажная труха посыпалась – крысы все деньги съели. Только последняя пачка и осталась – пять бумажек по сто долларов. Схватился старик за сердце и сполз на пол... Там его мать и нашла – на полу у кровати, рядом с распоротым матрасом и трухой. На пятьсот долларов и похоронила.

В свете грядущих восьми лет отсидки загрустил Толик. Но потом взял в руки самодельный нож-резак и начал веточки бесхозные по зоне подбирать. Раз его с этим резаком застукали, но как увидели, какую он красоту делает – выбили у начальника ИК разрешение на работы по дереву, местечко в мастерских слесарных выделили и даже инструментом при оказии снабдили. С тех пор превратился он из Толика в «Деревянного»; с утра до вечера просиживал в своем кильдимчике, всё что-то стругал, выпиливал, резал и ваял.

А однажды Бочка ему кусок бревна откуда-то притащил. Из него-то и появилась знаменитая Русалка, полюбившаяся всей зоне как родная. Как пошучивал Марат, «умелые руки из любого бревна горячую бабу сделают».

Вспомнив эту присказку, Деревянный улыбнулся, скинул грусть, как упавший на голову случайный листок, и пошел искать подходящую плашку, чтобы сделать герб для воспитательного отдела.

Два поощрения на дороге не валялись.

Весточка

Церквушка в зоне появилась год назад и потихоньку обросла "прихожанами". Антошин в их число не входил. И не то чтобы он был совсем неверующий, просто не считал, что ему есть в чём каяться. Даже учитывая, где и за что находится.

"Ну а что, - говорил он себе, слушая как церковный колокол призывает уголовную паству на службу, - я за свои грехи срок мотаю. Так что уже, считай, наказан..." Так и пропускал мимо ушей ежедневные призывы церковного колокола.

И вдруг однажды был кем-то замечен в храме, где простоял у иконы Божьей Матери, пока свеча в руке не погасла. Бывалые богомольцы отметили его присутствие, но не удивились - на их глазах и не таких отпетых жизнь к покаянию приводила…

После вечерней службы Антошин вернулся в барак какой-то подавленный и молчаливый, хотя обычно за словом в карман не лез, по шоферской привычке сопровождая любую беседу шутками-прибаутками.

- Слышь, Кандидыч, - обратился он к соседу по шконке, чья постель была прямо над Антошиным, загораживая его мыслям прямой ход в небеса, - угостил бы сигаретой...

Кандидыч, который был лет на десять младше Антошина и неизвестно за что получил своё прозвище, удивлённо вскинул глаза - Антошин не курил. Во всяком случае, за годы отсидки с сигаретой замечен не был.

Жизнь в бараке диктовала свои законы, и проявлять открытое любопытство тут было не принято.

- Ну пойдем покурим, - отозвался Кандидыч, не показывая удивления, и спрыгнул на пол.

Они вышли на морозный февральский воздух. Кандидыч вытащил из кармана штанов мятую пачку и щелкнул по ней двумя пальцами, мастерски вытолкнув наружу сигарет, ровно наполовину.

Антошин задумчиво взялся за фильтр, вытащил сигарету, медленно прикурил, затянулся.

- Лет семь уже не курю, - сказал он и сделал паузу.

Кандидыч не ответил. Рассудил, что если Антошин вдруг закурил, значит есть из-за чего. Захочет, расскажет без ненужных расспросов. Да и холодновато было рот открывать.

Антошину, впрочем, холод не мешал.

- Письмо вчера от сеструхи получил. Про одну общую знакомую мне написала, про Олю... Я даже сначала не понял, что за Оля такая. А когда понял, обалдел, брат.

Он задумчиво затянулся и так же неспешно выдохнул густую струйку дыма, смешанную с паром. И снова заговорил, не дожидаясь ответа Кандидыча.

- Я тогда из армии пришел. Ну и загудели мы с пацанами на неделю. В один из дней ко мне зашла одноклассница Танюшка, с младшей сестренкой Олей. С Танькой мы дружили до армии - не то, чтобы встречались, а именно дружили, так, по-соседски, она через два дома от меня жила.

Оля совсем девчонкой была, когда я в армию уходил, такой смешной глазастой пацанкой... А тут стоит девчушка, губки пухлые как у куклы, глазищи синие, щечки розовые... Хорошенькая, сил нет. Я прямо обалдел!.. Ну, давай их конечно за стол усаживать, вина наливать. Танька сразу влилась в праздник, а Оля отказалась:

- Не пью, - говорит, - совсем.

Тут меня азарт взял.

- А если шампанского принесу - выпьешь со мной на брудершафт? - говорю.

Она раскраснелась, засмущалась.

- Не надо шампанского, - отвечает.

А у самой глазки блестят, вижу, нравлюсь я ей. Ну, и забурлила молодая кровь. А ведь середина девяностых была, в магазинах голяк, денег тоже не ахти. Но не отступать же перед девушкой?

Выскочил из-за стола, ребятам говорю:

- Красавиц никуда не выпускать!

А сам бушлат свой армейский накинул и бегом на улицу. Деньги у соседки занял, соврал что-то, и побежал в магазин. Шампанского нет! Три магазина обежал – нету нигде этой шипучки, зараза такая...

С четвертой попытки только повезло: увидел, как пожилая продавщица ящик шампанского под прилавок задвигает.

- Мать, не откажи солдату, - говорю, - чудом смерти избежал, живой домой вернулся, продай одну бутылку - с невестой встречу отметить!

Посмотрела на меня оценивающе и две бутылки "Советского" дала. Как сейчас помню, "Абрау-Дюрсо", дорогущее по тем временам. Вернулся домой, там встретили как героя. А я только на Олю и смотрел. Налил ей бокал, себе, выпили, поцеловал её и не знаю от чего больше запьянел - от шампанского или от её губ... А ведь ей тогда лет шестнадцать было, не больше...

Антошин посмотрел на гаснущий окурок, отшвырнул его в снег и выжидающе глянул на Кандидыча. Тот отточенным движением выбил из пачки ещё одну сигарету и протянул Антошину.

Антошин снова прикурил и продолжил, как будто сигарета давала ему сил говорить.

- Накачал я её тогда шампанским до тошноты. Буквально. Бедную девочку рвало полночи. В итоге пришлось ей с Танюхой у нас заночевать. Тем более что отпрашиваться было не у кого. Отца своего они сроду не видели, а мать вышла замуж за какого-то финна и уехала к нему.

Помню, когда Оля уснула, лежал с ней рядом и смотрел, как она спит. Родинку у неё на шее как сейчас помню. На звездочку похожа...

Утром проводил их с Таней домой. А вечером сам пошел к ним в гости, снова с шампанским, с цветами. Медвежонка купил плюшевого... В общем, задурил девчонке голову... Уже через неделю переспал с ней.

Антошин так надрывно вздохнул, что Кандидычу стало не по себе.

- Наверное, я ей тогда казался каким-то сказочным принцем. Взрослый, с шампанским, с подарками. И ей захотелось казаться взрослой. Боялась потерять, отвечала на один мой поцелуй двумя, старалась пить со мной наравне. Сначала шампанское, потом вино. Это я сейчас понимаю, что вел себя как великовозрастный урод... Девчонка без матери, сестра - профурсетка... А тут я...

А через месяц меня товарищ на Север работать позвал, по контракту. Дома с работой не складывалось, а там деньги хорошие обещали. Недолго думая собрался и поехал. Оле пообещал, что заберу к себе, как освоюсь. Соврал, конечно. Не специально, так получилось. Закрутила жизнь на северах, затянула. Дальнобойщиком ездил, несколько раз чуть не замёрз в тайге, потом женился скоропостижно - сам не понял, как она меня окрутила... Дети родились один за другим. В общем, домой только через двенадцать лет попал - к отцу на похороны.

Приехал на неделю, а в день отъезда встретил Олю.

Антошин закашлялся - то ли из-за табака, от которого отвык, то ли от холода. А может, в горле пересохло от долгого рассказа.

- Пошли на рынок с сестрой, продуктов купить к поминкам. На рынке с сестрой поздоровалась какая-то пьяная деваха - в рваных брюках, с неряшливо накрашенными губами, с синюшными мешками под глазами... Почему-то особенно запомнились грязные обкусанные ногти с облупленным красным лаком...

- Кто это? - спрашиваю у сестры.

- А ты разве не узнал? - отвечает. - Сестра твоей одноклассницы, Оля.

И фамилию знакомую называет. У меня аж ноги отнялись.

- Как Оля?!

- А вот так, пьянчужка она. Давно уже, как сестра замуж вышла и уехала, так и пьет. Шалман дома вечный, бомжатник. Лечили её пару раз от пьянки, кодировали. а всё без толку. На рынок побираться ходит – торгаши ей подпорченные продукты отдают, а когда повезёт, то и из хороших кое-что перепадает.

Я сразу всё вспомнил. И Олю. И ту первую бутылку шампанского. И как обещал, что заберу её, когда она в ночь перед расставанием прижималась ко мне горячим нежным телом...

Как будто взорвалось что-то в голове! Спасать надо человека, думаю! Что-то делать надо! Хотел побежать за ней... Да вспомнил, что дома жена, двое детей. Что билет на самолёт в кармане пиджака лежит. И не побежал, в общем...

Антошин снова замолчал. Кандидыч молча смотрел в смурное небо, где словно опухоль, разрасталась сизая снежная туча.

- Вернулся на Север, заставил себя забыть про эту встречу. Вкалывал, пил, гулял от жены, когда возможность была. Потом контору расформировали, переехали в Тамбов, к жене на родину. А через пару лет развелись. Дети выросли, разъехались... Стал встречаться с хорошей женщиной. вроде отношения завязались. И тут чёрт дернул пьяным за руль сесть. Авария эта дурацкая, суд... Ну, ты сам знаешь. Вроде жизнь не малина, но жить можно. А тут это письмо от сеструхи. Я как прочитал, места себе не нахожу, веришь?

Антошин достал из-за пазухи мятый листок, медленно развернул одеревеневшими от холода пальцами, откашлялся и начал читать.

"...Думаю ты помнишь Олю, сестру одноклассницы твоей Тани. Так вот, умерла она месяц назад. Поставь свечку за упокой, если будет возможность. Сам знаешь, поддавала она по-хорошему. А ещё наркотики употребляла какое-то время. Потом снова сильно пить стала. Несколько раз её парализовало. Последний раз я её видела лет пять назад. Выглядела она, конечно, безобразно, типичный алкоголик, но никогда не унывающий. Таня, сестра её, уже давно уехала заграницу, и контроля над Олей не было совсем. Перед отъездом сестра продала их квартиру в нашем дворе и купила Оле крошечную «однушку». Там она и жила последние лет семь. А умерла не от пьянки, от туберкулёза. Раньше два раза в год ложилась в больницу для профилактического лечения, а в последний раз вовремя не легла. У неё уже и сил не было передвигаться, насколько мне известно, она лежала. В общем, с ней даже проститься никто не пришёл. Была я, подруга школьная и Олина троюродная сестра. Она забрала её из морга и повезла хоронить в деревню"...

Антошин снова закашлялся и долго не мог остановиться.

Кандидыч отвернулся, молча вышиб из пачки очередную сигарету, закурил и пошел навстречу снежной туче. Пройти ему удалось совсем немного, всего несколько шагов. Дальше не позволял забор, за которым спала молчаливая тёмная промка.

Золотые зубы

С утра приходили непрошенные гости. Но удивило не это. Когда суровые лица визитёров на прощание расплылись в улыбках, во рту одного из них блеснул золотой зуб. А я то думал, золотые зубы давно остались в прошлом! Тем более, когда речь идёт о людях определенного социального уровня... Ан нет.

Поудивлялся, и вспомнил два своих золотых зуба.

В семнадцать лет, когда в случайной драке выбили пару зубов, мама пожертвовала мне свои любимые золотые серьги...других возможностей "вернуть былую красоту" тогда у нас не было. Стоматолог мамину жертву оценил, и я почти десять лет реально блистал...

А потом настало-таки время "скидывать золотишко". Первый зуб ушёл на обручальное колечко молодой жене, которая хотела всё и сразу, и не желала ждать, пока я разбогатею. У меня же на пальце оказался ферросплав с желтым напылением, дешевый и недолговечный, как наш брак...

А вот со вторым зубом вышло поинтересней.

В СИЗО, где я провёл долгие месяцы до суда, он неожиданно для меня самого пал жертвой приступа милосердия. Один совсем зелёный мальчишка, музыкант, по глупости попал "в рабство" к матёрому уголовнику, который глумился как мог, развлекая себя и "обчество" - в СИЗО от скуки и не такие дела бывают. Ну, и довёл однажды пацана до того, что тот кинулся на своего "покровителя". Матёрый сразу ему заточку к горлу, обчество замерло в ожидании крови... Немая сцена, в общем.

А я тогда поймал взгляд этого пацана и что-то он во мне зацепил... Я и сейчас его помню, умоляющий взгляд загнанного зверька, жаждущего жить...

В общем, опуская ненужные подробности - золотого зуба тогда оказалось достаточно, чтобы решить вопрос в пользу жизни и молодости.

Парень этот давно освободился, работает звукорежиссером в одном столичном театре... А я уже который год встречаю и провожаю нежданных гостей, некоторые из которых удивляют вот золотым блеском во рту... и мечтаю, что когда-нибудь получу театральную контрамарку и посмотрю, наконец, все спектакли, которые пропустил за последние два десятка лет...

Как думаете, это будет неплохим дивидендом за золотой зуб?

Письмо зэка к Деду Морозу

Дорогой дедушка Мороз, вот бы проснуться завтра в новом году – а вокруг гражданское общество! И система исполнения наказаний работает по принципу соблюдения прав человека, с учётом международных конвенций и общечеловеческих понятий справедливости и милосердия…

Ведь сейчас как? Попал за решётку – мучайся, страдай, деградируй. А хочется как? Попал за решётку – осознавай, кайся, меняйся…

А и правда, дедушка, ну, что тебе стоит? Разве я многого прошу? Либерализация УК за нетяжкие преступления, справедливый суд, максимальная индивидуализация судебных решений, приличные тюрьмы и зоны, УДО автоматом для тех, кто готов…

Вот встану завтра утром, а в нашей зоне элементарные удобства появились! И никаких ночных шмонов, с раскурочиванием кроватей и вываливанием личных вещей. И телефоны легализованы, чтобы ЗК от социума не отрывались, а, так сказать, наоборот. И свидания не нормированы – чтобы от общения с «вольными» людьми не отвыкать. И библиотека нормальная – читай, гражданин, умные книжки, самообразовывайся. И дистанционное образование для сидельцев бесплатное. И меценаты всякие там краски-кисти понапривезли – мол, рисуйте, зэки, творите, облагораживайте себя искусством…

А главное – институт помилования восстановлен и усовершенствован – в каждой области своя комиссия по помилованиям, которая все прошения рассматривает оперативно, в кратчайшие сроки, и в которой заседают благородные люди – такие, каким, например, был Булат Окуджава, вникавший в судьбу каждого просящего помилование бедолаги… Хотя таких, как он, наверное, больше нет… Ну, тогда проще можно сделать – вся комиссия из двух компонентов состоит: из детектора лжи и одного секретаря... А лучше - секретарши хорошенькой, которая фиксирует показания полиграфа.

– Раскаялся?

– Да!

- Возврата к прошлому не будет?

- Нет!

- Сказал правду?

- Да.

- Свободен! Следующий!

А ещё вот как хотелось бы… А?... Что ты говоришь, дедушка Мороз?.. С такими просьбами – только к Господу Богу?... И то – не факт?...

Эх…. И то правда. Уж сколько мне годков стукнуло, а я всё, дурачок, в сказки верю…

Жизнь Валета

Сергей всегда был серьёзным, жёстким и расчетливым. И когда работал заместителем начальника РОВД, и когда руководил бандой профессиональных уголовников, и когда сидел в СИЗО после ареста банды. Предъявленные ему обвинения были доказаны практически по всем эпизодам, и дело можно было передавать в суд, однако оно получило настолько широкий общественный резонанс, что следователям не терпелось "блеснуть", увенчав многолетнее разбирательство чистосердечными признаниями главного обвиняемого. Главаря банды, бывшего "мента" и несгибаемого "Валета", как его звали в банде. Погоняло прилепилось к нему ещё в школьные годы, когда он на спор доставал из колоды карт не глядя то короля, то даму, то валета - причем последний был его любимчиком.

Чего скрывать, применяли к нему разные методы воздействия - практически все, которые были в арсенале у органов дознания. Но Валет так и остался несгибаемым. За полтора года, проведенные в СИЗО, он так и не дал показаний. Ни разу. Такого местные стены ещё не видели. Как говориться, поражались все - и сидельцы, и "владельцы". В какой-то момент следовательское терпение иссякло и было решено передавать дело в суд без показаний Антонова - такая была у бывшего мента фамилия.

Все члены банды за небольшим исключением были под стражей, все, кроме главаря, дали показания. Доказательств и улик было собрано достаточно, чтобы впаять Антонову пожизненное - а если бы позволяло законодательство, то и не одно. На банде числилось несколько трупов, в том числе крупных предпринимателей и чиновников, с десяток грабежей, разбой, рэкет, несколько налётов, валютные махинации, торговля наркотиками и много ещё чего по мелочёвке.

Валет знал о перспективах и не строил иллюзий. Пройдя в СИЗО через все мыслимые и немыслимые испытания, он остался верен своему главному принципу: "Вокруг одни враги; мой единственный друг, единственное мерило справедливости и единственный судья - я сам".

Начался суд. Заседания то переносились, то откладывались. А на те, которые проводились стекалась масса народа, включая немыслимое количество журналистов. Через два месяца судья постановил отправить дело на доследование - налицо было слишком много процессуальных нарушений и непроясненных до конца эпизодов.

Ещё один год в СИЗО, ещё один круг испытаний выдержал Валет. Здоровье его пошатнулось, через осунувшееся лицо пролегли продольные складки-морщины, и выглядел он теперь гораздо старше своих тридцати семи лет. Пожалуй, единственное, что осталось неизменным, так это его жизненная философия - "Вокруг одни враги, мир - враждебная среда, единственная точка опоры - это я". И даже самоотверженность и преданность жены Нади, которая все время, которое он провёл в СИЗО, как часики носила передачки, не могла поколебать эту циничную человеконенавистническую философию.

Мы иногда разговаривали с ним, сдержанно, без панибратства. В одном из разговоров я позволил себе восхититься постоянством его жены, на что Валет только пожал плечами и коротко ответил:

- Это до поры до времени.

Такой вот он был человек. Трудно сказать, что именно заставило подающего надежды майора променять госслужбу на криминалитет. Скорее всего, это была жажда власти, желание подчинить себе этот враждебный мир, оказаться сильнее его... Как бы то ни было, Валету не удалось долго пробыть "на гребне волны" - сколоченная им банда куражилась и беспредельствовала чуть больше трёх лет. И уже почти столько же он пробыл в СИЗО.

Жена у него была хрупкая, невысокая, с серыми доверчивыми глазами. Весь её облик излучал мягкость, податливость, женственность, и можно было легко представить, что в объятиях только такой женщины-ребёнка Валет мог хотя бы отчасти расслабиться, чуть ослабить ту невидимую пружину, которая заставляла его идти наперекор обществу, бросая дерзкий вызов своим же бывшим сослуживцам...

Надя Антонова переносила свалившиеся на неё испытания с умиротворяющей стойкостью. Не жаловалась, не ныла, не пропустила ни одной передачки, ни одного свидания. Это для других её муж был особо опасным преступником, матерым Валетом, убийцей и бандитом. Для неё он всегда был любимым Серёженькой, который когда-то отбил её у хулиганов, прижал к себе и больше никуда не отпустил.

У Нади были кое-какие средства на банковском счете, открытом Валетом ещё задолго до провала банды, кроме того, после его ареста она стала немного подрабатывать шитьём на заказ. Средства со счета тратила на нужды мужа, сама жила на то, что зарабатывала. За первые полтора года им даже удалось пару раз побыть наедине - Валет как-то договаривался с конвоем о свиданиях в отдельной комнатушке. После первого суда такая возможность больше не представилась, но Надя упорно приходила на короткие свидания "через стекло", пересказывая Валету свои последние новости и заботливо всматриваясь в его с каждым разом меняющееся лицо.

Дело шло ко второму суду. Накануне очередного свидания у Валета была встреча с адвокатом, на которой тот сказал, что решение суда известно заранее - была, мол, негласная разнарядка из Москвы: "Главаря и трёх главных подельников - к пожизненному, остальным - по максимуму".

- Если настаиваешь, я конечно, буду тебя защищать на суде, - сказал перед уходом адвокат. - Но ничего сделать не смогу, извини.

На следующий день Валет сидел напротив своей Нади и, прижимая трубку к уху, думал о чём-то своём. Дождавшись окончания очередного Надиного рассказа о том, как соседка по лестничной площадке в очередной раз выгоняла своего сожителя, Валет посмотрел Наде в глаза и сказал:

- Надюша... Через две недели можно будет свидание взять... Захвати с собой двести баксов и Валюшины таблетки... пачки три-четыре... Мне надо.

У Нади расширились зрачки. Улыбка, ещё теплившаяся на её лице после забавной соседской истории, застыла как приклеенная, словно мышцы на лице окаменели.

- Хорошо, - ответила она неестественно спокойным голосом. - Я постараюсь, Серёжа...

"Валюшиными таблетками" они называли один препарат, две-три таблетки которого вызывали состояние наркотического опьянения, четыре-пять погружали в тяжёлый бессознательный сон. От двух пачек можно было запросто уснуть навсегда. Эти таблетки Надя регулярно получала для своей больной двоюродной тётки, которая уже много лет жила в интернате для душевнобольных. Тётку звали Валя, рецепты на лекарства выписывал главврач интерната, поскольку таблетки были дорогие и учреждение не имело возможности закупать их самостоятельно.

Всю дорогу домой у Нади в голове крутилась одна и та же мысль: "Всё кончено. Он решил умереть. Решил бросить меня. Сдался! Значит, ему светит только пожизненное, надежды нет... Не хочет сидеть всю жизнь. Думает, что ему не для чего больше жить. Что же мне делать? Что делать???"

Слёзы сами лились из её глаз, в сердце как будто лопнула какая-то склянка с кислотой, и она физически ощущала, как его разъедает горечь...

Через три недели они снова встретились в СИЗО. Надю провели не в "стекляшку", как обычно, а в маленькую комнату без окон, с одной дверью и с диваном, на котором сидел Валет. После первых объятий-поцелуев он спросил её:

- Всё принесла?

- Да, - ответила Надя и тоже спросила: - Сколько у нас есть времени?

- Думаю, час как минимум есть, - ответил Валет.

- Тогда не будем его терять, - прошептала Надя и прижалась к нему всем телом...

Расставаясь, они прощались навсегда. Он - потому что думал, что она принесла ему спасительный яд, который и в этот раз позволит ему всё сделать по-своему, а значит - опять оказаться "на гребне волны". Она - потому что знала, что он никогда её не простит. Сочтёт предательством то, что она принесла ему витамины вместо отравы. И её не оправдают ни любовь, ни страстное желание, чтобы ОН ЖИЛ. Чтобы жил, так же как и крошечное существо, которое начнёт расти в ней после этой их последней прощальной встречи...

Тихоня

Сеня Кацман и Тихон Селёдкин по прозвищу Тихоня сидели на деревянных ящиках и балдели. Время близилось к трём часам ночи. На импровизированном столе, накрытом клочком старого журнала, лежали куски черного хлеба, порезанная на дольки луковица и вскрытая банка со шпротами. По центру ящика возвышалась пластиковая полторашка с самогоном. Приятели были увлечены разрушением этого живописного натюрморта. Наварив самогонки, которой хватило бы, чтобы споить весь барак и удачно распределив её между «кредиторами» и заказчиками, они решили отметить не напрасно прожитый день распитием оставшейся "лишней" бутыли.

Времени до утренней проверки было вполне достаточно, чтобы придать процессу потребления подобие изысканного пиршества. Пропустив пару стопок и смачно закусив луковицей, Семён достал из курка* покоцанный прямоугольный мобильник.

- Слышь, Тихоня, у меня мобила радио ловит! Послушаем, чё там в эфире?

Тихоня оторвал глаза от жирной шпротины и лениво скользнул взглядом по пластиковой безделушке. Кацман не был меломаном, однако в редкие минуты алкогольного опьянение в нём просыпались и начинали вибрировать какие-то музыкальные струнки, заставлявшие напевать под нос еврейские мелодии, а то и изображать огромными шершавыми ручищами игру на невидимой скрипке. Выбор между пением и скрипкой зависел от степени опьянения Кацмана. Сегодня он ещё не вошёл в нужную кондицию и потому лишь вальяжно перебирал кнопочки меню, разыскивая радиоволну.

На дисплее высветилось «Радио Попса», динамик зашуршал, и приятный тёплый баритон известной поп-звезды запел для Тихони и Кацмана:

«Метеорами на землю счастье падет в ночи,

Говоришь ты, а я внемлю, говори же не молчи…»

- Душевно поёт, - вздохнул Кацман, - вот только где они, метеоры эти? Судя по тому, что мы тут в полном дерьме сидим, они где-то уж очень далеко падают…

Тихоня заёрзал, посмотрел на Кацмана как-то искоса и сказал:

- А ведь это я слова-то написал к песне, Сень.

Кацман поперхнулся куском хлеба, отплевался крошками и сказал всё с тем же раздражением в голосе:

- Ну, а кто ж, Тиха, конечно, ты. И про чудное мгновение ты, и гимн российской федерации ты… Все ж знают, какой великий поэт тут в заточении сидит. Невольник чести, едрит его…

Тихоня поставил чашку, обтёр губы рукавом, пристально глянул на Кацмана и пробурчал:

- Ну, и не верь, Фома неверящий. Мне твои ёрничанья до балды. Просто жалко, что стихи испортили, целый кусок выкинули.

Отведя взгляд от Кацмана куда-то в сторону, Тихоня вдруг заговорил совсем другим голосом:

«Я и так тебя не слышал столько лет и столько зим,

На просторы месяц вышел, красотой неотразим…

Уворованный сияньем, расплескался по ночи

Не измерить расстояньем глубину моей любви.

Так о чем ты загрустила, замолчала, ангел мой?

Ты в разлуке мне светила, озаряя путь домой…»

Кацман слушал, разинув рот. Читая стихи, Тихоня преобразился до неузнаваемости. Согнутые плечи распрямились, глаза широко раскрылись и замерцали каким-то нездешним светом, лицо прояснилось и вместо замусоленного плюгавого мужичишки перед Кацманом вдруг появился… поэт. Человек из другого измерения. Горящие синие глаза чужеродно смотрелись на щетинистом лице со впалыми щеками, но оторваться от них было невозможно.

- Ну, ты даёшь, Тихоня… - только и смог выдавить из себя Семён. – Как же это тебя угораздило-то, а?..

Тихоня вздохнул, сгорбился и потянулся за отставленным было стаканом. Допил, не морщась, остатки самогона и монотонным, почти ничего не выражающим голосом начал рассказ, от которого Кацман слегка офигел.

***

"Где меня только не носило по жизни, - начал Тихоня. - Я рано ушёл из дома и почти всю жизнь скитался. Пытался на стройках разных работать, бичевал, к женщинам несколько раз прилеплялся… Правда, каждый раз ненадолго. Бабы, они ведь как сороки – что блестящее увидят, так сразу в гнездо к себе тащат и всё норовят под грудой хлама домашнего закопать. А мне самому по себе интереснее. Бывало, поживу-поживу с месячишко у какой-нибудь… и чувствую - задыхаюсь уже. Собираюсь и на все четыре стороны опять…

В общем, лет до сорока промыкался, привык к жизни такой. А однажды что-то по дому затосковал. Думаю, как там мать? Жива ли? Ну, и решил навестить её. Тут как раз очередная сердобольная душа пристроила дачи сторожить. Ну, и я грешным делом машинёнку там одну плохенькую угнал… И прямо на ней домой-то и поехал. Интересно, что бензина хватило как раз в аккурат… Мать как увидела меня, за сердце схватилась и в слёзы:

- Тиша, Тиша, где ж ты пропадал столько лет?

Глянул я на неё, а она уж старушка совсем, аж сердце защемило, ну, и решил поживу у неё с недельку.

Пока гостил, встретил приятеля своего, с которым в школе вместе учились. Он редактором местной многотиражки стал. Ну, и подкинул я ему пару стихов своих… Я ж с детства стихи пишу, Сень. Только не для славы и не для книжек. Для меня это как дышать, понимаешь? Сами они из меня выходят, как из тебя углекислый газ выходит, когда ты дышишь…"

- Что это из меня-то газ выходит? – возмутился Семён - А из других не выходит, что ли?!

Тихон его как будто и не слышал.

"Ну, вот, - продолжал он. - Заскучал я там, у матери, стал собираться. Она мне и говорит:

- Тиша, сходи купи мне численник**, а то ж новый год скоро.

Пошёл я, купил ей численник, а когда отдавал, оторвал себе лист один, не глядя.

- Дай,- говорю, - мать, я себе листок на счастье вырву. Пусть будет у меня самый счастливый день в следующем году…

И выпало мне 27 февраля, Сень. Заправился я на материны деньги и поехал потихоньку с листком этом в кармане на всё той же угнанной машине в сторону Москвы. В одном месте приспичило выйти мне, у лесочка. Только не успел выйти – пацаньё какое-то на мотоциклах налетело, машину отобрали, меня побили сильно. Так сильно, что я только через два дня в больнице очухался. Спасибо добрым людям, которые на обочине подобрали. Очухаться-то очухался, да почти не помню ничего. Только имя своё и вспомнил. Но зато стихи так и полились из меня… Почти три месяца пролежал в гипсе, не зная кто я, откуда…

И вот отпраздновали мы 23 февраля. Врачи мне говорят:

– Будем с тебя гипс снимать, Тиша. Только куда тебя выписывать? Непонятно… Жена, дети, родители – хоть кто-нибудь есть?

А я как дурачок сделался, не помню ничего. И вдруг 27 февраля – в «тот самый» день – говорят мне:

- К тебе посетитель, Тиша.

Я удивился, волнуюсь, кто бы это, думаю. Заходит женщина. Худенькая, стройная, как будто точёная вся, лицо такое… одухотворенное, глазищи синие чуть ли не в пол-лица. И меня вдруг как молнией шарахнуло: «Вика!»

- Вика! – кричу, - Викуля! Бросился к ней, на руке гипс, на ноге гипс, сам в пижаме этой казенной… А она стоит, смотрит на меня и плачет беззвучно…"

Тихон замолчал. И казалось, что нет его в этом закутке барачном, где-то далеко он…

- Так что за Вика-то это была? – Сеня заёрзал от нетерпения. – Ты ж говорил, ни кола, ни двора у тебя…

Взгляд Тихона потускнел и медленно обрел резкость, он плеснул в стакан самогона, отхлебнул чуток, вытер ладонью рот и продолжил.

- Любовь моя школьная, Сень. Когда ей было пятнадцать лет, она с родителями в Германию уехала. На ПМЖ. Это была трагедия. Я чуть вены себе не перерезал. Ну и может малость сдвинулся на этой почве. Любил её очень… Потом устаканилось всё конечно… Но только не было мне в жизни покоя, всё искал что-то, всю страну вдоль и поперек исколесил, два срока к тому времени отмотал… И кроме стихов так ничего и не нажил.

- Так откуда она взялась-то, Вика эта? Ты ж говоришь, она в Германию эмигрировала… Сочиняешь небось, а Тихоня? – Сеня был уверен, что это очередная байка, до которых так охочи зэки с подвешенными языками.

Впрочем, Тихоня к таким не относился. Обычно молчаливый, он всегда был погружен в свои мысли, время от времени что-то записывая обглоданной ручкой в толстый потертый блокнот…

- Тут целая история, Сеня, не иначе как провидение. Ну, или судьба. Или счастливое совпадение. Как тебе удобнее, так и считай. Умерла её бабка по отцовской линии и завещала ей дом, рядом с городком, где мать моя живёт. Она приехала продавать дом... и ей попалась газетка с моими стихами. Говорит, как током её ударило. Пошла к матери, та говорит, был месяц назад, уехал в Москву. Я матери адрес приятеля оставлял, у которого собирался перекантоваться. Вика до приятеля добралась, тот руками развёл: "Не приезжал, - мол, - Тиха… " Ну, и стала она искать меня. Два месяца почти искала. И вот нашла, в больнице, без памяти…

- Так ты ж её вспомнил!

- Вспомнил, да. И её, и вообще всё сразу на место в голове встало… И как будто не было этих двадцати пяти лет, Сень… Забрала она меня из больницы, отмыла, отчистила, и засиял я, как новенький полтинник. И в первый же вечер стихотворение это написал ей, когда на машине в Москву ехали… "Метеорами на землю счастье падает в ночи…" Оказалось, что она журналистка, работает в крутейшем немецком журнале… «Бригитта» называется, слышал про такой? Была замужем, развелась, стала Викторией Хеллвиг, на немецком говорит, как ты на матерном… Шикарная, красивая, успешная… и МОЯ, понимаешь? Я сначала даже не поверил такому счастью. "Зачем я тебе, Вик? - говорю. Я же бродяга. Ни дома, ни профессии, одни карманы пустые". А она в ответ: «Тиша, я тебя всю жизнь вспоминала. Ты мне нужен… Я заберу тебя в Германию…» И за тот месяц, который мы прожили вместе в Москве, сделала и паспорт мне, и визу шенгенскую… Это был самый счастливый месяц в моей жизни, Сеня…

- А песня-то? С песней-то как получилось? - Кацман всё никак не мог поверить в то, что Тихоня и впрямь автор известного на всю страну шлягера.

- С песней всё просто. Когда мы начали обсуждать жизнь нашу дальнейшую, Вика сказала, что я могу стихами зарабатывать. Так и сказала: «На каждый товар есть свой купец, Тиша, главное найти его». Позвонила туда-сюда, редактору какому-то музыкальному, подруге с телевидения, ещё кому-то… Она же в журнале этом немецком светскую хронику вела. Такими знакомствами обросла, Сень, что нам и не снились… Ну, и в один из вечеров мы уже ужинали вместе с этим, с композитором известным… с Турбиным… Вика показала ему стихи, он заинтересовался, пообещал, что напишет музыку и даже знает кому «хит» продать... И уже перед самым нашим отъездом в Германию позвонил, сказал, чтобы за своей долей гонорара приезжали…

У Кацмана заблестели глаза.

– Сколько же тебе за песню заплатили? – спросил он затаив, дыхание.

- Я уж и не помню, Сень, - Тихон с головой ушёл в свои воспоминания. - Что-то около тысячи долларов. По тому времени хорошие деньги были. А для меня так и вообще немыслимые…

- Штука баксов! – Кацман аж присвистнул. - Иди ты! И что же дальше было? Ты улетел в Германию?..

Тихон посмотрел на него как на малыша-несмышлёныша и грустно улыбнулся.

- Когда мы приехали в аэропорт, у меня был целый чемодан вещей. Знаешь, я до этого считал роскошью те времена, когда у меня было две рубашки, а тут целый чемодан… Аэропорт мне понравился – такой красивый, сверкающий. И в то же время пугающий. Как рубеж в другую жизнь. Шереметьево… Мы встали в очередь на регистрацию. С нами был ещё немец один, какой-то приятель её давнишний, Ульрих. Так получилось, что летел с нами. И вот стою я в этой очереди, а внутри такое чувство, что ещё немного и я совершу что-то непоправимое. Как будто в пропасть шагну. Смотрю на Вику, она такая счастливая, красивая такая… Сердце сжалось… Поцеловал её и говорю: «Викуль, отойду на минутку, воды купить, а то в горле пересохло». Она кивает.

И тут Ульрих этот, будь неладен, напросился со мной, мол, в туалет надо. Пошли мы, а у меня сердце стучит так, как будто не в груди оно у меня… а как будто я внутри колокола церковного, и он прямо по голове меня бьёт. Проводил немца до туалета, и пока он там был, написал записку Вике. Прямо страницу из паспорта своего заграничного вырвал и написал.

Отдал Ульриху, говорю: «Вике отдай, а я щас подойду». А сам вышел на улицу и побежал. Бегом побежал оттуда, Сень… Куда глаза глядят… Даже, вроде, плакал, помню, а может, дождь шёл на улице…

- Так ты так и не улетел, что ли? – просил Кацман, не в состоянии осмыслить услышанное и уложить эту невероятную историю в рамки своей простенькой жизненной философии, вмещающейся всего в два слова: «Умей устраиваться».

- Не улетел, Сень… - Тихон, казалось, и сам не мог поверить в то, что эта история и вправду случилась с ним. – Что я мог ей дать? Стать лишней обузой? Да и не для меня такая жизнь, Сеня. Я ж бродяга… Я не умею жить в витрине…

Кацман разлил остатки самогона по стаканам и пригорюнился. Тихон замолчал и впал в своё обычное состояние отрешенности. И только дешёвые механические часы на его руке тикали как и прежде размеренно и ритмично.

***

… Унылый и густой звук "балды" вспугнул крыс, пригревшихся на одеяле. Пустив клубы пара, Кацман с трудом прогнал липкую дрёму и присел. Вставать не хотелось. Отряд, гремя табуретками и башмаками, собирался в столовую.

- Блин! Козья порода! Иди сюда!

Услужливый, с блуждающим взглядом шнырь нарисовался, как джин из бутылки.

- Возьми банку, притащишь птюху*** и кашу. Скажи Тихоне, чтобы чеплак вскипятил. - Кацман протянул ему лошпарь**** чая и снова откинулся на остывшую подушку.

Очередное утро, не сулящее никаких перемен, началось.

- Ну и небылица же мне приснилась, - подумал Кацман, на минутку нырнув обратно в тёплую дрёму, и не открывая глаз, вдруг тихонько напел сам себе: «Метеорами на землю счастье падает в ночи…»

______________

из курка* - из укромного места (жарг.);

численник** - отрывной календарь (простореч.);

птюха*** - пайка хлеба в тюрьме;

лошпарь**** - мера для чая, равная столовой ложке.

Светка

Всё началось с яблок.

Витьке Панарину мать прислала посылку к Новому году. Чай, сигареты, домашнее сало, колбаска свиная... Ну, в общем, обычные домашние гостинцы. А среди гостинцев – душистые ароматные яблоки из собственного сада. Мясные вкусности, само собой, до Нового года не дотянули – не такой был Витька аскет, чтобы ждать новогоднего вечера, когда такие деликатесы под рукой. У него когда в животе урчит – на другом конце барака слышно. А вот яблоки остались. Их-то он и выложил на общий стол, когда мы собрались тесной компашкой на скромную новогоднюю «вечерю».

Стол получился богатый. Полторашка косорыловки, с десяток вареных яиц, пара картошек, хлеб, майонез, кубик сала, два мандарина для запаха (я раздобыл!), ну, и Витькины душистые яблоки. Конферанствовал, как обычно, Пашка. Для праздничного вечера он выбрал свою любимую байку – про то, как его бывшая жена Люська привезла на длительное свидание виагру.

- В общем, натолкла она этой виагры в порошок и насыпала в спичечный коробок с солью, - смачно рассказывал Пашка. - Я ещё, помню, удивился, зачем ты, говорю, Люсь, соль-то притащила. Тут её навалом! А она мне так хитро подмигивает и говорит, что соль эта с витаминами и потому особо полезная. Ну, и богато так посыпает оливье. Знала, зараза, что оливье для меня король салатов, могу за раз целую кастрюлю слопать. Но в тот раз вышло по-другому, не получилось мне салатика эротического попробовать…

С Люськой тогда приехал мой брат двоюродный – на пару часов, повидаться. Мы с ним семь лет не виделись. И видать проголодался с дороги – сразу налёг на оливье, только успевал ложку от миски ко рту метать… Я и попробовать не успел, как он уже по дну ложкой шкрябал. Люська рот разинула и от возмущения онемела прямо. А я ж не знал, что салатик-то с «сюрпризом»! Думаю, ничего страшного, щас Антоху проводим, да ещё настрогаем…

Я эту историю слышал уже, наверное, раз пять, если не больше, и потому мысли мои блуждали где-то в заоблачных далях. Хотел бы и я свою жену вспомнить, да только не было у меня жены – была невеста когда-то, да давно сплыла… Особо не слушали Пашку и остальные – чистили яйца и мандарины, пилили сало, резали хлеб, подносили к носу самогонку, на запах оценивая её крепость. Хмыкали, конечно, в особо смешных местах, когда Пашка делал паузы для реакции публики, но думали каждый о своём.

Тут подошёл Витька со своими яблоками и с ходу включился в беседу, подначивая Пашку наводящими вопросами и шуточками. Я взялся разворачивать яблоки, каждое из которых было любовно завёрнуто в газетный клочок. Развернул первое, понюхал и одурел от запаха. Яблоко пахло садом, деревней, домом, осенними листьями, холодным дождиком, за которым так уютно наблюдать из натопленной избы… И так мне стало тоскливо от этого запаха, что чуть слеза не навернулась.

Это было бы совсем некстати, учитывая, что Пашка как раз рассказывал о том, как его брат Антоха в полной «боевой готовности» ехал домой со свиданки. Мужики сдержанно посмеивались и разливали самогон по стопарям, и чтобы не выдать своё настроение неуместным блеском в глазах, я уткнулся в газету, насквозь пропитавшуюся яблочным запахом.

Клочок поведал мне немногое – на нём были обрывки каких-то объявлений, судя по всему о знакомствах. «Без м/ж проблем», «стройная блондинка с в/о», «согласен на переезд» - и всякое такое. Одно объявление уместилось полностью. Сначала машинально, а потом с растущим любопытством я прочитал: «Девушка с длинной косой ищет порядочного доброго парня. Я знаю, что ты где-то есть – добродушный мечтатель, который, как и я, мечтает о любви на всю жизнь. Родной мой… пожалуйста, отзовись. Светлана».

Дальше был адрес московского почтамта, до востребования.

Я усмехнулся про себя – «девушкой с косой» в наших краях величали сугубо летальное явление. Здесь почти каждую неделю кто-то откидывается навсегда – «девушка с косой» помогает покинуть зону, не дожидаясь конца срока, в основном, из-за наркотиков. Но вообще, конечно, всякое бывает…

Мужики загоготали. Видимо, Пашка перешел к любимой части своей истории – про то как от его брательника встречные дамочки шарахались в ужасе, принимая его за маньяка. Я перечитал объявление ещё раз и, сам не знаю почему, незаметно сунул клочок газеты в карман штанов…

… В новогоднюю ночь я долго не мог уснуть, хотя запахи перегара и мирный храп соседей нагоняли привычную дрёму. А когда уснул – увидел круглолицую сероглазую девушку с яркой алой лентой, вплетенной в длинную рыжеватую косу.

***

С неделю я крутил мысль в голове, словно карамельку за щекой. И всё-таки решился – написал девушке из объявления письмо. Писал сумбурно всё, что на ум шло. И что сидеть мне ещё три года, и что виноват, конечно, в том, что попал сюда, и что много глупостей наделал, но совесть окончательно не потерял. Что, кроме матери, никого у меня нет и никто мне не пишет, а душа просит тепла и нежности. И что зацепило чем-то меня её объявление и страшно хочется посмотреть на её косу и прогуляться с ней за руку по весенней Москве…

В общем, не стал заливаться соловьем, как тут многие делают, не мастак я елей по письмам размазывать. Просто честно написал всё. Как есть. Решил: не ответит, значит, не судьба, значит, не я тот «добродушный мечтатель», не «родной» и не «её».

Надежда, конечно, согревала душу и прямо руки жгла, когда я письмо в штаб относил… Ещё подумал, что там наверняка посмеются, прочитав мою наивную писанину, но тут же откинул эту мысль – что мне смех оперов, если я судьбу свою на карту поставил? Скоро тридцатник, а горизонт чист – ни семьи, ни подруги; одна мать, поседевшая раньше времени, которой я, паразит, всю жизнь своей глупостью испортил…

В общем, ушло моё письмо и потянулись длинные дни ожидания, сначала нестерпимого, потом привычного… Мыслей разных за это время перелопатил – больше, чем бусин на чётках во всей нашей зоне. А когда три месяца прошло – перестал ждать, устал. Да и Витька – чьи яблоки были – как-то между делом ляпнул, что мамаша его никакой «прессы» не выписывала сроду, и что он ей старые газеты всегда привозил из города – на растопку печи. А сидит он уже пятый год, Витька-то. Так что, кто знает, сколько лет этому клочку газетному, где я про девушку с косой вычитал… Наверняка уже давно замуж вышла и детишек нарожала.

А в марте как-то вдруг нагрянула весна. Свободный от ожиданий и иллюзий, я стоял на перекличке и грелся в первых солнечных лучах. Впереди оставалось два года и девять месяцев отсидки. Тридцать три месяца. Тысяча четыре дня. Всего на два дня меньше, чем уже отсидел… "Ничего, как-нибудь досижу, - говорил я себе, - теперь ведь срок будет убывать, приближая свободу день ото дня. Ну а женщины… что в них проку? Они мужиков слабее делают, размягчают. Знаю я такие истории, видел, как нормальные пацаны в тряпок превращались из-за какой-нибудь симпатичной блондиночки. Мне тут мягкость ни к чему, тут надо всё время на стрёме быть, даже ночью".

Только вернулись в барак, как меня позвали в контору, за письмом. Думал, от матери, а пришел и обомлел – обратный адрес московский, подчерк летящий, а в графе отправитель – Филонова Светлана. Сердце забилось, душно как-то стало, аж испарина на лбу выступила. Конверт обжигал ладонь. Разволновался я, как мальчишка, и почти бегом понёсся в барак – читать, что мне ответила моя мечта, из несбыточной вдруг ставшая реальной! Моя девушка с косой, моя Светка…

Вероника

Меня посадили, когда я был уже вполне взрослым, состоявшимся мужчиной. С целью в жизни, с очередной красавицей-женой, с вызывающей зависть коллег недвижимостью, с большими планами...

Всё рухнуло в один миг. И не то, чтобы меня «невиновным» упекли, нет. Было, конечно, за что. Но вот только срок дали – мама не горюй! – настолько несоразмерный моим незаконным выкрутасам, что я почти два года после суда не мог придти в себя. За это время случилось многое: и недвижимость уплыла неведомо куда, и красавица-жена сбежала, и друзья молча исчезли один за другим…

Но всё это вызывало в душе лишь лёгкую досаду, потому что в ней полыхал совсем другой огонь – ненависть и жажда мести. Все эти огненные порывы были направлены в сторону лишь одного человека – следователя, который вёл моё дело. Имя «Илья Зиновьевич» было выжжено на душе кровавым тавром и вызывало приступы жгучей лихорадки.

Именно ему я ставил в вину, что вместо одной статьи, по которой я мог получить максимум "семёрку", в моём деле «выросли» целых пять, включая особо тяжкие. Суд оценил мастерски составленный следователем «букет» на двадцать лет…

Двадцать лет!!!

Можете себе представить, что такое двадцать лет для молодого, полного сил мужчины с грандиозными планами? И всё из-за того, что подосланный мне судьбой беспринципный следак захотел выслужиться перед начальством, состряпав красивое дельце… О, как я его ненавидел!

Эта ненависть и убивала, и одновременно придавала сил. Начиная с третьего года отсидки я строил всевозможные планы мести мерзавцу. Воображение рисовало одну картинку за другой, с каждым разом страшнее и красочней. «Подожди, Илья Зиновьевич, - мысленно обещал я ему, - твой личный армагеддон ещё впереди!»

Гонимый жаждой справедливого возмездия, я начал заниматься в лагерной «качалке». Через какое-то время мне пришла мысль, что убить его и снова сесть будет равносильно самоубийству – в мои планы не входило провести всю жизнь в тюрьме. Я начал обдумывать более изощренные и изысканные варианты мщения. За десять лет окончил заочные курсы психологии и юриспруденции, самостоятельно освоил английский, перечитал всю местную библиотеку и подтянул свой IQ на несколько пунктов… Всё это требовало больших усилий, поскольку тюремная жизнь постоянно отвлекала от самосовершенствования…

Год назад у меня появился новый сосед по проходняку – молодой быстроглазый парень, чем-то напомнивший мне меня самого лет пятнадцать назад. Тогда я и не подозревал, что именно этот парнишка подтолкнёт колёсико моей пропащей судьбы к переломному повороту…

Санька оказался отличным приятелем, надежным и с понятиями, но при этом задиристым и упрямым. Пару раз пришлось помочь ему выпутаться из затруднительных ситуаций, и, в конце концов, он стал прислушиваться к моим советам...

У Саньки на воле осталась зазноба, с которой он перезванивался, как только выпадала малейшая возможность. Зазнобу звали Юлька, и часто из Санькиной трубы до меня доносились отзвуки её пронзительного заливистого смеха. Однажды я вдруг поймал себя на том, что с завистью прислушиваюсь к их воркованию… Видать, и Санька понял моё настроение и однажды в шутку предложил познакомить меня с Юлькиной подружкой – жизнерадостной девушкой с красивым именем Вероника.

Я никогда не стремился заводить заочные отношения: во-первых, не верил в их искренность и долговечность, во-вторых, привык обходиться своими силами, и зэки, которые тянули с «заох» деньги и передачки, вызывали у меня пренебрежение. Да и не до глупостей мне было, ведь у меня была моя Цель. На воле меня ждал Илья Зиновьевич…

… Но устоять перед соблазном живого общения с приятной девушкой я всё же не смог...

Вероника совершила переворот в моей устоявшейся жизни и утрамбованной отчаянием философии. Разговоры с ней были как затяжные глотки свежего воздуха, врывающиеся в затхлое помещение через распахнутую в летний дождь форточку… Юная, неиспорченная соблазнами современной жизни девушка оказалась обладательницей сильного характера и неисчерпаемого жизнелюбия.

Проникнувшись жалостью к «несчастному сидельцу», она решила взять надо мной шефство и ежедневно обсуждала со мной всевозможные сценарии моего возвращения в жизнь, поддерживая и заряжая своим оптимизмом. Мы обсуждали, чем я мог бы заняться на воле, как много сейчас интересных возможностей в жизни, сколько существует путей и дорог для амбициозного человека с мозгами, как важно быть настроенным на позитив и крутить в голове картинки неминуемого успеха…

Незаметно для себя я втянулся в эту полусказочную игру в счастье. Всё реже и реже вспоминал о своей Цели, потому что в голове настойчиво крутились образы Вероники и новой жизни, которая обязательно встретит меня на пороге свободы… Настал день когда я понял, что влюбился и представляю свою дальнейшую жизнь только накрепко связанной с жизнью Вероники.

Это открытие стало для меня сладко-горьким откровением… Что я могу дать этой девочке, кроме своей ненависти? Как она представит меня своим друзьям и семье? Будет ли счастлива рядом с бывшим зэком – она, которую ждет ясное и чистое, как июльское небо, будущее?

Наше чувство оказалось взаимным, и счастье переполняло меня даже среди серых прокуренных лагерных стен. Впервые в жизни я начал писать стихи – я рифмовал строчки о листочках и цветочках как какой-нибудь влюбленный шестиклассник. Я больше не замечал колючку, меня перестали напрягать шмоны, я уже не вздрагивал на проверках… Я думал только о Ней.

И лишь одна посторонняя мысль иногда разъярённым сверлом ввинчивалась в мозг: месть! «Неужели ты позволишь этой гниде, укравшей у тебя двадцать лет жизни, спокойно доживать свой век?!», - нашёптывал какой-то противный голосок, и кожа покрывалась мурашками ярости. Ненависть никуда не исчезла, она тлела где-то глубоко в моей душе, прикрытая красочными цветами любви…

И я стал пытаться соединить несоединимое – вписать свой план отмщения в яркую картинку нашего с Вероникой грядущего счастья…

Всё рухнуло в тот день, когда Вероника впервые приехала ко мне на короткое свидание. Её фамилия вызвала у меня нервный трепет. В наших разговорах мы почти не касались темы её семьи, я знал только, что её мать учительница, а отец работает снабженцем в какой-то госструктуре. И вот – как гром среди ясного неба – идя в комнату свиданий, я услышал ненавистную мне фамилию!

Вероника ждала меня за стеклом – прекрасная и сияющая, как бриллиант в ювелирной витрине. Ещё надеясь на простое совпадение, но уже предчувствуя душой страшную правду, я спросил у неё имя отца. Её лучистые голубые глаза посмотрели с нежностью, уголки губ безмятежно приподнялись в радостной улыбке. Тюрьма показалась ей пугающей и неуютной, но она видела только меня, улыбалась только мне.

Господи! Это моя женщина! Та, которую я ждал почти сорок лет! Та, за которую готов, не раздумывая, умереть! Та, которая вернула мне жизнь и которая подарит жизнь нашим детям! Вероника! Моя мечта, моя Богиня, моя любовь!

Её губы размыкаются, телефонная трубка потрескивает и шепчет мне прямо в ухо изумрудным сопрано: «Илья Зиновьевич…»