Южный крест Северного полушария

Титульный лист

ВАСИЛИЙ КОЗЛОВ

ЮЖНЫЙ КРЕСТ СЕВЕРНОГО ПОЛУШАРИЯ

Часть 1.

Иллюстрации: обложка - Полина Власова, N.S.Midjourney

Рисунки - Ренат Шафиков, Сергей Клепец.

Фото - dzen.ru/androngtd

Предисловие

Романизация экрана – вот чем занялся Генка на склоне лет. Киномеханику так проще.

Воробьев Геннадий Васильевич к профессии своей пришел недавно, но овладел ей давно и случайно, в армии. Тогда-то и появилось покадровое восприятие, а некоторые сцены видны одновременно, нисколько не смущаясь солидной разницей в возрасте или расстоянии. Мелькала, мелькала отдельными кадрами вся жизнь его и его друзей-знакомых и сложилась в странно связанную историю.

ГЛАВА 1. КИНО, А НЕ АРМИЯ.

Уже много лет подряд отец Рафаэль ложится спать на свою тесную кровать и первые десять минут, пока ощущается особо остро запах свежего белья, вспоминает сон прежней ночи, чтобы увидеть продолжение.

При случае, собрав на работе публику, живописал свои сновидения весьма, особенно впечатляюще их финалы, отчего создавалась потрясающе красочная картина, насмерть впечатывающаяся в головы потрясенных и внезапно умиротворенных слушателей.

– Батюшка! – крестились старушки, «Рафаэль!» – восклицал Володя – немолодой уже художник-оформитель местного кинотеатра «Кедр» и лез целоваться. Оттого и пошло в тесном коллективе – «отец Рафаэль», причем со всем уважением и легким замешательством от того, что «отцу» сорок лет как, и духовного сана отродясь не было и звали его и зовут до сих пор Генка. Воробьев Геннадий Васильевич.

Художник, приятель Генкин постиг в совершенстве творчество того, настоящего великого Рафаэля еще на первом курсе архитектурно-художественного института и даже кое-как доскоблился до диплома. Защитился, даже не без шика, благодаря титульному листу диплома – куску ватмана нулевого формата («нулевой не от слова нуль или ноль, а от слова 118,9х84,1 см,» как он сам объяснял всем с неизменной коварной улыбкой). На самом лучшем по качеству ватмане, который только можно было купить в Советском союзе, было изображено здание аэропорта Кольцово и реактивный лайнер, взлетающий в грозовые тучи, багровеющие на закате. Сюжет незатейливый, но выполнен акварелью редкой технологии «растяжки», очень трудоемкой, и столько таланта и сил было неожиданно вложено в эту работу, что у тех, кто видел ее, сильно щемило сердце от тревоги и нарастающего драматизма момента. Профессура института была удивлена, шалопаю простили его студенческие выходки и распределили в неплохое место в городе. Где он вскоре подготовил проект девятиэтажного жилого дома, который даже построили возле шарташского рынка. Потом начались лихие девяностые, крутые заказы от владельцев частных дворцов, шальные деньги, ну и понеслось… Впрочем, Вова не унывал, скатившись до поста художника оформителя, и вдохновившись очередной байкой Рафаэля, с необыкновенной фантазией рисовал афишу к фильму «Щит и Меч», где щит был удивительно прочен, а меч невероятно остр.

Другие благодарные слушатели тоже были исключительно работники искусства кино: заведующая кинотеатром Клавдия Григорьевна Борисова, бухгалтерша и кассирша в одном лице Глашенька, билетёрша и уборщица Марья Иванна, еще одна уборщица, работник по обслуживанию здания (то есть электрик, сантехник, плотник, дворник) – Клара Моисеевна. Заходил еще пожарный инспектор, строжился, придирчиво оглядывался и грозно хмыкал, потом проходил в зал, садился в первый ряд и тщательно следил за пожарной безопасностью на киноэкране. Особенные его опасения вызывали фильмы про войну и концы света.

Ну и Гена – не чужой им человек – киномеханик. Ремесло это освоил в чужой стране Афганистане. А снов он там совсем не видел – слишком хотелось спать, причем всегда. Правда, тогда в сновидениях потребности не ощущалось, а раньше они приходили детские – типа летал свободно и высоко, «Это ты растешь во сне», – смеялась мама. Вот и

вырос,

значит…

Зато внезапно и пронзительно проступила красота окружающего мира, воздушной тишины, смыкающейся вслед за залпом орудий, невозмутимости гор над армейской суетой и особенно нравилась Генке очень короткая весенняя зелень предгорий с ярко алыми огоньками тюльпанов.

Рано-рано утром, когда солнце едва всходило над воздушной синевой гор, и дышалось остатками ночной свежести, батальон уже рысил за бруствер. Солдатики в сапогах и синих трусах в сопровождении бронегруппы бежали обычные три, по праздникам пять км. Пыль, запах пота, топот сотни ног, характерный не грохот, а треск гусениц боевых машин, охраняющих безоружных физкультурников, заполняли всю округу, и помогали поднимающемуся солнцу сжечь все живое.Вся красота, свежие запахи, мягкая тишина, робкое весеннее утро заслонялись, съеживались и уползали из этого мира куда-то в память, под черепную коробку и навсегда занимали там дальний уголок, чтоб оттуда их уже никогда не вытряс, этот изматывающий топот солдатской многоножки с голым торсом.

Как очутилась на пыльном предгорье возле аула Митерлам провинции Лагман автокинобудка, на которой, наверное, еще на заре советской власти гоняли киноагитки по голодным деревням, никто не знал. Стояла она никому не нужная в сторонке, в небольшом овражке, напротив саманного домика, в котором жили гвардии офицеры второй роты первого отдельного батальона воздушно-десантных войск, выполнявших свой интернациональный долг в Афганистане. Колеса под кунгом давно сопрели, двигатель допотопного газончика не заводился, по причине его полного отсутствия, но в фургончике стояла вполне свежая на вид кинопроекторная установка, правда одна, без пары, но, впрочем, никто и не думал, что их две надо.

Стояла давно, вросла в землю и стала частью ландшафта никак не приметной, но молодой замполит, у которого вечно где-то чесалось, вдруг заметил ее, и светлая мысль немедленно его посетила. С этой секунды будущая жизнь гвардии рядового Генки Воробьева изменилась.

– Крылатые краснознаменные орлы! – выкатился замполит в семь утра перед батальоном, построенном на развод, гарцуя так, будто под ним горячий конь, на нем кожаная тужурка комиссара и шашка на боку.

Батальон покорно стоял в пыли и совсем его не слушал. На выжженных солнцем линялых гимнастерках росли белые пятна – солдаты отчаянно потели, но пот не успевал промочить ткань, высыхал мгновенно, оставляя соль на спинах. Каждый солдат думал об одном или о чем-нибудь другом, но никак не о странных крылатых, что еще нормально, но краснознаменных орлах! Но Воробьев, имевший к птицам некоторое отношение, заинтересовался новым видом пернатых и невольно прислушался к пламенной речи потомственного комиссара, который так и сыпал сложносочиненными метафорами, облаченными в доступную для военнослужащих нецензурную форму.

– Крылатые краснознаменные орлы! …ть, …дь воинский дух …. Кино … солдат …. И …. Его …. Смекалка …ть! Кто …ть?

– Я! – крикнул Генка и, хлопнув по соленому плечу впередистоящего, шагнул в мгновенно образовавшуюся перед его носом прореху, – «я – киномеханик!» И добавил для убедительности: «… ть», но мысленно.

– Куда без команды из строя, …ть !!! – пригрозил кулаком взводный, но замполит уже распоряжался: «Освободить от нарядов ...уй! в мое распоряжение …ять!!».

– Сработало! – ликовал рядовой под косыми взглядами сослуживцев, которые лезли в грузовик и под сопровождением двух БМД отправлялись в ближайшее ущелье добывать камень. Нельзя сказать, что этого камня был дефицит прямо под ногами, но прапор из хозвзвода уверял, что там далеко, у подножия черных скал – особо подходящий для мощения полов в палатках и ходить будет по нему удобно и даже, ползать. Последнее слово вызвало дикий хохот у личного состава, поскольку все знали, что это свойство тамошнего камня изучил прапор вдоль и поперек, и лично, и досконально.

Глиняный пол старому служаке давно и активно не нравился. Ни помыть, ни надраить, сколько не мети, а все пыль, бардак! А где доски взять? В этой стране они не растут категорически! Вот и шнырил прапор в окрестностях расположения батальона на шестьдесят шестом с пятью бойцами в поисках чего-нибудь подходящего. Начальство об этом знало, и комбат от греха просил командира приданной гаубичной батареи присматривать в заданном направлении, куда отъезжал грузовик с БМД и прикрыть огнем, если че. Ну ладно, да только раз прапор упорол слишком далеко без доклада, и артиллеристы его не опознали издалека, а засекли как подозрительную активность и срочно дали пару залпов осколочно-фугасными из трех стопятидесятидвухмиллиметровых гаубиц, чтобы отрезать эту активность от уехавшего в том направлении нашего отделения. Прапор был тертым, услышал характерный вой и шорох, дал команду ложись и со скоростью шальной пули пополз под ближайшие скалы, так сильно вжимаясь в камни, что обмундирование сдиралось клочьями. Все уцелели, оглохли, исцарапались, перепугались, но уцелели. Горы там из такого крепкого то ли базальта, то ли гранита, что боеприпасы любого вида не причиняют им никакого вреда, только оставляют черные пятна от взрыва. Надо только успеть заползти в норку поглубже. Ну и залп был не по цели, а предупредительно-заградительным. Но цели своей он достиг вполне – напрочь отсек активность от прапора! А основной урон под глаз он получил от комбата, когда предстал перед ним с волосатой грудью и синими трусами, просвечивающими сквозь грязные лохмотья. Цветистый рев невысокого комбата едва ли не больше, чем недавние залпы гаубиц, сотрясал армейские палатки, из которого можно было понять, что он лично сделает волшебный инструмент из прапорских ничтожно маленького ума и гениталий и заставит его строгать камни, пока не выполнятся два условия –или кончатся камни в этой не вполне благополучной стране, или прапор поумнеет. Причем он, и весь батальон считают, что первое наступит раньше! Командир приданной батареи, который был, по иронии армейской службы, старше комбата по званию, приглашенный на эту оперативку, слушал, кряхтел и кое-что воспринимал на свой счет. А прапор улыбался и был счастлив как ребенок, иногда лишь озабоченно проверяя правой рукой отдельные части своего тела.

Вот так, на чужом примере и узнал молодой солдат Воробьев, что такое смертельная опасность и солдатская удача.

Как-то между прочим Генка овладел новой специальностью. Проектор оказался исправен, был им почищен и даже смазан ружейным маслом и заряжен лентой «Белорусский вокзал». Благо на проекторе были стрелочки в какие ролики, как ее пихать. Не сразу, правда допер, что петлю надо делать перед крючочком, который за перфорацию пленку дергает, но в конце концов, после пары пригаров и обрывов, полевой кинотеатр заработал.

Глава 2. Фонтанчики.

– Куда прёшь! – запричитала баба Нюра: «Вытирай ноги!» Ого, что-то она ещё и разговорилась сегодня, подумал Рафаэль, выглядывая из своей пристройки с верхней галереи. Обычно, штатная уборщица, тщательно следящая за чистотой полов, ограничивалась лишь двумя словами: «ноги!» или «шоркай!». В слякотную погоду она расстилала мокрую тряпку в проходе, садилась на деревянный стульчик и как коршун внимательно наблюдала за входящими сапогами и галошами... Что только она не видела в своей жизни, и даже не поднимая глаз, за доли секунды могла различить кто перед ней – мужчина или женщина, ребенок или пожилой человек! От этого интонация двух слов её неизменно менялась, выражая всю гамму возможных человеческих чувств. Вот и в этот раз какой-то рыжеющий, в меру заляпанный грязью ботинок плотно припечатался к половой тряпке, даже не думая вытираться. Она довольно спокойно открыла рот и совсем уже было произнесла подошедшее по очереди слово «ноги», как вдруг заметила, что множественное число здесь как-то не очень подходит. Нет, вторая нога была, и ботинок при ней и не такой грязный, но до тряпки он как-то не доставал, можно сказать болтался над ней беспомощно. Так ещё и какая-то резиновая пятка пристроилась рядом и совсем не попадает на очистительную ткань. «Шоркай!» хотела на ходу перестроиться баба Нюра, ну опять не то, как-одну-то? Нюра в изумлении подняла голову вверх, на неё с пьяноватой ухмылкой смотрело круглое лицо: «Чем я тебе тут шоркать буду? Я ж упаду!».

– Ну, постой секунду, – проворчала бабка, обмахнув чистой тряпкой странные башмаки – шагай уж. Билет, то есть? Да и бог с ним.

Тут и Геннадий подоспел: «Этот ко мне», – обнял старого друга, сослуживца Петьку Петухова и потащил его по узкой лестнице к себе в кинопроекторную мимо фонтанчика с питьевой водой – такие подставки с тарелкой из нержавейки с трубочкой посередине, нажмешь на рычажок, и из трубочки струйка воды вверх сильно брызгает, потом опадает и можно пить, втягивая ее губами, вытянутыми в трубочку… Они раньше везде стояли. «Отец» на него смотреть не мог, и Петя тоже отвернулся.

«Помнит. А как иначе!» – подметил он, подторапливая друга, пока Клава Григорьевна не видит, занята наведением порядка среди работников зала. В проекторную она никогда не поднималась, не хотела чрезмерно напрягать свой тучный возраст, а если надо было что-то: «Генааа!» – взвизгивала перед лестницей и особый тембр её голоса легко преодолевая и крутые ступеньки, и закрытую дверь с шумоизоляцией, легко расшевеливал барабанные перепонки Рафаэля, уже слегка глуховатого. И он мгновенно вопросительно возникал наверху, вовсе не желая утруждать пожилого человека ожиданием или, не дай бог, подъёмом. Испортит встречу своими замечаниями, Петьку выгонит... а тот уже уселся за проектором у перемоточного столика и стекляшечку достал: «Пенсия сегодня, грех не отметить». Киномеханик лишь вздохнул обречённо и разлил белую по чайным чашкам, не стал уж говорить, что грех-то, скорее, наоборот... Посмотрел на часы, коротко нажал кнопку звонка, через десять секунд реостатом задумчиво погасил свет в зале и пустил установку, она ровно застрекотала, чем-то похоже на треск гусениц БМД на марше.

Такой

же

убаюкивающий…

Вдруг все стихло. «К машине!» – бросил сержант, снимая шлемофон и вытягивая, откуда-то каску: «Хорош фазу давить». И от того что он не добавил ничего сверх этого, никаких привычных словечек стало ясно, что да - приехали и это не перекур или временная остановка, и шуток не будет. Быстро, прихватив автоматы и рюкзаки десантника, привычно дернули ручки люков …

и ужас выбелил лицо Рафаэля: «Петь, – зашипел он, – я напрочь забыл, как открывается этот чертов задний люк в бээмдэшке!!!». Тут щелкнул автомат и проекторы переключились, Петька заворожено наблюдал как ловко, на полном скаку, кадр в кадр гнедая лошадь перескочила из одного объектива в другой и помчалась по экрану даже не запнувшись. Дружок его снял отработавшую бобину и даже не стал ее перематывать в начало, как он всегда сразу делал, только сокрушенно бормотал: «Вот блин, ничего не помню, память совсем стала маленькая, с воробьиный клювик…». Вставил новую катушку, не глядя, ловко заправил ленту в многочисленные прорези, ролики, зубчики, включил аппарат,

сел и

замер…

Петька поднял люк, обычно он его и открывал, потому что садился ближе к корме, хотя это и было не по уставу – с его ростом он должен лезть в машину первым и сидеть ближе к башне, но почему-то, изо всех сил старался так не делать, ближе к выходу ему было как-то спокойнее и на многочисленные подковырки внимания не обращал. Вообще, он был всегда таким добродушным, спокойным увальнем, слегка неуклюжим. Вот и сейчас, неловко спрыгивая с брони, как учили - на две слегка полусогнутые, сжатые вместе ноги, стукнулся лбом о собственный ручной пулемёт, чем вызвал едкие примечания своих соседей. Небо было слегка хмурое, что редкость в этих краях. Утро только начиналось. Машины стояли в «зелёнке», под раскидистыми ветвями шелковицы. Плоды только завязались и были совсем несъедобными, хотя уже и пачкались своими чернилами. Петька все равно стал их пробовать, надеясь найти поспелее, чем опять накликал издевки и предложения внутрь брони даже не соваться, во избежание, так сказать.

Боевые машины стояли в ряд на небольшом расстоянии друг от друга уткнувшись острой кромкой лобовой брони в длинный дувал, с которого открывался вид на ущелье и противоположный склон. Слева – подпорная стенка, выложенная из дикого камня высотой метра три, опоясывающая снизу склон холма так далеко, насколько хватало глаз. Весьма такое солидное сооружение. Дальше над этой стенкой плоский горизонтальный участок, ограниченный такой же стенкой, но пониже, за ней тоже участок со стенкой и так далее… Весь склон холма расчерчен клетками неправильной формы на небольшие террасы, на которых что-то уже росло дружной зеленой щеткой. На самой вершине этого пригорка росли фруктовые деревья, это могли быть мандарины, грейпфруты, абрикосы, грецкие орехи, – снизу было не разглядеть. Они давали густую тень и были высоки. Под ними прятался от солнца и любопытных глаз особняк, красивый большой, окружён настоящим забором из кирпича. Очень богатая постройка каких-то зажиточных афганцев. – Становись! – буркнул ротный, и не дожидаясь когда толпа вооруженных людей окончательно примет очертания строя, продолжил, – здесь должно быть довольно спокойно, но надо проверить местность. Ну и домик вон тот, – мотнул головой вверх капитан, – вторая рота пойдёт. Первая прочешет окрестности вокруг холма с Западной и Северной стороны. Остальные с броней здесь стоим, прикрываем. Вперёд!

Подогнали вплотную к отвесной стене машину и с неё, помогая друг другу, заползли на стенку. Пошли ленивой колонной по террасам от стенки к стенке, перепрыгивали их, другие перешагивали. Лафа. Солнце не палит, РД почти пустой, плечи не тянет, если бы еще не этотгадзамполит, заставивший всех, даже дембелей, надеть броники и каски… три километра вдоль террас и полкилометра вверх прошагали легко, вышли на дорожку вокруг забора и уже решали, что проще, постучаться в кованые ворота или просто дать очередь по окнам, закрытыми ставнями, как раздался щелчок и на заборе вспухло облачко красной пыли у лица взводного. Кричать «ложись» уже было бесполезно – все уже залегли под ближайшей стенкой.

Пуля хороша тем, что это не мина. Сразу понятно с какого примерно направления прилетела, можно принять меры. Осторожно высунулись, и почти сразу – новые фонтанчики рядом. Снайпер. Плохо, но где-то далеко, даже выстрелов не слышно, сразу не попадет это хорошо, но его не достать из калашникова – опять плохо. Был с нами Петька с пулеметом, но что толку от РПК – немного удлиненный АК, чуть больше прицельная дальность, но куда прицеливаться-то!? Эта сволочь так где-то засела, ни звука, шевеленья впереди, никаких особых приметин среди чертовых камней на противоположном склоне. Есть какой-то одиноко стоящий саманный сарай с узкими оконцами, плоской крышей – очень удобная позиция – слишком удобная, чтобы ее профи использовал, но делать что-то надо.

– Петухов, до сарая достанешь? Попробуй пару очередей, я посмотрю, – взводный осторожно высунул меж камней бинокль. Петька сдвинул прицельную планку на максимальную дистанцию, пристроил на стенку ствол поудобнее, приложился – каска его грибком торчала у камней. Выдал короткую очередь. Лейтенант, не отрываясь от окуляров показывает левой – повыше дай. Петька подзадрал ствол, дал. Взводный кивнул головой и одновременно пожал плечами – в сарай попал, но никакой ответки замечено не было. Снайпер-невидимка игру принял, однако. Сначала высунулись шустрыми змейками фонтанчики перед стволом пулемета, потом они свистнули над головой и усохли в пыльных посевах где-то сзади и вот уже выбивают искорки из бруствера, колючая крошка посыпалась Петьке за шиворот. Командир быстро, в два ползка сунулся к пулеметчику и сдернул его вниз: «Ты, че …ть Мышей не ловишь !?»

Взводный-молодой летеха подтянутый, подкачанный, лицо с тонкими чертами, лобик невысок, но военную науку в своем высшем военном он постигал со старанием, заметно это было по его точным и быстрым решениям: «Передать по цепи – отходим вниз, к броне, вдоль стенок. Не высовываться!» – последнее слово подкрепил, показав Петьке кулак с побелевшими косточками. Тот кивнул головой, и каска краем клюнула его по носу, взводный только вздохнул горестно.

Бойцы, прижимаясь к подпорным стенкам двинулись, не спеша по террасам вниз, откуда уже слышалась довольно бойкая канонада – прикрывают, сарайчик уже заметно осунулся от БМДэшных орудий, но на веселой игре ядовитых фонтанчиков это никак не отразилось. Снайпер сопровождал цепь, наблюдая за перемещением теней, отбрасываемыми вражеским солнцем. Более того, эта сволочь вычисляла наиболее низкие укрытия и заранее к ним пристреливалась, кладя по три фонтана строго по схеме – недолет, перелет, в точку. Генка даже примерно высчитал расстояние до стрелка, сосчитал секунды между пристрелочными пулями, умножил на среднюю их скорость – километра полтора выходило. «Как же он так кучно бьет!» – восхитился Генка. Уйти за склон холма никак нельзя – террасы так располагались, что сзади абсолютно открытое место шагов на сто, половину пацанов перещелкает, пока добегут, а впереди тоже несладко, та самая подпорная стена метра три высотой, а перед ней – голо, ни камушка, десять шагов скакать. Фонтанчики притаились, ждут, наливаются ядом. Ну ладно, все ж в бронежилетах, рванули по одному, немножко в разные стороны, чтоб сбить прицел. Бежали быстро, не разгибаясь с низкого старта и также не выпрямляясь, и не тормозя с ходу валились вниз. Парашютно-десантная подготовка сказывалась, даже салаги ни одну ногу не сломали. Пули сыпались пачками, мимо. «Краснознаменные орлы!» – усмехнулся не без гордости Генка, как настала Петькина очередь. Он бежал, едва пригнув голову, невыносимо медленно, косолапые сапоги запинались, ковыряя носками землю, РД перекосился и шлепал по спине, каска сползла на глаза. Генка считал секунды, но выстрелов не было. «Магазин кончился, перезаряжает», – не успел подумать Генка, как ноги сами во всю прыть понесли его к спасительному провалу. А Петруха замешкался на самом краю, остановился, примеряясь к трехметровой высоте, и в этот момент раздались тихие, но весьма явственные шлепки – так пуля попадает в тело, Петька подкошенный рухнул вниз. Кровь заливала лицо – в голову? Нет, каска нос разбила! Ноги. Одна пуля прошла сквозь икру одной ноги и разбила колено на другой, а вторая раздробила голеностоп. Стала подступать боль. Пока бежал санитар, Гена успел вытащить из походной аптечки шприцтюбик с промедолом и прямо через грязные брюки воткнул его в Петькино бедро. Тот недовольно поморщился: «Хоть бы руки помыл», – попытался шутить, но невесело.

В тени шелковиц стало жарко, висела пыль в воздухе, сотрясаемом орудиями, трещали спаренные пулеметы, звенели гильзы. Стоял солярочный смрад от шести ворчащих бээмдэшных дизелей, крутящих генераторы для снабжения электричеством агрегаты башенных орудий. Кричал ротный, корректирующий огонь. «И все это мимо, и бессмысленно», – думал Воробьев таща носилки с бледным Петькой на открытую площадку, куда за ним уже заходил вертолет. Принесли еще одного бойца с тяжелым ранением. Чернявенький татарчонок под действием промедола тихо улыбался бескровными губами, прижимая грязными пальцами и ногтями с траурной каемкой, бинты, красные с одного бока. Ромка, сержант – узнал его Генка. Хороший парень, скромный, частенько помогал рядовым в будничной армейской работе, за что получал замечания от других сержантов: «Ты ж командир, должен командовать и следить за выполнением приказов, а не кровати заправлять», – поучали его. Он молча отходил в сторону, чтоб потом подойти и помочь. Пуля пробила бронежилет, живот и застряла в печени. Умер в госпитале, не приходя в сознание.

– Давай за Ромку, – прочитал мысли Гены Петухов, и они допили водку. Тут и фильм кончился. Прибрались друзья маленько и двинули по домам, вниз по лестнице, синхронно отвернувшись от ненужного никому питьевого фонтанчика.

Глава 3. Первая высота.

Рано утром, когда нежная заря отлично маскирует неяркие вспышки минометных выстрелов, лагерь обстреляли с соседней горы. Гаубицы отработали, но не кардинально, только наметили путь пехоте, которая, поднятая по тревоге уже сидела на броне и на голодный желудок выдвигалась к нужному склону. Солнце вставало, весна, травка зеленела, алели маки и тюльпаны. Близко к горке не подъехать – камни, овраги. Десантники спешились, развернулись, двинулись. Почти сразу сверху засвистели пули. Дембеля уже лежали за укрытиями, молодые маленько пометались. Генка вжался в какую-то ямку, штатный подсумок с магазинами попал под живот и мешал ползти, цепляясь за грунт и выворачивая ремень вместе с поясницей. А ползти было надо очень – ямка плохо спасала от огня сверху, только немного уменьшала заметность цели, Генка понимал и греб изо всех сил к вроде бы близким камням. Догреб, подтянул подсумок и штаны, благо брюки держались на своем брезентовом ремешке и чудом не остались в ямке. А вот магазинов с патронами в подсумке убыло, блин, два осталось. Хорошо дембелям – они все три магазина сматывают вместе синей изолентой так, чтобы их только переворачивать и перестегивать к автомату по мере опустения. А еще штук несколько магазинов носили в самосшитых спецжилетах в отдельных карманах, где и гранатам и сухпаям было скроено спецместо, чтоб не мешали, не тянули и не сползали. Дембеля – это особая каста солдат, которые остались в живых и им осталось полгода максимум до увольнения запас. Их никто не имеет права бить, а им можно издеваться над вновь прибывшими. Вот один из них без особого труда добрался до камня рядом с Генкой.

– Что, в дисбат отправят за потерю военного имущества? – уныло поинтересовался Воробей, демонстрируя опустевший грязный подсумок.

– Да кому, нах, это нужно, – не сразу въехал старослужащий, – ты счас только каждый патрон считай, а то и до дисбата не доживешь, душара. Ползи за мной и не высовывайся!

Метров через пятьсот началась мертвая зона под горой. Офигеннные валуны прикрывали шурави, короткими перебежками рванувшими вверх. Стрелковый бой в горах по-своему прост – кто выше, тот и д’Артаньян!

Духи всегда занимают наивыгоднейшие позиции наверху, но редкая гора имеет правильные формы (таких как бы и нету) всегда есть ущелья, хребты и всякие неровности, перебегая между которыми, прячась и карабкаясь вверх, вполне возможно нежданно свалиться на голову противника. Желательно не шуметь и не жечь бк раньше времени. «Старики» потому и живы до сих пор, что умеют. Салаги тоже хотят дожить до дембеля и усиленно учатся, перенимают каждое движение. Припадают, перебегают, приседают, переползают, крутят башкой во все стороны. И вот она – вершина и без единого выстрела! А теперь понеслась!!

Генка жил на Урале, там тоже есть горы и еще много где они есть, и каждый гражданский со среднерусской равнины представляет горную местность по-своему, часто как этакую возвышенность для пикника, тропки, травка или кустики с пихтами… Ну там холмики с перелесками, а тут другое. Труднопроходимая возвышенность, для Памира невысокая – метров восемьсот всего-то, из базальтовых или гранитных плит, довольно небрежно сложенных тектоническим процессом так, что пустоты под ними зияли амбразурами. К этим амбразурам десантура подскакивала сбоку и подкидывала внутрь по одной-две гранаты, через три-четыре секунды серый выхлоп обозначал и окна, и двери естественной крепости.

Несколько очередей для страховки, и можно соваться вглубь для проверки. Большей частью в пещерках ничего интересного не обнаруживалось. Ни денег, ни «ролексов», лишь соломенные матрасы, шерстяные одеяла да цинки с остатками патронов. Обитатели, уже куда-то делись: «Так обычно и бывает, – доводил до «молодых» взводный, – стоит только на ту же высоту, а лучше выше духов забраться, как они исчезают без боя по своим неведомым тропам. Где-то недалеко попрятались. Смотрите в оба, передвигаться только перебежками, от укрытия, до укрытия».

И ловко в три прыжка запрыгнул за очередной камень. «Конечно», – позавидовал Генка крепко сбитому, невысокому лейтенанту с серыми глазами: «Налегке-то можно и побегать». Командиры частенько не утруждались таскать на себе ни лишнего БК, ни сухпай, ни воду, на ногах кроссовки «Пума», а не тяжелые кирзачи, в которых на жаре ноги прели, а под дождем промокали. Воробьев был ему напарником.

На пары взвод был разбит еще раньше по принципу: старослужащий с вновь прибывшим. Очень полезный способ сохранить желторотиков. Воробью, по причине его мелкорослости, стоящему в конце строя, дембеля не досталось. «Со мной» – крякнул взводный, скептически оглядев щуплую Генкину фигуру. Бронежилет на ней (на фигуре) болтался, как на корове седло, хотя липучки были затянуты до предела, да еще и стальные бронепластины (говорили, что они вовсе не стальные, а титановые), давно поотрывались от своих пришивок и ссыпались внутри жилета в самый низ, отвиснув этаким ридикюлем между ног. Поясной солдатский ремень опоясывал это недоразумение и норовил сползти туда же под весом подсумков с магазинами и гранатами. На нем же висела фляга с водой и хорошо, что саперную лопатку разрешили не брать. Попытки затянуть ремень привели к тому, что ридикюль бронежилета встопорщился вверх, и шлепал по помидорам при каждом шаге. Бегать можно было, широко раздвигая ноги. Жарко и неудобно. Берцы – высокие башмаки на шнуровке салабонам еще не выдавали.

Гена не думал насколько его вид соответствует доблестному, хотя на стенке штабного домика висел плакат с образцом советского солдата, одетого вроде бы так же, но у которого почему-то ничего не отвисало и не топорщилось.

Перед тем как отправиться в горы личный состав ненадолго был построен аккурат напротив штаба с плакатом. Воробьев разглядывал своих бывалых сослуживцев, которые стояли поротно в странном, абсолютно неуставном снаряжении и тоже мало соответствовали витринному образцу. На ногах – кроссовки «Адидас», хэбэ странного серовато-желтоватого цвета подрезано и подшито, в брониках ничего не отвалилось и главное – никаких нелепых подсумков, оттягивающих поясной ремень. Магазины, количеством явно превышающим положенное и прочий солдатский груз умело распределен по самодельному с карманами жилету по всему объёму фигуры, удобно и бегать, и ползать. Особо выделялся старшина, на его могучем торсе жилет, набитый гранатами, сигнальными ракетами и дымами смотрелся пушинкой, к автомату было прицеплено аж четыре магазина, смотанных изолентой и даже не автоматных, а от ручного пулемета, с полуторной емкостью! Генка с опаской и неким злорадным предвкушением ждал появления комбата перед строем, который неминуемо должен был налететь и разгромить эту партизанско-цыганскую армию. Тот появился и слова не сказал разномастному сброду, а на потеющих «духов» посмотрел неодобрительно.

– Бойцы! – рявкнул он, не сходя с крыльца, чтобы не смотреть на переднюю шеренгу снизу-вверх, – эти п…ы совсем о…ли! Как всегда, предельно информативно «доводил» он задачу: «Выбейте их на… с высотки и засуньте им в ж…у их минометы!» Махнул ротному – командуй, мол и крутнулся внутрь штаба завтракать.

Почему комбат даже не подумал пресечь столь грубое нарушение формы теперь, в реальных условиях Генке с опустевшим подсумком стало ясно.

Добрались до плоской вершины, там очередная щель под землю и ствол ПКМа торчит. Сунули в щель парочку «лимонок», бахнуло и двое дембелей туда быстро, пока пыль не осела. Автоматный треск повторялся и повторялся, взводный уже показал двоим: «Помочь!» Они уже стояли наготове, закрыв глаза от солнца, чтоб не ослепнуть в темноте пещеры и нырнули в пороховую гарь, но уже все стихло, из-под гранитной плиты слышна была возбужденная ругань и шуршание – солдаты деловито тащили наружу трупы пулеметного расчета.

Для Воробьева это был второй боевой выход и такое лихое начало, ну да, а чего тянуть-то. Обыскать и осмотреть мертвых врагов толком не успели, их соплеменники, попрятавшиеся было, обиделись и ударили по скоплению шурави с разных сторон. Первые пули урона не принесли, бойцы успели вжаться в камни и ответить дружной пальбой демаскировавшему себя врагу. Взводный прикинул плотность вражеского огня и уже собрался было приказать наступать, как один из дембелей довольно бесцеремонно дернул его за локоть и этой же рукой указал на противоположный склон – по склону сыпался черный горох: «Задержимся – зажмут!» Летеха схватился за бинокль – немалая банда бегом спешила своим на выручку. Долго думать было не о чем: «Отходим вниз двойками, один прикрывает огнем другого, по очереди». Махнул Генке на кособокий валун метров на двадцать ниже, тот сбежал за него и взял автомат на изготовку, пытаясь понять с какой стороны опасность ждать. Взводный, в свою очередь, подхватился, быстро зигзагами докатился до Воробьева камня и не снижая темпа поскакал дальше через открытое место к ближайшему обломку скалы. Не добежал, рухнул на пыльные камни, выронив автомат.

Тут Генка услышал выстрелы и увидел уже знакомые фонтанчики пыли рядом с корчащейся фигурой.

Добивают, сволочи! А откуда, с какой группы камней – неясно, выстрелы и свист пуль, казалось неслись отовсюду. Гена бросил свой опустевший АКС под камень и рванул к взводному, вцепился в него, прихватив за ремень автомат командира и пятясь, потащил их назад под обломок скалы. Сзади ударили длинными очередями, пули засвистели над головой - это подоспевшие два бойца прикрывали Воробья, они же подхватили лейтенанта и затащили поглубже в тень. Взводный не шевелился. Солдат сорвал с Генкиного пояса флягу и плеснул водой на летеху, тот сморщился. Ага, жив. Другой боец, уже доставал перевязочный пакет.

– Ты, – это он Генке почти спокойно, – дуй вниз к броне, пусть подойдут как можно ближе к горе и лупят по вершине, наших там уже нет, прикроют огнем, мы дойдем.

И салага бросился вниз, сзади, вроде бы что-то шлепнуло, Генка поднажал, хотя от страха и путающегося ридикюля, ноги подкашивались. Совсем стало не по себе, когда он вдруг понял, что схватил чужой автомат, а вдруг он тоже без патронов! Свои то магазины – пусты, да к тому же еще и потерялись – вылетели из болтающегося подсумка… Глянул специальную дырочку в магазине – не видно патрона, отстегнул рожок – ух, несколько штук есть! А тут и броня, уже ползут меж камней навстречу, затащили обессиленного солдатика внутрь, открыли огонь из орудий по вершине, выслали санитара с носилками, вызвали вертолет и гаубичной батарее целеуказание передали.

Суета эта Генку уже не трогала, он даже приснул на обратном пути, и даже почти ощутил свое второе рождение. Одна мысль глодала: магазины потерял, свой автомат потерял, считай врагу подарил – отдадут под трибунал и посадят. В лагере командир роты сам нашел Воробьева, руку пожал: «Жив твой взводный, а тебе медаль полагается, представление замполит уже пишет!»

Вот и получил гвардии рядовой Воробьев, как говорится боевое крещение. Магазины ему каптер новые выдал, спросил только «сколько?»

– Пять, – сморгнув выдал Генка, и испугавшись своей наглости добавил, – Можно?

– Да хоть десять, – усмехнулся каптер, – тебе ж таскать. Изоленты надо? Может тебе еще разгрузку дать?

Гена издевки не почувствовал и радостно закивал. А каптер взял и все выдал. Жилет только был минималистического дизайна – распоротые штык-ножом стандартные рюкзак десантника и несколько подсумков перешитые и сшитые «на руках» вместе. Но все на месте и довольно удобно.

– И броник, свой тащи, чмошный, заменю на нормальный, – расщедрился «молодой» каптер, до которого, похоже, дошли слухи про Генкины «подвиги», – только ты его не бросай где попало, а подстели под матрас, или на кровать повесь.

Ну эт понятно и так. Все боевое снаряжение солдата хранилось рядом с его койкой, или висело на ней, или под ней. Главное – автомат так должен лежать, чтоб первое же движение рукой внезапно разбуженного бойца натыкалось на оружие. Магазин пристегнут, только патрон не дослан в казенник. Если ночью случалась тревога, то все выскакивали немедля раздетыми, но с оружием в правой руке обязательно. В левых же наблюдалось некое разнообразие, кто тащил сапоги, кто подсумки с БК, а кое-кто и то и другое ухитрялся прихватить. В особо тревожные вечера спать ложились одетыми, чтоб из палатки нырнуть в окоп в пристойном виде.

Зимой и так лезли под одело не раздеваясь, а вот летом в одежде, да еще на втором ярусе не заснуть, разве что, водой облиться, и то быстро высыхала… И сапоги Генка у кровати ставил, не оборачивая их вокруг портянками, как положено, а накрывал сверху, вмяв слегка внутрь голенища. Это позволяло резко, всунув ногу, мгновенно обуться, если че. Опять же летом с берцами другая тактика – максимально свободно расшнуровывались, концы шнурков закладывались внутрь, а носки – в карман штанов, в окопе будет время переобуться.

Бродил Генка по палатке, искал под чужими подушками личное оружие и нашел по номеру свой родной АКС, выменял его в пропорции один к одному на тот, что с высотки притащил. Столько времени прошло, а номер этот 2808 навсегда впечатался в невеликую Генкину память, так как будто не ствол клеймили, а его нервные клетки.

Глава 4. Несчастный случай.

А каптер был из «молодых», что почти не бывает, потому что должность «хлебная», «стариковс кая». А этого назначили, поскольку девать больше некуда было.

Прибыл он в батальон вместе с молодым пополнением и на следующий день салагу отправили на хозработы, прибираться в каптерку, что размещалась в яме, прикрытой сверху брезентовой палаткой. Там было темно и прохладно, старослужащий каптер был по чину ленив, а склад запущен. Все там валялось как придется и одежда, обувь, простыни и в соответствии с военным бардаком кое-какие боеприпасы. Велено было духу вытаскать все из ямы, подмести там земляной пол, потом пойти в палатку первой роты, разбудить товарища каптера и под его личную запись затащить все обратно и разместить как положено! Выдав молодому колобаху для ускорения и понимания старый черт отправился почивать, а дух – работать. Схватил снарядный ящик за железную ручку, потянул раз, другой, тот подался, чем-то хлопнуло, блин, поволок его к выходу, почти дотащил, как бахнет! Граната! Валялась за ящиком с вкрученным запалом, за что-то там чекой зацепилась, ну ее ящиком и сорвали. Хорошо, что основная часть осколков в нем же и застряла, но парочка влупила по ногам недотепы. Лежит молодой на глиняных ступенях весь в крови, стонет, палатка в дырах, из ямы дым пошел, народ бегает, командиры орут кто что по-русски, дым-огонь заливать нечем, да и страшно – че там каптер еще заныкал, а ну если рванет! Подогнали с кухни водовозку, качнули водицы, вроде справились.

Комбат построил всех каптеров: «Мне б-ть! Уже сорок! – объявил он секретную информацию, – а все еще майор! Из-за таких вот х-ов. Всех б-ть из ваших ям выдавить и в боевые роты воевать! Дембель заслужить надо, в последнюю очередь домой пойдете! С-ки! Развели бардак.»

– А че бардак? – недоумевал наш каптер, – год с ним жил, ни одного чп, если бы порядок не наводили, дак ничего бы и не случилось.

На следующий день сколотили кое как подобие оружейной пирамиды, поставили ее в палатке у выхода и автоматы с БК расставили. Вроде как порядок навели.

Выписали вскоре молодого «подрывника» из госпиталя и обратно в боевую часть хроменького дослуживать отправили. «Ограниченно годен». Была такая непонятная практика. А куда его девать? Прозвали «сапером» и в ту же каптерскую яму служить и посадили. Впрочем, он как-то не очень-то и расстраивался, хромота только почему-то усиливалась, когда батальон по тревоге суетился, ну или на строевую подготовку строился.

В землю расположение батальона не было зарыто. Жилые брезентовые палатки на восемьдесят человек каждая и саманные офицерские домики стояли на поверхности, простреливались частенько, пока вокруг батальона не выкопали траншеи и не возвели высокий бруствер. Копать грунт предгорья было тяжко – он слеплен из прочных камней разного размера с твердой глиняной прослойкой. Лопатой не взять, каелкой – больше руки отшибает. Нужна тяжелая строительная техника и она была – огромные экскаватор и бульдозер фирмы «Катерпиллер» ржавели уже ненужные в овраге. На их фоне разбитые и брошенные там же наши БМД и БМП выглядели детскими игрушками. Однако вид этих игрушек был жутковат. Обе подорвались на пятикилограммовых фугасах. Танк такой подрыв переживает с небольшими повреждениями ходовой части, легко устраняемыми, экипаж внутри не страдает. Даже БТР всего лишь теряет одно колесо, и в принципе, может двигаться дальше. А вот машина десанта взрывом была сплющена – днище вплотную прилипло к верхнему броневому листу.

– Консервы, – мрачно подумал Воробей о тех кому не повезло быть в этой машине, – уж лучше сидеть снаружи, – шансов уцелеть больше. Хотя противотанковый фугас гарантированно убивал всех в радиусе пяти метров, у Генки еще будет возможность в этом убедиться.

Обгоревший ржавый корпус боевой машины пехоты стоял рядом с откинутыми в стороны гусеницами, сорванными детонацией башней и люками. Потому и старались в Афгане пересадить десантуру на БТРы. Они еще и удобнее были, просторнее. Давали густую тень под днищем, куда на остановках заползало все отделение на дневной сон! Главное ноги меж колес не высовывать, а то были случаи, что механик-водитель трогался не глянув, что не все вылезли из-под машины…

Генка как-то, в специально отведенном месте – в столовой роты, располагающейся под открытым небом сразу за палаткой, снаряжал патронами пулеметные ленты. Крутил ручку машинки, похожей на мясорубку, которая была прикручена к длинному обеденному столу. Рядом похожим делом занимался боец, заполняя гранатами ленту автоматического ручного гранатомёта. Дело у него как-то не очень спорилось, гранаты не досаживались в гнезда до конца. Возмущенно матерясь, «молодой» поднял камень и лупанул им по донышку гильзы. И попал, идиот, прямо по капсюлю! Хлопнуло, граната вылетела и прямой наводкой врезалась в брезент палатки. Сотни иголок прошили пространство, хорошо, что после обеда внутри палатки было душно и мало кто там находился, а кто был – получили лишь легкие ранения. Салагу прозвали «дуст», хотя «дуст» в переводе с фарси значит друг. Так духи кричали всегда, даже когда их с

гранатомётом в руках брали на прицел…

С Геной грех тоже чуть не случился. Сидел он в карауле на вонючей стороне возле оврага с кухонной помойки, через бойницу, в ночь пялился, точнее вслушивался, ибо не видно.

И причудился ему шум, а Воробей в ямах всяких становился нервным. А тут и не в нервах дело – точно ж кто-то шумит, идет по противоположному склону, а склон этот совсем рядом, через небольшой овражек и шаги приближаются, не спеша крадутся, с остановками и похоже на землю что-то ставят тяжелое, слышно, как камушки хрустят. Миномет! Кричать «стой кто идет!» себя не уважать, не любить и не жалеть. Влупят в лоб, и досвидос. Тщательно часовой навелся на шум и уже хотел вдавить длинную, как вспомнил про новинку – прибор ночного видения, который ему оставили по смене. С ним вернее будет, решил Генка и прильнул к окуляру. Зеленые точки с потрескиванием разгорелись и образовали странную картинку. Стоит фигура, хоть и зеленая, но явно человеческая. У пуза ее – большой горячий цилиндр. От него вниз, в овражек стекает горячий ручей. Палец на спусковом крюке задрожал в недоумении. И тут зеленый человечек запел: «Миллион, миллион алых роз…», и двинул обратно. Б-я, с-а,…, это ж поваренок вышел за бруствер помои вылить.

– Идиот, сволочь. Гад, – вытирая со лба холодную испарину, выругался бдительный часовой. Спасибо, дембелям что прибор подогнали. Одним несчастьем меньше.

«Старики» еще любили ПББС на пост таскать. Вальнут шального осла, по приколу, и никакого шухера. Всерьез эти АКМ с глушителями не применяли – слишком большой риск. Однажды ночью крались в очередную засаду мимо каких-то дувалов. Наткнулись на вооруженный патруль, пара автоматов с глушителями в роте была, но патрон -ослабленный, стрельба только одиночными, прицельная дальность 200 метров, шум от затвора есть, промажешь с первого выстрела – конец скрытности. Полежали, подумали, и скользнули мимо патруля. Они с фонарями – дальше желтого пятна ничего не видят. Пусть живут, пока.

А вот для охоты на мелкий скот – это вещь! Зашли днем «старички» в кишлак, стрельнули пару курочек мимоходом, даже ротный не заметил. Послали Генку потом за бруствер в приямок их щипать и жарить. А чтоб замполит не догадался о наличии неуставной кухни, развел Генка рядом второй костер и кипятил в бачках от полевых термосов простыни в хлорке.

Толку от Генки по жизни не было. Почему ему поручали всякие нестандартные делишки он так и не понял – незаконный пищеблок демаскировал облаком пера и пуха, раздуваемым ветром по всему лагерю, курей пересолил, и от страха перед недовольными заказчиками половину съел, а простыни так засыпал хлоркой, что они не только побелели, но и были разъедены громадными дырами! Сплошное горе-несчастье, до следующей стирки Генка спал на дырах от простыней. Потом знакомый каптер белье втихую поменял. А худые тряпки разодрали на подшиву для подворотничков.

Глава 5. Ямы и звезды.

Глава 5. Ямы и звезды.

В школьном учебнике по астрономии написано, что звезды можно наблюдать и днем из глубокого колодца, но ради астрономии Генка в ямы не лазил.

Вообще в армейской жизни у Воробьева были разнообразные ямы, и со звездами в том числе. В них он жил, прятался, служил, отдыхал, сидел, выкапывал их… Начинал с неинтересных учебных окопов. А потом был зиндан – О!такая тюрьма в азиатских странах, в Персии в нее чуть было Али-Баба и сорок разбойников не попал. Яма глубиной метра три, закрытая сверху решёткой. Вниз кидали преступника, корм и воду бросали через решетку, также вниз сыпалась всякая дрянь в виде пауков, скорпионов, змей, крыс. Они кусались, но с другой стороны, не давали умереть с голоду пленнику, если про него забывали. И вот Генку бросили в зиндан и ржавой решеткой прикрыли.

А начиналось все так хорошо. Опять с замполита. Купил он в кишлаке, на невесть откуда взявшиеся денежные средства, две вещи: керосиновую лампу, но не типа «летучая мышь» с тускло красным язычком, а особой конструкции с насосом, как у примуса и хитрой горелкой, дающей ярко-белое пламя и всемирно известную настольную игру «Монополия», чтобы коротать в офицерском саманном домике долгие зимние вечера. А игра довольно сложна, объёмна и сплошь на английском! Ну фигня, все офицеры, как известно, изучили иностранный язык в своих военных академиях, но тут какой-то особый английский, неправильный – ни слова непонятно! И так, и эдак – не играется. Замполит в этот раз не стал скакать перед строем краснознаменным орлом, а сразу вызвал своего киномеханика.

– Ты как с английским? – приступил он к допросу.

– Да как вы все, – отвечал глубокомысленно Геннадий, – Читаю со словарем.

– Ты не умничай! – не оценил тонкого юмора капитан, – нас учили владеть языком потенциального противника, а у меня главный враг – моя жена, а она русская! Легко переиграл он Генку.

– Вот переведешь? – подвинул по столу, сбитому из снарядных ящиков, большую коробку, – ты учился ж в педе. Словаря только у нас нет.

– У меня есть, точнее был, привез с собой, сдал вещи в каптерку и там он пропал, – сообщил Воробьев.

– Ни хрена себе, – искренне оторопел замполит, – первый раз в жизни вижу солдата, который приперся служить со словарем! Ладно, каптер мне этот словарь родит, если не найдет, тебе чего еще надо?

– Домой отправьте! – подумал молча Воробьев, но тут же сообразил, – назначьте в караул в охрану штаба.

Раз в три дня на сутки рота заступала в караул, в боевое охранение периметра лагеря и было это предельно серьезным, достаточно опасным и нелегким делом. Строго по уставу организована служба, смена караула в окопах и блиндажах каждые два часа, дежурная смена тоже не спит, а днем, к тому же обычные хлопоты с доставкой еды и т.п. Другое дело – охрана штаба, саманного домика, стоящего в глубине расположения батальона. Там караул – три человека располагается в соседней отдельной землянке, спят и стоят на часах под грибком у штаба по очереди, еду им приносят три раза в день, дембеля со своими капризами не суются. Курорт санаторного типа! Офицерам, до такого почетного караула дела не было, сновали мимо, отмахиваясь от щелкающих каблуками, а точнее, шлёпающих голенищами дневальных. Шустрого комбата лишь надо было не прозевать, он появлялся внезапно, как черт из табакерки, и надо было успеть прокукарекать «Смирнооо!», пока тот не занес кулак для вынесения выговора нерадивому.

Развод был вечером и Воробьева назначили в штаб. В землянку прибежал каптер, принес Генкин словарь и «Монополию». Про бумагу с ручкой тоже не забыли. Перевод двигался не быстро, особенно поначалу, но замполит солдатские закосы знал туго, твердо пообещал Генке, что караул при штабе останется за ним и после сдачи перевода. Совесть у солдата имелась, и подстрочник инструкции был готов почти мгновенно. Офицеры довольно быстро освоили игру и преисполненные благодарности приглашали заслуженного переводчика к себе в гости, произвести некоторые уточнения. Рядовой заходил, за игрой только наблюдал, выслушивая не вполне лестные отзывы о своем куролапном почерке, а сам наслаждался прохладой саманного домика и настоящим хлебным квасом, который хозяева ставили в большом кувшине, вкопанном в земляной пол! Ему показали, как слегка, пузырящийся напиток начерпать ковшиком, процедить через марлечку от крошек ржаного хлеба в большую кружку. Квас был прохладный, кислый и утолял вечную жажду прекрасно, как ни что на этой планете!

И вот Воробей все сам себе и испоганил. Нет он никого не обманул и не обокрал.

Виновата во всем школьная учительница. Генка преуспевал по астрономии. Отчасти от того, что ее вела приятная физичка, весьма романтично рассказывающая о необычайно ярком ночном небе южного полушария. Геночка очень проникся, особенно самым скромным по яркости, но самым верным ориентиром для путешественников – созвездием Южный крест. Просто мечтал его увидеть! Вот и стоял ночью в карауле возле штаба, и выглядывая из-под грибка, он упорно пытался отыскать тот самый, звездный маяк, приводивший древних мореплавателей к заветной мечте. И даже уже нашел несколько подходящих под описание крестов и был бы очень удивлен, если бы ему сказали, что южное небо – это не там, где тепло, а где другое полушарие – южное. А еще в этот вечер он сам ходил за ужином и стащил при случае на кухне лишнюю булку хлеба и будучи вечно голодным, жевал ее ночью, стоя на карауле возле штаба. Булку засунул за пазуху, отщипывал по кусочку и пихал в рот. И доел уже почти всю, и романтический вечер вполне бы удался, как на фоне звезд нарисовался комбат.

– Рядовой! – заорал он, – ты что спишь?! Почему команду не подаешь?

А как ее подать с набитым ртом? Генка лихорадочно затряс головой – мол не сплю, пытаясь срочно сглотить липкий ком. Только подавился.

– Ты что б-ть, под кайфом! На гауптвахту его! – приказал начальнику караула, прибежавшему на шум. «Пусть там сидит, пока мне полковника не дадут!» – орал сорокалетний, засидевшийся в майорах комбат. У Генки отобрали оружие, ремень и бросили в зиндан.

Яма «оборудована» округлыми камнями, торчащими повсюду из стен и пола. Ни сесть, ни лечь – жестко и холодно, а еще обидно и стыдно. Крупные южные звезды просовывали лучи сквозь решетку.

– Трудно забыть такую красоту, – засыпая думал он, любуясь черно-звездным клетчатым небом.

Расточительно держать целую боевую единицу в яме, когда их (единиц) так не хватает. В батальоне боеспособным по факту было лишь около трети от списочного личного состава. Естественная убыль шла постоянно, а пополнение – раз в полгода. Были погибшие, раненые, много больных и желающих заболеть или получить ранение. Симулянты готовы были пить мочу, заболевших гепатитом солдат, лишь бы их отправили в госпиталь, лишь бы выжить.

– У меня б-я, рота осталась, а задачи ставят, как целому батальону! – как всегда, красочно негодовал комбат, – собрать всех хромых, больных, убогих, каптеров, арестантов – всех в строй! Сегодня вечером выступаем, после обеда – бойцам отбой, а хозвзвод заступает в караул!

Стандартная вылазка. Вечером на броне десантуру добрасывают в предгорье, и как только местность становится сильно пересеченной и непроезжей даже для гусеничной техники, спешивают и с наступлением темноты они скрытно, молча выдвигаются в заданную точку.

– Пятнадцать километров до нужного хребта, – сообщил замполит роты, который исполнял обязанности командира батальона, – к рассвету должны успеть занять позиции и замаскироваться. В долине утром начнется войсковая зачистка, духи в горы побегут, и мы должны их встретить.

Пятнадцать км пешей прогулки – немного, но ночью, в горах, с полной боевой выкладкой – килограмм тридцать на плечах – немало. Звезды высыпали дружно, света почти не добавили, но камни стали различаться как тёмно-серые тени с черными пятнами под ними. Однако, спотыкач на каждом шагу прекратился, а Генка выработал экономный алгоритм – шагать или по черным пятнам, или по серым верхам, главное не скакать вверх-вниз, а то количество работы, затрачиваемое на подъем тела плюс тридцатикилограммового груза, возрастет на его произведение на 0,2 метра, помноженного на количество камней! Целый час Воробей старательно считал среднее количество камней на пути, потом их помножал в уме на высоту и вес. Получилось что-то многовато. «Наверное, не в той системе единиц джоули вывел», – решил Генка, но пересчитывать не стал. Устал очень, не случайно британские ученые считают умственный труд очень тяжелым!

– Привал! – шепотом прокричал замполит.

И только Генка, опираясь на автомат, начал сгибать колени чтоб сесть, а затем из положения «сидя» завалиться на спину и, сьерзнув по рюкзаку вниз, подпереть им шею и вытянуть с наслаждением, гудящие ноги, как под локоть его придержал замполит: «Боец, сгоняй влево за пригорок, я не вижу боковой дозор, скажи им, если еще живы, паразиты, чтоб не разрывали визуальный контакт».

Генка, проклиная замполита и его слишком уж хорошее к себе отношение, сделал было шаг в сторону, но тормознул: «А меня подождете?»

– Батальон ждать не будет, через десять минут уходим, если че, догонишь. Ориентир – вон та яркая звезда, вдоль хвоста того созвездия. Видишь? Ну вот, дуй! – замполит с невидимым в темноте удовольствием, привалился к теплому камню.

Дозор куда-то делся, уж и пригорок тот позади остался, а никого не видать не слыхать, темень – глаз выколи, может они уже вперед ушли. Пора назад, к своим, а то как-то зябко становится.

Вернулся Генка, а батальона и след простыл, снялись по-тихому и исчезли в созвездии южного креста беззвучно, как тати. Нащупал рядовой взглядом заветную звезду безымянную, очень похожую на полярную и потрусил к ней, вслушиваясь в черноту, не брякнет ли впереди железо, не сматерится ли кто, запнувшись. Нет, мертвО.

Минут через десять (или тридцать) прибавленной рыси одинокий рейнджер не на шутку обеспокоился, и горка еще какая-то некстати прямо по курсу затемнела, прямо под ориентиром. Умный в гору не пойдет, но куда – влево, вправо? Справа сбрехнула тощая облезлая собака, Генка ее конечно же не видел, но в кишлаках все собаки тощие и облезлые, батальон в кишлак точно не пойдет, значит обогнули горку слева. Влево! – Генка уже почти бежал, со скоростью двести ударов в минуту. Уж наверно и не один час прошел изнуряющего марафона! А батальона нет! И вдруг заметил Генка бегущую вперед серую тень, сразу упал, разворачивая автомат, а тень то – своя. Чернота горизонта сзади распадалась на пятьдесят оттенков серого и медленно розовела. Свет включится резко, без всякого баловства солнышка с предутренней дымкой и сиреневым туманом… Скоро рассвет и это – конец. Надо прятаться, так чтоб сам аллах не нашел! С трудом поднялся, выравнивая сбитое дыхание, в барабанные перепонки билось сердце. Путеводная звезда сгинула, но стал виден склон с удобным подъёмом. Наверх Генка влетел уже с первыми лучами пока еще нежаркого солнца, красиво осветившего неровные ряды каменных курганчиков – кладбище! Что ж неплохо, могилы устраивают на господствующих высотках и рабочих троп здесь не прокладывают, можно схорониться! А вот и пустая свежевырытая могила – «как раз для меня», обрадовался Воробьев и сходу съехал в нее. Времени нисколько не тратя, руками греб камни, формируя бруствер с бойницами вокруг своей ямы. Готово. Можно даже осматриваться кругом особо не высовываясь. Осмотрелся – пока никого, где-то далеко заорали тощие петухи. Генка их не мог видеть, но в Афгане все петухи – тощие. Однако всю жизнь в этой яме не просидишь, точнее не так, – если просидишь, то всю очень короткую жизнь. Как-то надо выбираться. План созрел быстро и сам собой. Идти можно только ночами, если конечно повезет дожить до вечера, компаса нет, но по звездам Генка ходить уже умеет. Рискуя, встал повыше и внимательно вглядевшись в направлении откуда пришел, рассмотрел в голубой дали зеленое пятно, обжатое пыльными скалами. Скорее всего это оазис с городом (или аулом? – да пох!) Митерлам – сразу за ним горное плато и расположение батальона. Здорово! Ночи за три, (на БМД ехали довольно долго) дойти можно, главное днем прятаться. Воды мало и минная опасность присутствует. Направление есть, зафиксировал его путешественник, выложив на земле стрелку из округлых камешков и в яму спрятался. Достал банку рисовой каши с мясом, гречневую оставил «на потом», не любил он гречневую, так значит и пусть она и будет «на потом», если еще наступит это «потом». В холодном виде, впрочем, слежавшиеся в банках субстанции, с прожилками мясного привкуса мало чем отличались, но изжога от гречневой была, пожалуй, пожёстче. Ножа с собой не оказалось, ни консервного, никакого. Снял солдатский ремень, пряжкой, с заточенным ранее латунным углом, вскрыл банку, съел половину каши без аппетита, но по необходимости, глотнул чуть воды и уже расслаблено и не торопясь достал гранаты из подсумка, вкрутил в них запалы, положил возле амбразуры.

И тут же замер – душман! Идет молодой человек дальше в горы, без вещей, без оружия, гуляет быстрым шагом. Не заметил и хорошо. Живем пока, но расслабленность исчезла. Не обращая внимания на грязный пот, заливающий глаза, Генка осторожно выглядывал из самодельных амбразур в разные стороны. Вроде, никого, ободранные пальцы побаливали, ноги ныли. Усталость опять мучительно навалилась. «Ну все, или усну, или сдохну», – заявил ни к кому не обращаясь Генка и обнявшись с автоматом, лег на дно своей могилы. И только стал проваливаться еще глубже, как земля под ним завибрировала, как бы выталкивая, «Черт, откуда здесь поезда», – лениво вспомнил Генка детство, когда они с пацанами бегали на железку слушать рельсы и спорили, кто раньше услышит гул дальнего поезда. Но сейчас не только гудело, но и как-то знакомо потрескивало, как гусеницы боевой машины…

- Танки! Свои, чужих тут нет!! Дружно пылят мимо по горному плато. Генка, подхватил свои гранаты и рванул наперерез, размахивая автоматом и крича во все горло. Бесполезно, идут походным порядком и всякую мелочь не замечают, но врешь, не уйдешь! Солдат вскинул автомат, поймал тусклую броню в прицел, взял на упреждение, коротко выжал спуск, раз-два, и еще раз-два. Вежливо так постучался, показалось даже что сверкнули искры. Башня поехала и уставилась в него черным зрачком ствола. Генка, расшеперившись, махал руками и ногами, повернув автомат боком к танку, чтоб наводчик видел его мирные намерения и не вздумал бы открыть огонь. И еще Генка боялся, что в оптический прицел тот отлично видит и презирает его перепачканную могильной пылью снарягу и две мокрые дорожки на грязных щеках.

Колонна тормознула, головной танк повернул, хрустнув камнями, подьехал, люк на башне откинулся, и голова в шлемофоне спросила: «Ты Воробьев?»

– Да, – даже не удивился Генка такой популярности, без приглашения взбираясь на горячую броню. Танк рванул вслед за колонной, а голова забубнила в рацию: «Пешка, Пешка, я – броня, нашли вашего Воробья, жив, здоров, везем.»

Верхом на танке кататься одно удовольствие – боевая машина летит по ямам и ухабам, лишь плавно покачиваясь, уснуть можно, но Генка не спал, он жалел брошенную в яме полбанки каши с ложкой и опять боялся. Боялся двух вещей сразу: что ложку ему сейчас негде будет взять и объяснений со своими дембелями, которые могли выразить свое неудовольствие и донести его до «обуревшего тела». Но встреча со своими прошла гладко, без дружеских объятий конечно, но с одной лишь затрещиной от старшины и то – «для порядка». Показалось, что он был вроде рад чему-то. Выяснилось кстати, что, тощая собака именно на них ночью гавкала, когда горку справа огибали – кишлака на карте не было, а в натуре – было! Мнения дембелей, да и командиров опять разделились.

В общем, не наградили, но и в зиндан не засунули. Хотя что теперь ему этот зиндан – так планетарий курортного типа.

Но всяких льгот по караулу лишили. Ходил, как все на периметр, да еще в окоп на вонючую сторону.

Глава 6. Авиация.

Утро в Кинотеатре начиналось обычно в девять. Персонал тихонько собирался вокруг Клавдии Григорьевны, которая выбирала место сбора строго по показаниям уличного термометра. При холодной погоде она ждала всех в своем просторном, но теплом кабинете. Если было жарко, то самое комфортное место было в полутемном просмотровом зале. За ночь старое деревянное здание хорошо проветривалось и почти до вечера на тертых стульях с откидными сидушками можно было сидеть не потея. И сегодня заведующая, выставив из служебки свое креслице, расположилась напротив первого ряда. Воробьев не то что не любил это место, но как-то без куртки чувствовал себя озябшим, даже в июльскую жару, сейчас и вовсе выглядел подавлено, пытаясь спрятаться на втором ряду за чьей-то спиной.

– Ты, что Ген, не выспался? – поинтересовалась КГБ, не столько из вежливости, сколько по долгу своей руководящей должности.

– Совершенно, – согласился Рафаэль, – сегодня ночью под бомбежку попал.

Публика насторожилась и стала ерзать на своих сидушках так, чтобы видеть рассказчика, но и спиной к начальству не поворачиваться.

– Ну, отец дает! Что пил с вечера? – не без зависти поинтересовался художник.

– Газ, что-ли в пятиэтажке рванул?!» – охнула Глашенька, которая еще в детстве видела сама этот ужас, и до сих пор в деталях помнит, как соседний дом бахнул и сложился весь сверху донизу.

– Да говори уж что, где, когда! – прервал кто-то поток домыслов.

– Я и говорю, – опять не стал спорить Воробьев. «Вчера ночью не мог уснуть. Жарко, душно ветерок в окна не поддувает, решил прогуляться до пруда, мне ж всего один переулок идти, поискать там свежести. Сел на бережок, на травку, слева наш старый завод светится, но не гремит и не дымит как обычно, наверное, банкротится, впервые с Демидовских времен. Смотрю в темную воду и вижу, как высоко в безлунном небе многочисленные блестки сверкают, но не звезды. Звезды они же неподвижно висят, только мерцают в восходящих потоках воздуха, эти тоже мерцают, но еще и двигаются медленно, постепенно приближаясь, сверкая в лучах солнца», – умело погружал Рафаэль слушателей в свой вчерашний вечер.

– Какое солнце ночью?! – возбудил недоуменный ропот подошедший вахтер.

– Эх, дядя Федя, – обиделся Рафаэль: «Не надо было в школе астрономию прогуливать, не задавал бы сейчас глупых вопросов.»

– Да я в школу и не ходил почти! Работал с малолетства с утра до ночи, помогал мамке семью кормить, папка с фронта не вернулся. Тоже мне, астроном …, – в свою очередь оскорбился дядя Федя, - испытания. У нас же секретный аэродром за Покровкой. А ты подглядывал, а свидетелей убирают. Пропал бы, как дятловец, – пробурчал пожарный инспектор и подумал – не доложить ли куда следует.

– Так, что они меня из-за этого долбить стали? – возмутился «отец», – сначала от нескольких самолетов отделились искорки, они быстро чиркнули сверху вниз и пропали, но послышался нарастающий вой, и я побежал со всех ног. Бомбы или ракеты ударили прямо в бережок. Я бежал, а самолеты снижались и били все ближе и ближе! И деваться некуда абсолютно, ужас и смертельная усталость сковали тело, самолет делал боевой заход прямо на цель, я понял, что это конец, двинуться не мог, и пушки ударили. Я сгорел мгновенно, и уже не смог заснуть – как только закрывал глаза слышал нарастающий вой авиабомб.

– Надо тебе в будке лишние окошки законопатить, чтоб фильмы про войну не смотрел! – очнувшись пригрозила заведующая.

– Пожалуйста, – опять согласился киномеханик, – я их все равно не смотрю, своих кошмаров хватает.

Вертолеты и самолеты Генке всегда нравились, как всякий пацан он мечтал стать летчиком, но почему-то не пошел после школы в авиацию, хотя друг его Толик звал с собой – поступать в военное высшее летное. Они даже в десятом классе пошли в спортсекцию штангой заниматься, чтоб медкомиссию без проблем пройти и подкачаться успели, но бросили также дружно, когда узнали – тяжелая атлетика перегружает сердце, оно начинает шуметь и первый же врач со стетоскопом поставит крест на летной карьере. А тут еще выпускные на носу, надо готовиться. Толя учил билеты, а Гена упорно постигал азы радиодела. Начитался теории и приступил к практике. Раскурочил трансформатор, добытый из старого телевизора, достал целую катушку толстого медного провода и, пробравшись после уроков в кабинет физики, проложил его вокруг комнаты, спрятав под плинтусы. Концы провода вывел в окно и сбросил вниз, рядом со стволом старой яблони. Старая дикая яблоня была вся в цвету, пахла медом и жужжала пчелами.

На экзамен явился с приемной катушкой в кармане и наушником в рукаве. Как в кино, честное слово! Толик сидел под яблоней и отбиваясь от пчел, прикручивал микрофон к проводам. Задрипанный кассетный магнитофон кое-как работал в качестве усилителя. Одноклассники тоже роем вились вокруг него, привлекая ненужное внимание завуча. Как бы то, ни было, экзамен по физике и астрономии был сдан на отлично! Правда Людмила Геннадьевна – молоденькая и весьма симпатичная учительница вскоре узнала об этом и была очень обижена: «Гена, ну зачем это, ты ж физику на пять знал и даже лучше!» Генка отмалчивался, не мог же он сказать, что это была тренировка перед экзаменом по математике, которого он по-настоящему боялся. Решал разные задачки и примеры он хорошо и быстро, но учить всякие теоремы не любил и не учил. «Если мне попадет теорема Пифагора, – объявлял он одноклассникам, – я положу билет и уйду с экзамена!» Молчал бы лучше… Мысли материальны.

На экзамен по математике немного опоздал, беззаботно проспав. Верный Толик, обрызгавшись репеллентом «Тайга», с микрофоном уже дежурил под пчелиной яблоней, у него был свой интерес в хорошем аттестате товарища – вместе пойти в летное. Перед дверью в кабинет физики было подозрительно пусто – никакой очереди из трясущихся школяров.

– Всех сразу запустили, – озадачился Генка и толкнул дверь – закрыта! «Математика в другом классе!» – крикнул кто-то. «Это провал», – голосом Штирлица подумал Генка и побрел к кучке таких же обреченных одноклассников, сгорбившихся возле нерадиофицированного помещения. Билет, который он вытянул, конечно же начинался вопросом номер один – теорема Пифагора. Класть билет Генка не стал, предпочел потрепыхаться, хотя бы на троечку. Решать вопросы начал с конца, по привычке, он так всегда делал, когда заметил, что список номеров упражнений из учебника для классной работы, который писала на доске Марья Ивановна, был длинный и прорешать его до конца никто не успевал. «Кто чего не успел, доделывает дома, завтра проверю,» – задавала домашку учительница и всегда проверяла ее, начиная с последних нескольких номеров из вчерашнего списка, что логично. Генка же еще на уроке писал в тетради «Домашняя работа», ставил завтрашнюю дату и решал эти последние номера!

Ну ладно, в конце концов школа закончилась и, благодаря необычному способу доказательства теоремы Пифагора, с хорошим средним баллом в аттестате. Впереди целая жизнь, но она одна и как ее прожить интересно, кто знает? Генка точно не знал.

Не в смысле знал, но не вполне, а в смысле совсем не знал и даже не догадывался. Но был уверен, что судьба большинства, окружающих людей его не устраивает. Он писал свою биографию для военкомата из трех строчек – родился, учился, выучился и тоска забиралась в душу – осталось еще дописать три-четыре таких же стандартных строчки и кончится биография! Летное училище – это тот же путь, насыщеннее, да, но тот же. Странные мысли для семнадцатилетнего. Конечно надо ждать, верное решение требует выдержки, но советская действительность оставляла мало зазоров для поисков не тех путей. Служба в армии, затем работа-дом, дом-работа – вот образец советского счастья. То ли проспект, то ли глубокая колея… Стал для разнообразия готовиться в армию через курсы парашютистов в ДОСААФ, потому что устраивала его только элита Советской армии – ВДВ.

Уже в учебке под Лосвидо в Белоруссии узнал, что их дивизия воюет в Афганистане – отличный поворот, лучше не придумаешь! А то придешь из армии и рассказать-то нечего будет – одна скука, да тоска по дому. Знал бы свежепризванный солдатик Воробьев, что, вернувшись с ТОЙ службы он лет двадцать спустя рассказать ничего не сможет – только начнет, как горло режут воспоминания.

Авиация крылатой пехоте всегда большой помощник. Начиная с транспорта. ИЛ-76 – родной десантный самолет, узнаваемый сразу и всеми, по своему мощному силуэту с высокими взгорбленными плечами. Может легко поднять целый батальон десантуры и на скорости 700 км в час выбросить их с парашютами в четыре потока, меньше чем за минуту. Когда он на километровой высоте открывает боковые двери и рампу, раздается такой сильный реактивный свист и вой, что аж страшно становится. Но Воробей долго не боялся, статистика несчастных случаев вполне подтверждала относительную безопасность прыжков с парашютом. Есть некоторые неприятные моменты которых ждешь мышцами: воздух с силой бьет в выпавшее из фюзеляжа тело, крутит так, что сгруппироваться невозможно, телепает как сосиску – ноги врозь, смешно смотреть, как тело их пытается хоть куда-то поджать, но тщетно. Только руки цепко держатся одна за кольцо основного купола, другая – запаски. Еще три секунды и правая рука рванет кольцо, клапан раскроется, вытяжной оранжевый парашютик потянет фал и вытащит длинную кишку основного со стропами. Мощный, зубоклацательный рывок – раскрылись!

В Афгане с парашютом никто не прыгал, обычных перепрыгиваний по камушкам хватило Генке, чтоб вывихнуть оба колена, так, что ноги выпадывали из суставов всю последующую жизнь.

Огневая поддержка с воздуха – вещь тоже очень полезная. Для своих и страшная для чужих. Генка имел возможность и то и другое ощутить на своей шкуре и не только во снах. Однажды забрались они ночью на какую-то высотку и застряли на ней поутру. Духи засели напротив и постреливают. Далековато для эффективного огня, но и под шальные пули лезть смысла нет и посвистывают они довольно-таки убедительно, чуть ниже по тону чем пульки из М16той 5,6 мм. Как бы сдвоенный звук выстрела выдает старинное, но мощное оружие – винтовку «Бур», как ее называли. Будто бы давно во время войны с англичанами буровские племена ее использовали. Если на открытой местности два бура вставали спина к спине и вели прицельный огонь, то могли сдержать хоть целый полк англичан, которые не могли даже подойти к ним на убойное расстояние выстрела из своих ружей. Легенда, наверное, тем более, что внешне эта винтовка уж больно сильно смахивала на английский пехотный карабин, а буры своих винтовок отродясь не производили. Однако трофейного оружия всех мастей у духов было – завались. А двойной звук выстрела выдает сверхзвуковую скорость начального полета пули. Форма этой тускломедной пули необычна, не острая, как наша винтовочная, и не тупая как пистолетная, а что-то среднее, с приятными округлыми формами, на оливку похожа. Или наоборот – острая, а оливка от чего-то другого… А вот конечную ее скорость не измерял никто, не успевал, похоже.

Отошла рота под прикрытие вершины горного хребта, залегла, укрепилась, лениво постреливает в сторону подозрительных камней, бронегруппа где-то далеко внизу, артиллерия не достает. Ротный по УКВ вызвал авиацию, ждет. Ага, рокот пошел, летят «крокодилы», родимые. Вертолеты такие, с особо приятным хищным профилем. Вот пара развернулась на боевой, наклонили носы к земле и помчались с «горки» шипя нурсами. Только, черт! Генка бросился плашмя в камни, поздно! Грохот, черноватый дым разрывов совсем рядом. Грудь ожгло. По своим, сволочи! Мазилы! Жжёт вроде меньше, Воробей, приплясывая, рвет липучки бронежилета, вот он осколок – корявая, заскорузлая железка, как кусок стружки из-под фрезерного станка, прилип к груди, горячий, но даже кожу не поцарапал. Помогает иногда броник! Сержанты пустили оранжевые дымы, ротный чего-то кричал в рацию, вертушки зашли снова и ударили уже как надо, нурсы прошипели над головами и рванули по контрсклону.

Вертолетчиков понять можно, они в своих машинах – очень легкие мишени, на малой высоте их из любой пукалки достать могут. Лишняя секунда выцеливания и …

Самая большая Генкина высота – вершина 4 500 метров. В виде исключения поднимались на нее днем. Ползли вверх с утра и до самого вечера, горной подготовки ни у кого не было, вода заканчивалась, дышать нечем, смешно было слышать свои собственные легкие, как фисгармонь, тянущие в себя жидкий воздух. Троп не ведали, царапались по скальным выступам, оскальзывались по каменистым осыпям, на удивление, никто не сорвался и не упал в пропасть. Чтобы освободить руки Генка приспособил брючный ремень, и навьючил пулемет на плечи. Теперь больше всего Воробью докучали не едкий пот, заливающий глаза, ни боль, режущая мышцы ног, а его собственные штаны, сползающие с тощих бедер. Содрал с гимнастерки подшитый белыми нитками подворотничок, сделанный из куска простыни и принявший уже цвет мокрого асфальта, порвал его на ленточки. Одну вставил в две шлевки брюк и стянул их вплотную, завязав ленту на узел. Пояс подтянулся, но через пару часов штаны опять поползли вниз по стремительно худеющему организму, пришлось опять повторять подгонку обмундирования, потом еще. Свободных петель уже не было, когда бойцы добрались, наконец, до холодной вершины.

Какого хера там было делать – неясно, отдельно стоящая вершинка, ни тропок проходных, ни господствующей высоты. Было подозрение, что командир малость ошибся с координатами и завел не туда. Такое и раньше случалось. А вот напротив, через ущелье, в нескольких километрах по прямой раскинулся небольшой, ничем непримечательный кишлак. Но все-таки, какой-то он подозрительный, серый. Ни ручьев, ни посевов по близости, скота не видно, не слышно, больше на перевалочную базу похож и не пощупать его никак – далеко, но есть средство. Летит пара вертушек, кажется, уже на предельной для них высоте, совсем рядом с хребтами, возможно даже ниже их, над ущельем. Кишлак для них как на ладони, присматриваются. И вдруг ближайшая к ним плоская крыша заискрилась яркими частыми вспышками – пулемет крупнокалиберный, скорострельность как у ДШК – очень опасная машинка для низколетящих целей. Вертолет только дернулся на боевой, как у него хвостовая балка стала разбираться на детали.

Дальше Генкина память опять намертво впечатывала в себя каждую деталь. Как в замедленном кино, от обшивки вертолета отсоединился прямоугольный лист и небыстро загнулся вверх, прямо под сверкающий на солнце несущий диск винта. Лопасти ударили в него, разорвав на клочки и сами вспорхнули в разные стороны. Осиротевший фюзеляж вертолета завис на краткое мгновение, даже появилась надежда… и рухнул вниз, исчез в долю секунды. В жуткой тишине, в ярко синем небе, освещенные горячим солнцем медленно вращаясь, как сухие опавшие листья, лопасти летели в темное глубокое ущелье, словно не верили, что вот этот гром и черный густой дым, в который они погружались – это все что им осталось от их родной машины и секунду назад живого экипажа…

Вторая машина резко куда-то свалилась и спаслась. Мало кто видел, как она маневрировала, чтобы уйти с линии огня, как спасала свой экипаж, с потерей высоты, или с набором, что вряд ли…

Прошла бесконечность, минут пять.

– Пацаны, – прохрипел замполит (или парни, или бойцы) – Солдаты, – надо их достать.

– Кого?!

– Того, что осталось, десант своих не бросает, ни живых не мертвых. Вторая рота идет, возьмите плащ-накидки, всю воду, что осталась. Спускайтесь в ущелье, поднимите останки и самописцы, если найдете. (Должны ли там быть самописцы или таинственные системы опознавания «свой-чужой», никто не знал). Пока собирались, нарастающий рев накрыл – с крутого виража над нашей вершиной на кишлак заходила пара МиГов. Дистанцию до цели выдержали приличную, ДШК частыми вспышками, со всех сил мечтал записать на свой счет еще и эту парочку.

С подвесок ведущего сошли две ракеты. Не спеша, провалились вниз, повисели по инерции чуточку под самолетом, разжигая за собой красное и какое-то ленивое пламя (как у пионерского галстука на ветру) нехотя пошли искать плоскую крышу. Нашли, крыша, крупнокалиберный пулемет, приличная часть кишлака превратились в пыль, но не ушли в прошлое, вцепились в память. МИГи – ведомый и ведущий как-то неуловимо менялись ролями и успешно расставались со своим боезапасом, превращая кишлак с духами, женщинами и детьми в ад. Кошмар беззащитности голого человека перед этой свистящей смертью Генка будет помнить кожей. Впрочем, там может уже и не было никого… Рота уходила вниз, пока все были заняты, наблюдая воздушную карусель.

–Толик, – думал Генка, вспоминая друга, – Вот закончишь ты свое летное и прилетишь сюда на боевой машине, сожжёшь всех, или сгоришь сам…

Вниз идти, все-таки легче. Накануне, эти четыре тысячи пятьсот метров груженые, как ослы, солдаты ползли вверх почти сутки. А теперь – опять вниз, на дно ущелья, собрать все, что осталось и тащить наверх, обязательно успевая дотемна. Еды с собой не брали, боезапас – только минимум, каждые девять грамм на счету. Побежали вниз. Где-то на полпути, под скальным носатым выступом взводный объявил привал.

– Воробьев, – приказал – Тащи свой пулемет на этот выступ, оборудуй позицию, прикроешь нас сверху, если, че. Только не спи …бля! – половина слов была лишней, опыт бойцов все подразумевал, но взводный был на взводе, как и все, впрочем.Генка, почти счастливый (насколько это можно только представить!!) поперся оборудовать камнями сектор обстрела, попутно освобождая от неудобных камней лежку для пулеметчика. Понять его можно легко. Пулемет ему достался настоящий, с лентами. ПКМ 7,62, такие на танках стоят, только этот с сошками и облегченный на целый килограмм, всего-то 11,5 кило весит, не считая лент с патронами – килограмм пять или больше, бронежилета, каски, гранат, воды, еще там по мелочи. Все это по горам таскал на себе Генка – невысокий дрищь 62 кг живого веса. Так что, негаданную лежку он заслужил потом своим. И кстати, толку от пулемета с лежачей позиции гораздо больше, особенно в твердых руках. Как-то на спор, от нечего делать, Гена со второй очереди лупил за километр в маленькое окошко в глинобитном сарае, а автоматчики даже в сарай этот попасть не могли! Ну это все знали и так, а про любимый пулемет можно и попозже поговорить. Жаркий круг уже пожелтел и стал смотреть на закат, ущелье внизу уже давно чернело сплошной дырой, как из нее стали вылезать панамы выбивающихся из сил солдат…

Похоже, что, не помня себя, Геннадий рассказал всем не только про привидевшуюся бомбежку, но и вызванные кошмаром воспоминания. Легкая печаль несколько дней жила в кинотеатре, служители отводили глаза и не спрашивали киномеханика, что он видел прошедшей ночью.

Однако, заболел он в этот раз хуже, чем обычно, впечатлительный слишком, хотя киношные страсти, например, его совсем не трогали. И к родным и близким ему людям Гена относился как-то слишком спокойно, его даже подозревали в равнодушии и эмоциональной тупости, с чем он был почти согласен, ругал себя, но сделать ничего не мог. Сгорело чего-то там. Только дым остался.

– Хорош горевать, – подоткнул его художник – завтра понедельник – выходной у работников искусства – едем на природу шашлыками закусывать!

Костер был, как всегда, за Генкой. Любая погода, любое подножное топливо, результат один – костер. Угольки нагорели, ровно греют, мясцо шипит, плюется кровавым соком в огонь, слегка подгорая. Еще и осень золотая, и лист, как лопасть, лениво кружил на фоне бездонно голубого неба...

Легкий такой запах подгоревшего мяса, который появился из ущелья чуть раньше солдатских панам и мгновенно вырос до тошнотворных размеров. Бойцы тянули вверх по камням три тяжелых свертка из плащ-палаток, завязанных углами крест-накрест.

– Воробей, впрягайся, – прохрипел кто-то, и Генка скатился с пригорка, подхватил мятый теплый брезентовый угол.

К ночи дотащились до вершины, устало на камни груз примостили, развязали и раскрыли плащ-палатки. Двурогий мусульманский месяц сиял радостным блеском, освещая брезент, сочащийся мясным соком, с куском обгоревшего мяса, почти не напоминающего очертаниями человеческое тело. Сплющенный череп щерился черными челюстями, чёрно-красная кровь запеклась, запах горелого мяса прожигал мозг и оседал в памяти.

Смертельная усталость спасала солдат от безумия, но ароматную кашу с «дымком», приготовленную на костре, есть долго никто не мог. Про шашлык уж и речи нет…

Вертолетчики своих тоже не бросают. Прилетела пара ми-8 за своими поутру. Сесть не смогли – слишком высоко, мощности движка может не хватить для взлета. Один ткнулся в склон передней стойкой и завис. Выбросили ящик патронов, ящик с тротиловыми шашками и большой такой бесформенный резиновый бурдюк с вонючей водой. Пехота, пригибаясь, затолкала в пахнущее керосином нутро трясущегося вертолета скорбный груз. Еще полминуты и рокот винтов исчез.

– На хрена нам эта взрывчатка, – пнул ящик с тротилом кто-то из молодых, – тащить еще на...!

– Бери, дурак, – хмыкали двадцатилетние «старики», растаскивая содержимое, – а то ночью замерзнешь!

Ротный подскочил и пресек расхищение социалистического имущества, на динамит у него были свои планы. Затащили ящик на макушку горы, установили взрыватель универсальный. Отщепили от крышки длинную щепку-планку взводный вытащил откуда-то красную тряпку и изобразил подобие флага и к чеке взрывателя его привязал. Камушками все завалили.

– Духи обязательно приползут флаг вырвать. И тут кааак !!! – прокомментировал свой коварный замысел ротный, - не забыть только взвести перед уходом.

Глава 7. Обретение пулемета.

Глава 7. Обретение пулемета.

- Отличная вещь этот тринитротолуол при отсутствии дров – горит жарко, хоть и коптит, но согреешь и кашу и себя, только остерегайся детонации, - инструктировали старики, перепрятывая «сэкономленные» шашки.

– Какая детонация без взрывателя, – фыркнул Фаза, пристраивая на коптящую тротиловую стружку консервную банку с рисовой кашей и стал рыться в своем РД, выискивая ложку. Искал довольно-таки долго, динамит разгорелся жарко и только Фаза тронул, выталкивая из огня банку ложкой, как рвануло! Взорвался не динамит – банка! Каша исчезла в неизвестном направлении, костерчик как ветром сдуло, только жесть блестела на закопчённом камне – банка ловко так вывернулась наизнанку и лежала в виде собственной развертки абсолютно плоским листом. Никто не пострадал, кроме Фазы, который остался без ужина, но с подзатыльниками.

– Идиот! – дырку че не проковырял, душара!?..

– Да ладно, – отнекивался он, – всегда так делаю, как в скороварке, быстро получается. Ген, поделишься?

Тот приценился к остаткам в своей банке, еще пару раз ковырнул из нее, выравнивая серединку, и не без сожаления протянул ее Фазе. Впрочем, они уже не первый раз делили пополам и последний сухарь, и глоток воды. И протопали, и проползли вместе хрен знает сколько километров по жестким камням.

Фаза – широкий такой, коряжистый татарин, немного нервный с дергаными жестами, с обиженно суетливо вытянутым широким подбородком. Был «начальником пулемета» ПКМ, но недолго. Не смог прикрыть взвод в ответственный момент. Тащились все как-то пехом за БМДэшкой до намеченной позиции, как издалека обстреляли с фланга.Все прижались к броне, ожидая разворота башни, но экипаж не понял, что произошло, машина невозмутимо, пованивая сизым дымом, ползла вперед. До ближайшей канавы было несколько шагов, прикрыть которые было некому. Но Фаза резко пристроил свой ПКМ на корму БМД и дал длинную очередь. Позу при этом принял весьма неудобную – стоял в полный рост, упирая приклад в плечо. Пулемет отдачу имеет нехилую, Фазу опрокинуло навзничь, он смешно вскочил, снова брякнул пулемет на броню, и ситуация повторилась с точностью.

– Короткими бей, чудо! – рявкнул кто-то. Фаза суетливо дернул за крючок, пулемет бухнул раз и смолк. Судорожным рывкам затвор не поддался – ленту заклинило! Но тут башня поехала, застучал ПКТ – оператор-наводчик, наконец, проснулся.Противник примолк, похоже прячется в строениях на другом конце поля. Совещание в канаве было недолгим. Взводный решил обойти поле с краю по зеленке и штурмовать дома с фланга. «Воробьев, – с тремя бойцами сиди тут, в канаве, отрежешь им пути отхода, если че. Когда нам нужно будет подкрепление, дам двойную дымовую ракету – тогда бегите ко мне. Если ракета будет одна, снимай засаду и иди вперед по дороге, через пару километров увидишь нашу броню – место сбора. Остальные, за мной». Взвод под прикрытием боевой машины убежал в зеленку, Генка, гордый своим внезапным командирским статусом, распределил своих молодых бойцов по канаве, обозначил им сектора наблюдения и обстрела и стал мечтать о карьерном росте, лежа под травяным кустиком.

Возле дальних домов, меж тем, стало жарко. Вокруг дувалов трещали автоматы, пару раз что-то бухнуло. «А ПКМа не слышно», – отметил про себя Генка, наблюдая за полем. И видит – прямо по посевам прется к этим домам крестьянин с быком, метров сто от Генкиной засады. Странно, во-первых, крестьяне по своим всходам никогда не пойдут и во-вторых, уж тем более туда, где не на шутку воюют.

– А ну, стой! – заорал Генка. Ноль реакции, а нет, ходу прибавил и быка подстегивает.

– Дриш, фейр ми кунам! – проорал очень похоже на афганский, что должно бы означать «стой, стрелять буду!» Не стоит гад, а дистанция растет, уже метров четыреста, скоро он уже в траве скрыться сможет. Воробей, тогда еще автоматчик, встал на колено, прицелился и дал короткую, ровно два патрона, в отличие от Фазы он выдавал пуль ровно столько, сколько хотел, всегда. Пули выбили фонтанчики за бородатой фигурой «Перелет подумал Генка, – не спеша понижая точку прицеливания. Однако, стрелять не стал – бородач резко развернулся и, бросив быка лениво таращить глаза, побежал прямо к засаде. «Ну вот, и слух и зрение прорезались» – думал Воробей, приказывая стволом автомата, духу лечь на дно канавы. Тот лег с готовностью, но руки держал подозрительно – крест-накрест, прижимая ладони к плечу и бороде.

– Что прячешь, гад! – заорал Генка и перевел на фарси, пнув его под локоть, выбивая руку наружу. Рука была пустой, но красной от крови. Генка свистнул бойца и быстро обыскал пленного – ничего опасного не нашел и немного расслабился. Щека бородача была немало так прорвана от уха до подбородка, кровь капала.

– А, так я даже и не промазал, снайпер, блин! – немедленно возгордился пока еще рядовой Воробьев, – а тебе, однако повезло, пяток бы сантиметров левее, и каюк! – хлопнул духа по плечу стрелок. Но тот не обрадовался, а сморщился как от боли и схватился сам за плечо.

– Так ты ему и плечо продырявил, – удивленно протянул боец. И точно, серая рубашка у шеи потемнела, плечо над ключицей было аккуратно пробито насквозь, тонкие две дырочки – вход, выход, кости, сосуды не задеты, даже кровь не идет. Вот 5,45 – кучность невероятная, а поражающая способность – так себе…

– Дым, товарищ рядовой, – крикнул Генке боец, показывая в сторону домов.

– Какой еще, товарищ рядовой, мы ж не в учебке, – сморщился тот. «Сигнал к отходу, берем духа, пошли к месту сбора», – распорядился Воробей, даже и не вспомнив, что количество ракет имеет смысл…

Но притопали к месту сбора без приключений, предъявили пленного злодея своим командирам и дембелям, те немало подивились стечению обстоятельств, похвалили Генку, но тут появился его взводный, со своей группой и прописал ему п-лей:

–Ты что, солдат, совсем тупой? Трудно запомнить – два дыма – ко мне, один – к броне? Памяти совсем нет?

– Да он струсил, там ж стреляли, – бросил презрительное обвинение дембель, замахиваясь кулаком.

– Нифига! – вмешался другой, – молодец, духа взял и стреляет хорошо, вот кому пулемет надо дать, а то этот Фаза – вредитель, только душманы навалятся, у него пулемет клинит! Правда, ты нам планы немного подпортил, мы этого связника тоже видели и ждали, чтоб под его прикрытием к дувалу подобраться, а тут ты тир устроил. Мы еще поржали – типа мазила, а оказалось – этот просто счастливчик.

Короче, мнения разделись, что избавило Генку и от наград, и от наказаний, но не от последствий, которые пришли, хоть и не ждали. Прилетел откуда ни возьмись краснознаменный орел – замполит, мигом во все вник, сдал духа афганской милиции, отобрал у недотепы Фазы ПКМ и торжественно с коварной ухмылкой вручил худенькому Воробью: «Владей, б..я, не дай бог заклинит, б.. я. А рядовой Фаза пойдет к тебе помощником». Толпа дружно заржала – хороша награда – лишние 11 килограмм на хилого с виду солдатика по горам таскать! И Фазе «подвезло» такая же добавочка в виде мешка с пулеметными лентами. Но он о таком счастье пока не слышал – занимался своим любимым делом, которому и был обязан своим прозвищем – фазу давил, то есть спал.

Пулемет Генку никогда не подводил, ни разу, потому что они понимали друг друга. Любил ПКМ кататься по горкам на Генкиных плечах, а бойцу нравилась его основательность и мощь. Баловства ради сравнивали с АК – лупили по опорам разорённой еще до них линии электропередач. Стояли вдоль дороги столбы из бетона, но диковинного качества – из мраморного щебня с гладкой шлифовкой по всей окружности – хоть колонны во дворец ставь! Следы от пуль и осколков их только подпортили, на особо «популярных» местах, где рядом скалы покруче, или повороты позатейливей, столбы и вовсе разбиты. Короче, чтобы идентифицировать пулевые пробоины дали несколько одиночных сначала из АКС 5,45. Ну так, остались лунки – бетон, все-таки хорош!

- Воробей! - кричат, - твоя очередь, только короткая!

Генка с БТР даже слазить не стал и ближе подходить, дал две пули бронебойно-зажигательных в блестящий мрамор. Первая вырыла целый кратер в середине столба, вторая отколола солидный кусок с краю. Еще бы парочка и упал бы колосс на мраморных ногах.

Бронебойно-зажигательные (БэЗэшки) бойцам, и Воробьев не был исключением, очень нравились. И не потому, что надо было чего-то там бронебить или зажигать, а потому что удобно корректировать огонь на дальних дистанциях, сквозь прорезь прицела четко были видны искры попаданий. Трассера прогорают уже к середине пути и только предательски демаскируют пулеметчика. А зажигательную их способность как-то проверили поневоле.

У курящих закончились спички, сигареток много, а прикурить нечем, а хочется. Тереть друг о друга палочки не стали – не нашли палочек, зато насобирали сухого, как порох ковыля и даже перекати-поле поймали, умяли все в кучку, угнездив под камнем, и давай лупить всякими трассерами и БэЗэшками. Только пух-трава полетела, а ни дыма, ни огня! Уже и наводчик-оператор решил подключиться к всеобщему веселью, зарядив осколочно-фугасным свой «Гром», как из люка механика пошел, не совсем ароматный дымок и следом поднялась довольная физия водителя с горящей цигаркой в зубах. Всех то дел – набросить проволочку на клеммы аккумулятора!

Конечно же свой пулемётик сначала Гена подлечил – разобрал до винтика, выскоблил. Особенно старался над газовой каморой – там есть такой переключатель между трех дырок (сам ты дырка – ругался на Воробьева мастер на заводе – а здесь – отверстие), так вот эти отверстия, регулирующие силу возврата затвора, были порядком засраны нагаром, и чистка помогла, на номинальном положении переключателя ПКМ вполне стабильно работал. Единственно чего не любил категорически – одиночных выстрелов, – второй патрон не ожидал, что его тормознут на полпути, перекашивался и заклинивал в казенной части. Выковыривать его в условиях боя было не просто и не быстро. Значит достаточно стрелять очередями от двух патронов, со счетом же у Генки проблем не было, недаром мама была доцентом кафедры высшей математики. Но на всякий случай боец потренировался быстро выбивать застрявший патрон, даже изготовил специнструмент – нашел и загнул крючком кусок проволоки.

Глава 8. Сон, как причина сумасшествия.

Все-таки советская школа – лучшая, не случайно по труду у Генки были одни пятерки. Хотя трудовик не утруждал себя разнообразной программой – дети годами вытачивали напильниками молотки из куска железа. «Терпение и труд все перетрут» – твердил мелкий злобный вдалбиватель знаний, принимая железные плоды труда школяров, и тут же расставлял оценки, кому какие. И система оценок была секретной – почти готовый молоток мог стоить три с минусом, а едва поцарапанная железяка вытягивала на пятерку: «Главное не результат»– вещал мужичок: «А старание!» При том он на уроке вовсе не смотрел, кто сколько там пилит, только следил за порядком в классе, и, если кто начинал шалить, без лишних слов запускал в нарушителя спокойствия тем что под руку попадет. Воробьев был мальчик любопытный, как же так трудовик заготовки оценивает, не глядя на нее, а только щупая? На вес что ли? Встал Генка сбоку и тоже вслед за учителем железо трогает и в журнал заглядывает. И вот же блин – молотки одни теплые, другие чуть теплые, третьи и вовсе остыли, и оценки соответствуют температуре строго. Метнулся Генка к батарее и прижал свой холодеющий недомолоток к горячему чугуну, минуту подержал и пошел сдавать. «О, молодец», трудовик даже посмотрел на прилежного ученика: «Отлично!» В тайне секрет своей успеваемости отличник долго удержать не смог и вот весь класс – круглые пятерочники, даже электроплитка в ход пошла, а количество готовых молотков упало до нуля!

– Напильники совсем износились, – хором ныли отличники.

Сейчас это называется манипуляцией. Воробьев тогда этого не знал, но уроки извлек четко. Самодурствующих начальников в любой жизни полно, но они уязвимы. Достаточно вычислить их пунктик и ни в коем случае не тушеваться. Генка настолько наловчился определять этих туповатых начальников, что даже заскучал по ним, когда оказалось, что среди по-настоящему боевых офицеров такие долго не задерживаются. Даже импульсивный замполит, с лету раскусывал заходы новоявленного киномеханика, но поблажечки некие позволял. Не удалось только откосить от строевой подготовки.

Был такой закидон.

Вот стоит отдельный батальон в горах, кругом враги. Боевые действия не каждый день, так через день. И в свободное от них время: «Батальон, стройся! Налево, направо, ать-два. Песню запевай!» И вот солдаты бьют в камни стоптанными ногами, обливаются потом под пятидесятиградусным солнцем и кто во что тянут:

«Красная гвоздика –

Спутница тревог.

Красная гвоздика –

Наш цветоооок!»

Вот пакость. И это еще цветочки – комбату не нравится ни вялое топтание, ни заунывное пение, и дембеля услужливо устраивают ночные тренировки. Сволочи. И взводный в свете рогатого месяца стоит у офицерского домика, наблюдает. Только за одно это можно было испытывать стойкое отвращение к родной советской армии.

В армии всегда хочется спать и есть. Особенно когда походы ночные, когда всю ночь не ел и весь день не спал. Но бывали и кайфовые вылазки. Когда посылали, например, в боевое сопровождение колонны.

Десятки грузовиков тысячи километров тащили и тащили из Союза в Афган гуманитарную помощь: боеприпасы, солярку, продовольствие. Измученные жарой и недосыпанием водители с трудом удерживали свои КРАЗы, КАМАЗы на тонкой нитке дороги, выгрызенной из отвесной скалы на краю пропасти. Если бы они были способны смотреть по сторонам, то непременно бы восхищались открывающимися видами непрестанно! Вот только, что капот, казалось, едва втискивался в темное ущелье с далеко-высокой яркой ленточкой синего неба, как справа бесконечно высокая отвесная стена, вдруг с такой же бесконечностью и отвесностью обрывалась вниз, поближе к бирюзовым, бурным водам холодной горной реки. Относительно прямое ущелье выходило на затяжной подъем, тяжелые грузовики натужно выли, нечеловеческими усилиями вращая колесами, медленно-медленно продвигались.

В открытые окна забивалась плотная пыль, смешанная с сажей и смрадом сгоревшего топлива, оседала в горле, заполняла глаза, не видящие уже, что за поворотом, почти сразу начинается новый поворот – причудливо вьется горный серпантин. От бесконечного кручения рулем уже болят руки и кружится голова, как машина вдруг встает ровно, двигатель облегченно вздыхает разряженным воздухом – седло перевала! Перегиб настолько крут, что кажется будто грузовик висит в нескольких километрах над землей, и только высунувшись по пояс из окна можно оценить кульминационный масштаб перспективы.

Река внизу никуда не делась, ее просто почти не видно на дне гигантского каньона – тысячелетнее дело ее же рук. Почти вертикальные стены каньона затянуты плотной, жесткой растительностью, не иначе как со стальными корнями, впивающимися в камни, холодный туман, поднимающийся от реки питает их. Нисходящая спираль серпантина шевелится под ползущими тенями автомашин, пыль восходит от них на фоне недалекого коричнево-красного склона. Небо снова стало огромным и соединило своими краями вершины загоризонтных гор, которые в великом множестве торчали повсюду, как зубы дракона. Одни из них были серые, другие черными. Некоторые блестели нестерпимым белым блеском, возвышаясь над редкими облаками.

На относительно горизонтальных участочках попадались блокпосты – как правило, танк, укрытый за каменным бруствером, пулеметное гнездо и большая палатка, стол, каменный очаг с котлом и чайником и несколько солдат, с тоской, смотрящих вслед уходящей колонне. Генка боялся за них, уж очень они одиноки и беззащитны среди этих голых километров…

Асфальт, уложенный на скальное основание затруднял минирование, саперы проверяли только видимые повреждения на покрытии, но засады подстерегали в ущельях – с километровой высоты достаточно бросить камень и уйти неспешно, насвистывая популярную Афганскую песенку. На камни, конечно не разменивались – оружия разнокалиберного у душманов хватало. Обочины и пропасти усеяны разбитой и сожженной боевой и грузовой техникой. Водилы, пытаясь защитить себя, открывали окна и навешивали на дверь бронежилеты. Так себе броня, конечно… Настоящая броня перемежала транспорт, и довольно часто – БТРы, БМПэ и т.п. – тоже легкая мишень для гранатомётчика.

Боевые машины сопровождали колонну грузовиков «вахтовым» методом. Одна воинская часть сменяла другую на определенном участке пути.

Роту поднимали по тревоге, загружали в БТРы и они, подвывая двигателями (в каждом бэтэре их по две штуки от грузовика ГАЗ 66) на подъёмах, тащились к точке Х в провинции Мазари Шериф. Провинция эта была проправительствено настроена, тщательно прочесана и очищена от всяких моджахедов. Так что солдатики могли расслабиться и поспать, по очереди, конечно. Генка мог прикемарить в любой позе и в любом месте. Его рекорд, когда, еще работая на заводе плавильщиком, он запустил вакуумный поршневой насос и пока тот, пыхтя маслом, нехотя отгибал стрелку манометра, прилег на грань вертикально стоящего ограждения из листа железа и вырубился минут на пятнадцать!

В БТР же не было причин так мучиться, по центру, вдоль, спинками друг к другу стояли две шикарные скамьи для размещения личного состава. Над скамьями распахнутые большие прямоугольные люки обеспечивали приятный ветерок внутри, а также повышали вероятность выжить, если вдруг в борт влетит кумулятивная граната. Ее разрыв в открытом помещении не так силен и не вызывает детонации боеприпасов, а так, контузию, ожоги. Всем этим счастьем Генка немедленно воспользовался, беззаботно и с небывалым комфортом уснув на фанерной скамье. И первый раз за все время службы ему приснился дом, парк с прудом рядом, он сидит в тени на теплом ветерке, тянет лимонад «Буратино» из стеклянной бутылки, девицы хихикают. Красота. И тут бам! – сильный удар в голову, тело не открывая глаз, подбрасывается на скамье к люку, пытаясь ощутить свои руки и нащупать оружие.

– Ой, Гена, извини, – кричит сверху снайпер, – я не видел, что ты там спишь и бросил свою винтовку в люк вниз прикладом, хотел тоже полежать.

Воробьеву было не до снайперских извинений. Он сидел на жесткой фанере и, не открывая глаз, видел тесное вонючее нутро БТРа, ноги бойцов, сидящих на краях люка и ритмично раскачивающихся, чтоб затруднить работу вражеского снайпера, мелькнули еще какие-то армейские картинки, так, ничего особенного, на войне, как на войне, но на фоне цветущих яблонь в отцовском саду! Мозг невыносимо вцепился в сон, совершенно справедливо считая иллюзию лучшей альтернативой реальности. Веки не хотели подниматься, но Генка их разлепил и пришел в себя, чувствуя, что это было как-то необязательно. В черепной коробке стоял то ли туман, то ли дым от сгоревших кластеров.

– Иди, спи, – подергал он снайпера за сапог и сам полез в люк, подтаскивая за собой пулемет, который как-то за все цеплялся и не хотел составлять с Генкой одно целое. Но все ж они вылезли на свежий пыльный воздух и уселись на броне, обнявшись.

Глава 9. Знание географии и удача.

Глава 9. Знание географии и удача.

Рафаэль частенько хватался за всякие дела и лажал по-черному. Послали его однажды в командировку, как он сам выражался, на «симпозиум киномехаников». В далекий от Урала Новгород. Без проблем купил купейный билет в скорый и тук-тук, тук-тук… Довезли ночью. На вокзале таксисты, как везде, наседают и наскакивают. Рафаэль адрес выкрикнул, смотрит на реакцию – ноль. Повторил адрес, таксисты посовещались, один хмыкнул: «У нас таких улиц нет. Ты в какой город ехал?»

– В Новгород, на конференцию.

– Ну, почти попал, – мы в Новгороде, только зовем его Нижним Новгородом. Тебе сюда, вообще-то?

И тут Рафаэль припомнил, что коллеги из Москвы говорили, что тоже едут, что им долго и сложно добираться. А до Нижнего то им – рукой подать!

Вернулся на вокзал, ругая свое головотяпство, достоялся в кассу и запросил ближайший до Новгорода.

– До какого? – раздраженно буркнула кассирша.

– В смысле, до какого? – совсем растерялся, представитель кинотеатра.

– Иди проспись! – разоралась симпатичная девица в окошке: «Совсем память пропил, а еще плащ надел!» За полсекунды из своей амбразуры успела разглядеть длинный модный кожаный плащ, купленный буквально вчера по случаю «симпозиума».

Рафаэля с открытым ртом уже бесцеремонно оттирали от окошка – почти знакомый таксист засовывал за перегородку свою улыбающуюся физиономию.

– Привет, Наташенька!

– Ну че тебеее…, – кокетливо затянула Наташа.

– Ты б полегче, с известными и богатыми, – сделал страшные глаза таксист (Рафаэль не видел его глаз, но они должны были стать страшными).

– Так всех женихов распугаешь. Это ж известный дипломированный киномеханик, почетный гость международных собраний! И понизил голос, чего-то рассказывая. Девица откровенно развеселилась. Парень, выдвинулся из окна, приглашающе махнув Рафаэлю.

– Так Вам куда? – приветливо и терпеливо, старательно налегая на букву «а», стала расспрашивать почетного пассажира Наташенька: «У меня в системе три Новгорода, не считая нашего, – Верхний, Великий, просто Новгород, а еще и станция Новгород!?»

– А до какого из Москвы ехать долго и с пересадками? – запоздало включил логику Рафаэль.

– А, – это Великий Новгород, уже щелкала красным маникюром по клавишам девушка: «От нас ничего нет, только через Москву и еще одна пересадка. Через три дня доберетесь. Оформлять?»

– Спасибо, лапочка, не надо, – рылся в дипломате под цвет плаща в поисках шоколадки, нашел.

– Там уже все разъедутся. Дайте обратный, пожалуйста.

– Слышь, командир, три тыщи давай, – внезапно запросил таксист, тоже заценив количество рублей, надетых на недотепу пассажира: «За сутки тебя домчу на ласточке!»

Рафаэль отказался, но червонец дал и номер телефона написал на бумажке. Таксист, изобразив всем лицом предельную надежность, обещал утром позвонить и рассказать все Воробьевым домашним, чтоб не волновались.

Утром события развивались в другом месте и гораздо напряженнее. Клавдии Григорьевне уже доложили, что на слет кинопрокатчиков Воробьев не прибыл. Та немного взволновалась – все-таки лихие девяностые на дворе, любой таксист мог пассажира убить и ограбить, не дай бог, конечно. Пошла к Глашеньке и вкрадчиво так спрашивает:

– А не знает ли она где Геннадий Васильевич?

Та удивленно посмотрела на заведующую: «С вами все в порядке? Вы же сами его в командировку отправили!» И резко повышая градус, заволновалась: «Случилось, что?»

– Да, нет все в порядке, – заюлила заведующая: «просто узнать, не звонил ли.»

– Нет, не звонил, – и вдруг запаниковала: «А ведь обычно всегда звонит!» Отпросилась с работы и бросилась домой ждать звонка. «И Клавдия подозрительно легко отпустила, никогда не такого допускала – знает что-то», – накручивала себя Глашенька, сидя у телефона. Ну, с милиции, то уж давно бы, наверное, позвонили, если бы что-то случилось. И тут звонок: «Алло, это квартира Воробьевых?», официально осведомился мужской голос.

– Да, – холодея, прошептала она.

– Вы только не волнуйтесь, – бесстрастно продолжал тот: «Вы ему кем приходитесь?»

– Жена, – пол качнулся под Глашиными ногами, она устояла.

– С ним все в порядке, едет домой поездом Москва-Лена, будет в 22:30 московского времени, – выдержав паузу, исполнил таксист обязательную программу – не подвел, но и позабавился, черт Новгородский над бедной женщиной. Она вернулась на работу, еще дрожащими руками сдала ежедневный отчет и кассу.

Через день на планерке коллектив дружным хохотом встречал знаменитого путешественника.

– Да у меня кол был по географии, – оправдывался, несостоявшийся почетный симпозиумный член: «Бывает, что и полководцы в сторонах света путаются. Даже ротный наш, целый майор с картой и компасом не смог десять километров пройти и не заблудиться», – понимая, что опять попадает в какой-то корпоративный анекдот, Рафаэль судорожно пытался

сменить

тему…

Вечер начинался как обычно. Построили, выдали сухпай по одной коробке на «рейнджера» – значит на сутки идем – посадили на броню и повезли куда-то. Пара часов есть, чтоб навести ревизию в коробке и съесть что-нибудь самое тяжелое. Космические технологии в солдатское питание не внедрялись. Консервы в жестяных банках образца времен Луи Пастера. Три банки каши рисовой или гречневой с прожилками мяса, баночка паштета или колбасного фарша, упаковочка джема, масла, сахар, пачка серых сухарей или галет, еще какие-то мелочи. Рыбки и огурчика не хватало. На сутки, в принципе нормально, график потребления не контролировался, хоть все сразу съешь…, но лучше наоборот поэкономить, растянуть с расчетом на два дня, уж слишком часто что-то шло не так и командировочки продлевались, а кухня-то полевая, а не горная, так, что принцип «война-войной, а обед по расписанию» работает только дома, на диване.

В тот теплый вечер, однако, пришлось сразу съесть лишнего, чтобы освободить место в РД для пары мин к 80 мм миномету. Два ствола с расчетами группе придали для усиления. Усиление давления на плечи крылатая пехота ощутила сразу. Ну и заподозрили что-то неладное, раньше как-то без походной артиллерии обходилось. Хотя, может новый ротный перестраховывается просто?

Новым он был только для Генкиного призыва. Бойцы постарше знали его как старого и единственного комроты. Он долго лечился в госпитале и наконец вылечился.

– А чем болел? – сочувственно осведомился Воробей. Солдаты равнодушно промолчали, а замполит внезапно и зло отозвался: «Воспалением хитрости! …ть!» Чем нарушил нерушимый принцип командного состава – никогда ничего плохого о старших по званию в присутствии личного состава! И пробормотал, отходя: «Не думаю, что задержится».

– Какая-то Санта-Барбара между ними пробежала, – подумал Генка: «А нам – фиолетово, лишь бы под пулеметы не посылал!» Если б он знал тогда, что мысли материальны, и он как в «воду глядел» …

Новый старый командир начал, однако с реконструкции боевых порядков. Шла рота гуськом походным строем по голой местности, пока не показался аул впереди, окруженный серым дувалом. Взводный, возглавлявший колонну сразу присел перед какими то, начинающими желтеть колосьями, и приказал: «Рассредоточиться, цепью, перебежками!» Бойцы привычно побежали лево, право, лево, право, сохраняя целостность и очередность подразделений. Вытянулись так, чтобы фланги могли охватить дувалы с двух сторон и двинули, не спеша по пшеничному полю. Не лишняя предосторожность. Ударит шальной автомат из-за угла – ни в кого не попадет – одиночная перебегающая фигура – плохая цель, застучит пулемет – цепь заляжет, ответит, фланги продвинутся и подавят врагов перекрестным. Простой и эффективный, тактически освоенный боевой порядок.

– Отставить! – заорал майор: «В колонну по одному, вперед! След в след, пшеницу не топтать!» Теперь, окажись за дувалом хоть пара стрелков, обильно сдобрила бы рота чужое поле своей кровью. А ротный мог бы гордиться хорошим урожаем. Но счастье есть. В этот раз пронесло.

Единственный подозрительный человек спрыгнул с дувала недалеко от Генки и побежал прочь в сторону арыка, где в грязной воде плескались бачата, а женщины с голыми ногами в черных балахонах шлепали какими-то тряпками.

«Стой!» – не стоит. Пулемет на ремне висит у живота, повелся уже за духом, шанс достать его неприцельной очередью есть, но маячившие за ним бабы с детьми… Генка бросился вниз, попутно выбивая сошки под упор, чтоб изменить линию прицеливания и вывести за нее невинные жизни, но афганец резко прыгнул вбок и исчез в зеленке, но был он без оружия и тревогу поднимать не стоило. Единственное, что надо бы – дать втык Фазе, который куда-то делся и оставил напарника одного. Тот уже догонял, на ходу застегивая штаны.

Просочились сквозь аул без сюрпризов и на выходе обнаружили чудный колодец с прекрасно прохладной чистой водой. Верх колодца выложен по кругу камнями на глиняном растворе, оцинкованное ведро на цепи высоким журавлем опускалось вдоль мокрых, скользких стен, каменной трубой уходящих в черную глубину, отблескивающей, как Генке казалось, искорками дневных звезд. Среди десантуры явно были деревенские, они оживленно загалдели, узнав родную такую конструкцию, правда, у них дома вряд ли для противовеса применялся каток от разбитого танка, и принялись, ловко кланяясь журавлем, черпать живую воду, лить в пустые уже фляги, пить, плескать в лицо и на голову. Снова счастье случилось. Генка даже было подумал, что новый ротный просто ангел удачи! А он тут как тут, напился без очереди – ну это по праву, и распорядился: «Отставить колодец! Уступить место местному!» В стороне стоял и улыбаясь ждал афганец с белыми пластиковыми канистрами на палке.

– Мы не успеем воды набрать, – показывая на солнце, сидящее на снежной вершине, грубо нарушил субординацию старшина, вытянувшись по стойке смирно.

– Я не понял, солдат! Ты что, приказ не понял?! А ну, всем построиться, шагом марш!

Глухой мат прополз по аулу.

Идти было еще далеко, всю ночь. Ротный частенько останавливался, опознавал какие-то ориентиры и накрывшись плащ-палаткой включал фонарик, сверяясь с картой и компасом и корректировал маршрут. Его зам раньше также примерно делал, только всегда с кем-то из офицеров вместе; к майору же под палатку никто соваться не хотел, да ему и не надо было знать чьё-то там мнение. Про ЖПС тогда и не ведали, и Генке, легко терявшемуся в трех соснах, казалось чудом умение командиров точно выйти в намеченную точку без дорог, без верных примет, в полной тьме!

И в этот раз тоже вроде дошли. Подножие горы у края кишлака, ночь непроглядная. Подъем вверх крутоват, даже на четвереньках сползаешь вниз, пока не упрешься задом в чью-то голову.

– Стой! – шепчет ротный: «Первый взвод – направо, искать подъем, найдете, сигнальте фонариком.»

Ясно, че. Направо – это вдоль хребта, сержант взял комфортный угол наискосок вверх и мало–помалу взвод добрался до вершинной линии хребта, развернулся и опять под удобным углом двинулся к самой вершине. В стороны хребтик обрывался так круто, что камни на нем не удерживались, вверх вела лысая узкая дорожка, никаких укрытий, довольно-таки неуютно. Какой-то молодой не выдержал, передернул затвор, лязг железа в полной тишине прозвучал оглушающе громко. И сразу же вершина засверкала многочисленными вспышками выстрелов. Пули и пели над головой и сверкали искрами по камням. Только потому, что лязг затвора автоматически бросил бойцов на землю никого не зацепило. Но это временно. Пустят ракету, или взойдет месяц, увидят и прицелятся получше. Назад тоже нельзя даже шелохнуться. Так и лежали сбоку от дорожки, стараясь быть пониже, но не свалиться в пропасть. Вся надежда на этого козла ротного, что прикроет с фланга. Но рота, оставшаяся внизу молчала.

– Чего он ждет, сигнала фонариком, что ли, – злобно прошипел Фаза.

Вспышки выстрелов обозначили некоторое расширение дорожки впереди и груду камней на нем. Часть сектора стрельбы эти камни собой перекрывали.

– За мной! – крикнул взводный, когда очереди притихли и бросился к этой груде. Уговаривать никого не пришлось, нервный молодой даже обогнал на полшага своего командира. Духи вновь поддали, но поздно, лишь каменная крошка щекотливо сыпалась за шиворот.

– Так, оборудуйте позиции, бьем по вспышкам, дождемся, когда наши ударят с фланга, а там или отойдем, или дожмем.

Есть план – есть надежда!

Генка нашел выемку меж двух валунов, просунул ствол, прицел стоял на прямой выстрел. Дал очередь, не очень короткую, с таким расчетом, чтоб трассеры, заряженные через два-три патрона, попали в очередь и показали, как корректировать точку прицеливания. Генка знал – вторая очередь была бы точно в амбразуру. Но второй не потребовалась. Трассеров вылетело аж четыре штуки, они ударили чуть ниже бойницы и срикошетили от гранита в зенит. При этом они, естественно, резко потеряли скорость, но, поскольку дистанция была небольшая, продолжали гореть ярко-багровым цветом, медленно неровным крестом поднимаясь над вершиной в южное небо. Кроваво-магниевый неестественный свет на пару секунд проявил обстановку. Перед ошалевшими штурмовиками выступили основательно укрепленные позиции, с явно разветвленными линиями окопов, крышами блиндажей и отдельно оборудованное гнездо с ЗУШкой – спаренная 23 мм зенитная пушка. Десяточек снарядов с такой, и кучку камней с солдатиками сдуло б в труху. Но по-счастью, у царандоя, а это была именно она – дружественная афганская армия, что-то с пушечкой не получилось.

Атака отменялась, но блин, царандоевцы-то об этом не знали. Сержант попытался им объяснить свои дружеские намерения, но был неубедителен, на его крики ударили из калибра покрупнее.

Ситуация опять осложнялась. Но, по-счастью, этот ротный проснулся, снизу послышался треск автоматов, и дружеский противник был вынужден перегруппировываться. Опять интенсивность обстрела ослабла.

– Вниз! – Заорал взводный, и сиганул от камней под кручу как заяц, Генка еще не видел, как сигают зайцы, но знал, что они сигают именно так. И опять повезло, скатились, кубарем ничего не сломав и никого не зацепило.

Сержант с бойцом убежал к ротному с докладом, поступил приказ отступать в кишлак, там по краю располагался большой двор, окруженный глиняными сараями. В них рота укрылась. Расставили часовых, дали отбой, но Генка перед тем как заснуть, расковырял стенку сарая на втором этаже и устроил себе бойницу с неприятельской ЗУШкой в секторе. Даже представил, не без ужаса, что будет, если на рассвете его вызовут на дуэль.

Утром выяснилась первопричина их небывалого везения – этот ротный сбился с пути и привел вверенную ему часть не на ту горку! Вот так – незнание географии убивает, но не всегда, к счастью. А этого ротного престали меж собой звать ротным, командиром или майором, говорили «этот».

И сбылось предсказание замполита. На обратном пути все тот же «молодой» раззява зацепил растяжку, хорошо, что с гранатой. Запал хлопнул, все без исключения заученно среагировали, залегли, бросившись в противоположную сторону. Никого не зацепило, только сержант, возглавлявший колонну, матюгнувшись, выковырял осколок из резиновой подошвы берца. И вдруг: «Ой, нога, нога»! – завыл «этот» с дальнего конца колонны, держа руками свою, внешне не поврежденную ногу: «Вызывайте санитаров, я ранен!». Местность была проезжая, подошел БТР и «этого» стенающего и хромающего то на левую, то на правую ужасно израненную ногу засунули внутрь и повезли в госпиталь. Больше в части его не видели, по-счастью.

Глава 10. Хлеба и зрелищ.

Глава 10. Хлеба и зрелищ.

– Генааа, – вызвала Клавдия Борисовна: «Нам старую копию в прокат привезли. Ты не поленись, прокрути предварительно, как бы не посыпалась на сеансе. Для возрастного зрителя – «Белорусский вокзал».

На холостой прогон Гена Петьку Петухова позвал, на второй ряд посадил. Сам зарядил проекторы, запустил и спустился в пустой зал, сел рядом с Петькой…

Наверное, сто раз смотрели они этот фильм и слушали песню про «десантный наш десятый батальон». Он конечно был предельно в тему, но сверхпопулярность его объяснялась просто – лента была одна, и как только наступал свободный вечер, на саманную стену офицерского домика приколачивали отбеленную в хлорке простыню, заводили бензогенератор – единственный в расположении источник на 220 вольт и Воробей заводил свой трескучий аппарат, каждый раз громко объявляя: «Сегодня на большом экране премьера нового фильма – «Белорусский вокзал»! Толпа возмущенно свистела, но не уходила, рассаживаясь полукругом на землю. Офицеры выносили свои табуретки, под дембелей табуретки подсовывались сами.

Замполит давно уже заказал в политуправлении разных фильмов, но перевалы были закрыты низкой зимней облачностью и вертушки не летали уже третий месяц. Вертолеты были единственным относительно безопасным грузовым мостом снабжения батальона. Наземная автоколонна пробиралась бы очень долго по горным дорогам и по тем же перевалам, сколько бы людей потеряли в засадах и машин на минах – ужас. Поэтому ждали весны и вертушек, как манны небесной. Причем, без кино как-то жили, (в отличии от древних греков, которым зрелища были необходимы), видимо, своих гладиаторских боев хватало, но вот без еды было худо. Ежедневную выдачу урезали до мизера – миска сечки ячневой (такая серая каша неизвестного происхождения), полбанки килек в томате, ломтик хлеба и кусок сахара с кипятком. Потом и хлеб заменили сухарем. Кипятка было много. На боевые выходили как на праздник – появлялся шанс что-нибудь спереть в кишлаке или нарвать чего-нибудь на деревьях. У бедных афганцев с продуктами было негусто, и они их припрятывали, а грабить их никто и не помышлял, так – зазевающуюся курочку шлепнуть.

Прочесывали какой-то аул в поисках душманов и оружия (бестолковое занятие, ни разу ничего путного не находили, только всякое старье небоеспособное) и вот за дувалом сидит такое бородатое старье в чалме на коврике, в землю смотрит. Генка с напарником, перебежечками приблизились.

– У-бабА, оружие, бандиты есть? – выдал на фарси заученную фразу. «А хлеб есть?» – добавил, стараясь перекричать урчание своего брюха. Дед изобразил подобие измученной улыбки и лишь указал на свой тощий живот и воздел открытые ладони к небу, типа, сам скоро душу аллаху отдам. Вытащил Генка свой сухарь и положил на коврик перед дедом, пожалел старость. Вышли на околицу, или как там у них окраина поселка называется, устроили привал на пригорке. Там же расположилось на отдых и подразделение афганской армии, с которым это прочесывание было совместным мероприятием.

– Выдыхай ровно, – распорядился старшина: «царандой не ходит там, где духи есть. Примета железная. А вот если эти б-ди вдруг отстанут и исчезнут, тогда точняком – засада впереди.» И словно в подтверждение нерушимой связи местного населения и народной афганской армии, со стороны поселка пылит небольшая, но представительная делегация из местечковых старейшин и тащат что-то под покрывалами. Подскочили к афганским офицерам, руки к сердцу прикладывают, покрывала на землю стелют и выставляют на них блюда глиняные расписные. А в блюдах – яства невиданные, королевские. Тут настала очередь афганцев жалеть голодных салобонов, блестящих рядом голодными глазами, и только их командир сделал приглашающий жест, мол не соизволите ли откушать, что бог послал, так сразу и соизволили, только ложки застучали. Безбородый афганец же ел степенно, сначала поклонился кормильцам, потом присел к блюду, отломил кусочек пресной лепешки, положил на зернистую чечевицу, большой палец подсунул под нее, точнее под такой же кусочек лепешки, которыми было выстелено дно блюда с кашей, сжал кусочки и ловко вынул получившийся сэндвич. Просто и вкусно и посуду мыть не надо!

Зимой же с фруктами везде тяжеловато. Попадают висящие на вечнозеленых деревьях мелкие недозрелые грейпфруты и грецкие орехи, которые по неопытности не сразу и опознаешь из-за маскирующей их кожуры. От грейпфрутов толку, кроме расстройства желудка, никакого. А, впрочем, нет. Как-то для усиления охраны попросили связисты, стоящие в ауле, в зеленой роще взвод десанта – разведка им чего-то донесла. Послали, отделение, аж целых трех воинов и Генка туда попал, в эти райские кущи. А именно так после пыльных, жарких сковородок предгорья воспринимались прохладные заросли фруктовых деревьев. Воробей пост занял на плоской крыше саманного домика, ласково укрытый твёрдой тёмно-зелёной лаково блестящей листвой раскидистого грейпфрута. Над головой маняще свисали с веток ярко-желтые и желто-зеленые некрупные шары. Генка, даже не успев толком оценить новое рабочее место, поднял руку и вороватым жестом сорвал запретный Уставом постовой и караульной службы плод. Сумасшедше приятный на вид, ощупь и запах волшебный фрукт оказался невероятно кисл и горек! Связисты же не давали добру пропасть (то что их можно есть, без тонкой кожицы, дающую горечь выходцы из Советского Союза еще не знали!) и из грейпфрутов брагу ставили в корпусах огнетушителей, пластиковых канистрах и прочей доступной таре. Рассказывали какое великолепное шампанское получается, ароматное, игристое, но попробовать не дали.

А вот орешками, если те попадались, набивалось все, что можно набить. Питательные они очень, но быстро приедались, пока Генка свой рецепт не разработал – запекал их как каштаны в костре, или жарил чищенными в консервных банках из-под каши на жире, оставшемся на стенках.

Но голод брал свое, народ, не имеющий и так ни капли подкожного запаса, тощал со страшной силой. И вдруг Генка стал толстеть, начиная снизу. Ноги раздулись так, что в сапоги не влазили, и ходить стало больно. Таблетка – ротный санитар повел его в медсанчасть. Молодому военврачу слоновая Генкина болезнь была не в диковинку.

– Белковая недостаточность, – едва глянув, поставил диагноз: «Питайся получше и само пройдет», – выписал, блин, рецепт.

– Издеваетесь, господин хороший! – чуть не взвыл больной. Но старлей поспешил добавить:

– Потерпите немного, колонна с продовольствием вышла из Кабула, должна скоро к нам пробиться. Тебя я освобождаю от строевой, караульной и нарядов. Но попрошу каждый день приходить ко мне на обследования! Генку он знал, как классного переводчика со словарем, потому что играл с офицерами в «Монополию», знал его как «этого придурка из-за которого комбату вечно в майорах сидеть», потому что комбат еще тогда приказал ему этого солдата на наркотики проверить. Но чарсом от Генки и не пахло, а психотип его начмеду показался интересным. Так выполняя как бы, приказ начальника, доктор, исследуя Генкин характер продолжил работу над своей то ли докторской, то ли кандидатской.

Старшина, получив освобожденного от службы солдата, озадачился было, но быстренько нашел ему применение: «Будешь истопником. Ночью дежуришь, днем спишь.»

Что ж, нормально. Работка не пыльная сиди возле печки и следи, чтобы солярка в печурку исправно капала и огонь гудел. Даже подремать можно сидя, когда все уснут, главное сесть так, чтобы слишком большой жар или похолодание быстрее всех почувствовать и очнуться до того, как выпишут порицание.

Печка была сделана местным умельцем – снайпером. Рыжий такой рослый спокойный с Вятки, то есть с Кировской области. Очень хорошо умел, стоя в полный рост, не вынимая «бычка», а только переместив его на край губы, влепить из своей СВД по бегущей метров в пятистах цели. Старшина послал молодого к артиллеристам, чтоб тот приволок стреляную гильзу от гаубицы. Молодой вернулся через час с пустыми руками. Дежурный расчет вдоволь поиздевался над ним, за право взять гильзу из гигантской ржавой кучи в овраге, а потом потребовали за нее сигарет, белого хлеба и масла сливочного. Стандартный дембельский набор и побежал бы молодой его рожать, как миленький, если бы не одно «но». Выступила на него «соляра», а он – десантура. Выписал неразумному «старик» колобаху и, тяжело вздыхая от нанесенного лично ему смертельного оскорбления, пошел к пушкарям поговорить. Вернулся через час. Впереди него бежал весь орудийный расчет с поленницей гильз в руках. «Отставить», орал он через каждые пятьдесят метров: «Плохих гильз набрали, на исходную за хорошими бегоооом!»

Расставили за бруствером гильзы без малого метровой длины, как в тире. Первым к барьеру подошел старшина, ну раз уж его с кровати подняли, надо показать правильную стрельбу! Расстрелял одиночными десяток патронов по крайней правой, осмотрел результат, забраковал. Входные слишком маленькие, выходные неаккуратные, часто с рваными краями, по высоте детали разброс слишком большой. Плохая сверлилка из АКС, зовите снайпера. Пришел вятский, бах, бах…. Пять патронов – десять дырок (пардон, отверстий) ровненьким пояском в 10-15 сантиметров от донышка и парочка повыше для трубки от тормозной системы для подачи топлива (Трубку свинтили с «Катерпиллера», стоящего на кладбище машин). Печь готова, дымовая труба как-то оказалась в комплекте с палаткой. Установили, провели топливо от банки на палаточном столбе по трубке для переливания крови, зажгли. Почадило маленько, потом загудело и гильза покраснела. Убавили капельки колесиком на системе, во, как раз!

– Смотри, Воробей, не дай бог, я замерзну – капец тебе, – пообещал старшина сладко зевая на своей кровати. И Генка ни разу не обманулся его благодушным тоном.

Засада крылась в том, что в батальоне не только продукты заканчивались, но и топливо. Режим жесткой экономии, как всегда сказывался на социальной сфере.

– Три литра на палатку, – распорядился комбат. Этого хватало на то, чтоб только заснуть в тепле и через час солярка кончалась. А ночи зимой в горах, даже в субтропиках, холодные. Брезентовые палатки сразу выстывали, и старшина просыпался…Раньше Генка пытался решить проблему аккумуляции тепла, выложив посреди палатки из камней и глины подобие русской печи собственной конструкции, но она не оправдала надежд – очень долго прогревалась и сильно переедала топлива.

Хромая на обе ноги, Воробей доскакал до полевой кухни – там был топливный фонд и пока получал свои законные три литра, внимательно изучал возможности. И нашел ведь! Котлы варочные, смонтированные в виде автомобильных прицепов работали тоже на дизтопливе, которое хранилось в толстых трубах, составляющих раму и дышло прицепа и если заливные горловины были предусмотрительно закрыты на замок, то вот снизу бака-трубы имелся малоприметный болт-пробка, для слива конденсата, как на картере мопеда, на котором Генка гонял в детстве. Воробей подвинулся поближе, наклонился, делая вид, что завязывает шнурки на сапоге, разглядел прокладочку под болтом. А вот тот болт плохо затянут – маслянистая капелька висит и радужно переливается в заходящем солнце.

Солнце в расположении батальона садилось смешно – втискивалось в узкое ущелье под лагерем, и окрашивало все, что видело строго в два цвета: кухонные котлы, боевые машины, солдат кроваво-красным снизу, и темно-черным сверху – непривычно для равнинного жителя. Весь мир поделился на верх и низ и стал двухцветным.

Гаечный ключ Генка нашел в ЗИПе своего киноаппарата, банка не проблема, проблема часовой у кухни – от бачков своих не отходит, зараза! Диверсант уже замерз лежать в ночи, как кто-то заорал: «Дневальный, пить хочу!» Часовой, плюнув на служебный долг, убежал на зов дембеля с ложечки поить, а Генка шустро пополз на штурм варочного котла. Болтик легко подался, солярка бодро зажурчала в банку, обильно облив и руку, и лицо. Готово, от котла Воробей скакал на четвереньках, точнее на трехреньках, прижимая к груди банку верхней конечностью, как макака, своровавшая кокос.

Утром выспавшийся старшина довольно помахал чумазому кочегару кулачищем: «Гаси печь, комбат дым из нашей трубы увидит – капец тебе!» И погнал роту вместо завтрака на строевую, а Воробей, почистив сапоги сажей из печной трубы, под голодные завывания роты о красной гвоздике пошел на исследования в медсанчасть. Там было хорошо. Тихо, и тепло, и не жарко, портянками не воняло, а пахло почти приятно карболкой и вкусными лекарствами. Начмед подкармливал Генку какими-то порошками в бумажках и таблетками. Тот проглатывал все разом, просил добавки и, не получив больше, выпивал из графина всю наличную воду.

Исследования проводились несколько дней неразрушающим методом – тестированием. Начмед раскладывал, разные картинки, пасьянсы, предлагал выбирать, играл в слова, в ассоциации. Некоторые свои выводы начинающий доктор психнаук озвучил. Здоров, в общем, с некоторыми оговорками. Про Генкины злоключения много расспрашивал, показывая свою осведомленность о них, смеялся: «Не быть тебе генералом! Нет в тебе нужной злости и с выбором верных решений большие колебания. Слишком много думаешь, характер исследователя, но не командира. Мозги на фикс идею повернуты, то есть упертый очень – что втемяшится, уже из башки не выпадет до достижения цели».

Легко выяснил, что кроме поиска созвездия «Южный крест», основной Генкин вопрос – «в чем смысл жизни?». Удивился было уровню солдатских философских исканий, но посмотрел на Воробья повнимательнее, поправил что-то в своих записях и поведал старинную китайскую притчу:

«Десять мудрецов шли по дороге. На обочине сидит дурак и спрашивает: «Скажите, мудрецы, в чем смысл жизни?»

Девять мудрецов плюнули в пыль и пошли дальше, а два дурака остались на обочине спорить о смысле жизни».

– Понял, – сказал Воробей, шмыгнув носом, а тогда другой вопрос: «Кто я?»

– Это просто, вот держи бумажку, записывай! – отхохотавшись, стал диктовать начмед, – Воробьев Геннадий Васильевич. Рядовой второй роты 357 полк дивизии ВДВ. Группа крови 3С, R+.

Подарил Генке кусок прозрачной пластиковой трубочки от системы переливания крови: «Сделаешь посмертный медальон, а то у всех есть, а у тебя нет. Теперь, в случае чего, если тебе вдруг не повезет, любой санитар сможет сказать «кто ты».

Глава11. Дембелизм.

Этот вопрос мучил Рафаэля лет сорок, пока его инопланетяне не украли.

– Теперь я знаю, кто я! – громко заявил на планерке, когда Клавдия спросила, навел ли он, наконец, порядок в своем чердаке.

– Геночка, – сладенько пропела заведующая, когда сослуживцы перестали хохотать, постукивая себя пальцами по лбу: «Я не про этот твой «чердак», там бесполезно что-то наводить, а про твое рабочее место. Хотя ладно, потом. Говори, что ты узнал и где.»

– На космическом корабле, – продолжал жечь отец не по-детски: «меня сегодня ночью инопланетяне украли и долго исследовали».

– Что анализы брали или на твой «чердак» лазили!?– Зал уже рыдал.

– По-всякому, – уклонился от прямого ответа Рафаэль: «Хотели выяснить «кто я» …

– Ты – никто, звать тебя «дух», а духам жрать вообще не полагается! Упал отжался. А теперь скажи, где мой сахар? Что это – два куска, как у всех? Ты опух, солдат, я пью с четырьмя! Запомни навсегда! – орал «дедушка».

Откуда в боевой части такое отвратительное явление – дембелизм?

В учебке, сержанты гоняли салаг по-черному, но то ж по Макаренко, то есть, отставить – по-Суворовски – тяжело в учении, легко в бою! А тут, и в бою, и что-то нелегко… Отслужил уже почти год, а все еще «молодой», ибо моложе пополнений еще не было. И вот он старый, заслуженный, а ты – оно на палочке ему всем обязан. И даже не догадывается, дебил, что Генка умеет ставить перед собой задачи, планировать их и исполнять… Он не будет в караулке хватать автомат и палить вкруг, как Коровин, одним пинком, вдруг доведенный до отчаяния. Сильного врага надо уметь выследить и взять внезапно, когда тот не ждет. Атака в лоб себе дороже. Генка слегка подвигал, свороченной набок челюстью. «Я ж тебя завтра шлепну. Дождаться только перестрелки с духами и влепить пулю прямо в эту мерзкую низколобую рожу. Аккуратненько только, чтоб никто не заметил. Надо только рядом оказаться…», – тщательно прятал злобный взгляд Воробей. И обдумывал план в деталях, до ближайшей боевой вылазки, которая не заставила себя долго ждать. Если раньше «молодежь» старалась как можно дальше оказаться от этого урода, то этим вечером, Генка специально залез на одну с ним БМД и примостился рядом, ожидая только очередной добавки для вскармливаемой им ненависти. Дембель мгновенно заметил обнаглевшее «тело»: «А забурел. А че жилет болтается как на чме? А ну повернись, подтяну. Магазины проверил, от песка вычистил?»

– Что это с ним? – насторожился Генка: «Чует гад…Ну подожди!» Ждать долго не пришлось. И двух часов не прошло – завязалась перестрелка. Бойцы привычно прикрывали огнем друг друга, перебегая от укрытия к укрытию, вытесняли духов с их позиций. Ситуация полностью соответствовала плану. Дембель оказывался то спереди, то сзади, ловко передвигаясь между валунами, ничего не мешало Генке слегка довернуть ствол и … Но он не смог, и понял, что не сможет выстрелить в неврага, он же брат мне, старший, злой, драчливый, но брат… «Даже если подстрелят урода, на себе потащу», – обреченно понял Воробей.

Во второй, его палатке со старшиной все как-то поровнее, а вот в первой – там совсем звери, опухшие от чарса. Был такой гориллообразный дембель, накурится анаши и смертным боем бьет избранную жертву. Даже отвел несчастному место на соседней с ним койке на втором ярусе, чтоб всегда под кулаком был, если зачешутся. Сволочь. А паренек понял, что не доживет он до дембеля этого дембеля. Подстелил под свой матрас два бронежилета, всю ночь не спал, мучился, а на рассвете, когда в темноте палатки проступили серые остовы железных кроватей и засияла белоснежная, выстиранная салабоном и выглаженная горячим камнем простыня, прикрывающая гору дембельских мышц, выдернул он кольцо и вкатил аккуратненько под нее РГДэшку. От хлопка запала дембель сразу проснулся, как, впрочем, почти все солдаты. Увидел слегка дымящую гранату, ощутил ее своим теплым брюхом и три секунды ревел предсмертным воем, пока не превратился в бесформенный ошметок. Больше всего на свете этот урод боялся гранат. Даже на учебной, при отработке бросков, животный ужас его так клинил, что взводный с двумя сержантами едва могли выбить лимонку из его громадной клешни.

Месть была сладкой. Неодобрение лишь вызывал общественно опасный способ – ранения получили еще два, не таких уж больших злодея и сам этот «молодой», который предусмотрительно высунул ногу из-за бронежилета. Надеялся отвести подозрения. Но особисты раскололи его мгновенно, арестовали и увезли почти счастливого.

Остальные дембеля немного попритихли, вспомнили, наверное, что тоже люди, а значит – смертны. Офицеры ходили серые, печалились об упущенных своих очередных званиях и наградах. А Генка Воробьёв дал себе слово, что таким уродом он не будет никогда и для начала перестал материться. Он и без того слегка как-бы выделялся, а тут и вовсе перестали понимать его не совсем русский язык. Пришлось придумать свой словарь синонимов, чтоб облекать мысли в доступную сослуживцам словесную форму. К Воробью потянулись люди поговорить и поиздеваться над его чудным диалектом.

– Как ты …, …. Это …! А …? – вопрошали.

– Мне, блин, сегодня, фиговый фильм дали, можно не смотреть, а то обалдеете, – веселил публику Генка непривычными оборотами. Ну и набирал груз презрения от своих же сопризывников, которые уже чуяли смену власти – старые сволочи уходили в запас, и другие готовились занять их место и встретить молодое пополнение «достойно».

– Как вы можете?! Только что терпели унижения и побои от этих козлов, а теперь сами бьете и издеваетесь! Кто вы после этого? – Генка агитировал Фазу за добродетель, прислушиваясь к удаляющемуся треску вертолетных винтов, уносящих дембелей в запас и небольшую Генкину посылочку. Он уже тогда очень опасался за свой рассудок и за свою перегруженную память, вел блокнот записывая, важное, как ему тогда казалось.

Чтобы сохранить блокнот, запаковал его в конверт, адрес домашний написал и попросил счастливого дембеля отправить бандерольку почтой с большой земли. Дембель был с соседней роты, высокий спокойный прибалт, с беловатыми усами, постарше, посерьезнее своих сослуживцев. Генка от него ничего плохого не имел. Прибалт, придав лицу максимально доверительный вид, пообещал доставить летопись до советской почты. Обманул. Записи молодого бойца канули в лету.

– Теперь мы – деды, нам положено! Мы службу тащили, кровь мешками проливали теперь пусть они тащат, не умеют – научим, не хотят – заставим! Фаза поерзал на скамейке, отхлебнул чай из алюминиевой кружки и заорал мелькнувшему рядом бойцу в нелепо топорщейся зеленой еще гимнастерке: «Эй дух, а ну сюда, под колобаху! Ты что совсем опух! Я чай с четырьмя кусками пью и чтоб был размешан хорошо и два раза! Не дай бог, один раз размешаешь – капец тебе!»

И почувствовал себя Генка одиноким, таким одиноким, каким он не был даже в своей могиле посреди каменистого плато; тогда с ним обнимался его родной автомат, а знакомые звезды и неуловимый южный крест заглядывали в темную яму. Их не было видно в пыльно-голубом небе, но Генка знал – заглядывали!

Глава12. Предатель Родины.

Глава12. Предатель Родины.

По глазам ударило белым, смолк грохот орудий – старая пленка оборвалась.

– Посиди, пока склею. Заодно чаю принесу. А то я смотрю ты еще пенсию не получал, – подколол Рафаэль: «Тебе два сахара?»

– И не забудь размешать два раза, а то капец тебе! – не остался в долгу Петька, зная многие переживания друга. Он их не очень разделял, называл «слюнтяйкой», но сочувствовал.

Аппарат трещал в проекторной, в зале его не слышно. На экране мелькали кадры, действующие на Воробьева гипнотически. Он смотрел вперед, а видел

что-то далеко

позади…

Вместе с колонной из Кабула много чего пришло. И самое главное – долгожданная весна.

Зима в горах – сезон дождей, слякотно, холодно, сырость везде. Солдатики натягивали на себя все, что полагалось для зимнего времени: теплое белье с начесом, х/б, ватные бушлаты и подбушлатники. Под дождем все это мгновенно превращалось в холодную пытку. Матрасы в плохо отапливаемых палатках тоже быстро отсыревали, и не прогревались от дрожащих тел до самого утра. Вспомнили еще добрым словом неутомимого прапора, чьими стараниями в палатках были сухие каменные полы!

Если печки топились, благодаря Генкиным вылазкам за соляркой, то успевали подсохнуть только сапоги с портянками, придвинутые вплотную к теплу. Если и этого не получалось, спасала «Красная звезда». Подписка (кстати, не бесплатная) на эту газету была у каждого солдата, замполит добился, чтобы пресса доходила до всех военнослужащих и, пожалуй, что это была единственная, не считая боеприпасов, конечно, недефицитная вещь. Так вот, газету, пусть и месячной давности оборачивали вокруг (или вместо) сырых портянок, натягивали сапоги, и нога, хоть и чернела от типографской краски, но согревалась. Если газеты менять несколько раз, то обувь подсыхала. Спали в сыром белье под влажными одеялами, положив сверху стопкой подбушлатник и бушлат. Живое тело снизу медленно подогревало этот пирог, и влага из него потихоньку испарялась. Лучше всего, просто прекрасно в этих условиях жили бельевые вши. Те самые окопные, которые всегда участвуют в любой войне, и, надеюсь, на каждой стороне. Чесалось все тело, парни при любом удобном теплом случае, расстегивали бушлат, выворачивали кальсоны и давили жирных белых тварей с красноватыми брюшками сотнями. Меньше от того их не становилось. Вымыться и высохнуть, не подхватив простуду или воспаление легких было негде. Правда, Генка подозревал, что офицеры жили значительно лучше, потому что не чесались. А сам он ощущал себя очень худо – поднялась температура, бил озноб. Знакомый начмед, опять не глядя, поставил диагноз – «лихорадка скальных гор». И рецепт не отличался оригинальностью – «лекарств нет, потерпи, организм сам справится». Но пакетик с глюкозой дал.

Но пришла автоколонна, и вечные дожди закончились, солнце немедленно стало пригревать. Возможность вымыться появилась, белье прокипятили, полегчало.

Полетели вертушки, и первым же бортом прислали не мыла или продуктов, а… да, правильно – огромную кипу газет «Красная Звезда», накопленную за всю нелетную зиму! И еще высокопоставленную комиссию из штаба – проверять куда это батальон боеприпасы расходует, больше чем целый полк! И тут комбату наконец повезло, едва вертолет высадил важных офицеров, как их духи обстреляли из минометов. Не прицельно, издалека, но все равно страшно! Штабисты подхватили свои папахи и тряся боками полезли обратно в вертолет, а тот не взлетает, потому что над винтами снаряды воют – гаубицы стараются минометы нащупать и подавить. А тут еще БМДэшки, дымя непрогретыми дизелями выскочили, прикрыли собой дорогих гостей и открыли ураганный огонь из всех стволов в сторону гор. В белый свет, как в копеечку, но про перерасход боеприпасов вопрос больше не поднимался.

Письма с Родины тоже не забыли доставить. И забрать почту для отправки тоже. Генка подозревал, что за три месяца отсутствия связи, родители могли с ума сойти. Сам он писал письма строго по графику, отмечая в календарике – родителям раз в неделю, двоюродному брату и другу детства раз в месяц. Они тоже отвечали старательно – поддерживали как могли. Содержание писем было дежурно-нейтрально, волновать незачем, да и цензуру послания проходили. Армейские конверты даже клеевой слой имели специально слабенький, очень легко открывались. Пытаться их заклеивать не стоило – они тогда в пути почему-то сильно рвались.

И еще кое-кто прилетел вместе со штабистами, но он совсем не собирался драпать обратно. Незаметный такой капитан в полевой форме, покурил возле вертолета, не обращая внимания на косые взгляды командира экипажа, и когда «Красную звезду» закончили грузить в грузовик, быстро распахнул пассажирскую дверцу, жестом пересадил сержанта в кузов, а сам уселся рядом с водителем.

– К штабу, – бросил, совсем не интересуясь, куда машина должна была бы идти. Но, впрочем, там все рядом. Через пять минут он уже представлялся комбату. Генка ничего этого не видел, но к нему это имело прямое отношение. Вечером, сразу после отбоя, дневальный крикнул: «Воробьев, срочно в штаб, к замполиту!»

Вот, блин. В штабе почему-то никого не было, кроме замполита и незнакомого капитана. Генка, чуя неладное, старательно доложился.

– К тебе, – кивнул замполит и вышел.

Генка так и стоял по стойке «смирно» под оценивающим, но как бы неявным взглядом капитана, как ему казалось, очень долго. Наконец, когда Воробей уже окончательно струсил, удовлетворенно хмыкнул: «Садись, рейнджер», показывая на снарядный ящик с облупившейся зеленой краской перед самодельным столом, хитро сбитым из таких же ящиков так, что получился стол и несколько удобных полок под ним. В углу стоял большой, очень большой по советским меркам холодильник салатового цвета. Дверки его были испорчены прикрученными нахлестку замочными петлями, и висел китайский замок. «Сейф с военными тайнами», - догадался Генка. Холодильник конечно же не работал и не только из-за отсутствия электричества. Он был удивительной конструкции – абсорбционный и мог холодить, потребляя керосин. Даже стоял одно время возле штаба, чадя соляркой, заправленной вместо керосина, но так и не остыл, а даже как-то нагрелся. Не помог и авиационный керосин, доставленный ближайшим вертолетом. Прапорщик из хозвзвода, вызванный в качестве мастера по холодильному оборудованию, смог лишь предложить вымостить под чудным агрегатом пол из природного камня.

Офицер сел на табуретку комбата – единственный здесь (не считая холодильника) предмет мебели фабричного изготовления и открыл папочку.

– Гвардии рядовой Воробьев Геннадий Васильевич? – полуутвердительно спросил странный капитан: «Я из особого отдела».

– Так точно, – подскочил Генка. Он перед комбатом так не суетился, как перед этим непонятным офицером: «Неужели мой блокнот перехватили и нашли там военные тайны? Или раскрыли мой план по уничтожению дембелей и повесят на меня все несчастные случаи в батальоне?!» А подходящие случаи таки ж были. Стоял ж рядом с дустом, который камнем гранаты к АГС рихтовал…

– Сядь, не мельтеши, – у меня к тебе пара вопросов: «Как случилось, что ты изменил присяге?»

– Что? – опять подскочил Генка и сразу сел обратно.

– 25-го числа, ты в составе своего подразделения участвовал в войсковой операции и отстал от основной группы. Почему ты сбежал, хотел дезертировать? Лучше говори правду, соврешь – капец тебе.

Генка вдруг успокоился. Это обилие «капцов» на каждом шагу уже утомило. Равнодушно рассказал все как было.

– Допустим, – согласился или сделал вид, что поверил капитан: «А почему ты оказал пособничество врагу? Ты же пропустил мимо, занимаемой тобой позиции, душманского связника.»

– Какого связника, – того пацаненка? – Да если б я только пикнул, так через полчаса бы меня в этой могиле бы и закопали и хорошо бы, если мертвого! Кто меня на эту позицию ставил? Какой приказ отдавал? Может еще скажете, что я хотел наш танк подбить?! Сдерживаясь изо всех сил, возмущался Генка.

– А что, точно не хотел? – не переставая писать в папочке поинтересовался особист: «А то еще и диверсия накорячится… Ладно, не трусь. Все ясно, – просто балбес. И комбат не хочет, чтоб я тебя брал в оборот, говорит, что если всех придурков в особый отдел сдавать, то воевать некому будет, замполит ручается, начмед наркотическую зависимость отрицает. Иди служи.»

Генка с явным облегчением вылетел вон и с удивлением обнаружил на крыльце штаба комбата и замполита, делающих вид, что курят и беседуют о погоде. Странно, что курили они не ароматный «Кэмел», закупаемый ими в кишлаке, а уставную вонючую «Приму».

Глава 13. Завтрак по-Афгански

Нюх Генка имел хороший, особенно на дым, и целая картотека оттенков прописалась в память. По запаху выхлопа он легко отличал, например, гражданский КАМАЗ от военного. Очевидно, что одинаковые машины собирали по-разному, от армейской машины не было чада и вони несгоревшей соляры.

– Конструкторы специально позаботились, чтобы армейская техника не задушила намертво личный состав, – думал Генка, как можно ближе прижимаясь к уютно рокочущим выхлопным щелям танка. Второй час он уже охранял его снаружи. Ночь была зимняя, холодная, танкисты спали и грелись внутри, запустив дизель, а Воробью доставались только остатки тепла, выбрасываемые наружу скуповатым двигателем. Холостого хода явно не хватало для хорошего прогрева, когда открывались какие-то жалюзи и горячий чистый воздух мощным потоком вырывался позади танка. Генка, старательно выворачивая нос в сторону, понимал, что в таком положении он заметит вражьего гранатомётчика только если тот пойдет к ним в полный рост, с фонарем, распевая пьяные песни.

Танки придавались подразделению в качестве грузовиков для участия в несколько нестандартной спецоперации. Также были и саперы для употребления по их прямому назначению. Утром прибыли куда надо. Десантники, в качестве грузчиков и носильщиков стягивали с брони двадцатикилограммовые ящики с тротиловыми шашками. По двое хватали их и тащили, закинув автоматы за спину. Работа на войне занимает основное время. Тяжкий повседневный труд порой так изнуряет, что внезапный обстрел, заставляющий залечь, воспринимается как долгожданный отдых. Но благо, переть взрывчатку было недалеко – километра три, да еще по равнинной местности в тени шелковиц. Разгоралось раннее утро, самое приятное время в этой проклятой стране. Зимой – уже теплело, а летом ночная прохлада еще сохранялась. И в любое время года ощущался сладковатый пряный запах – афганцы на костерках готовили завтрак. Дровами для их очагов служили бесформенные коряжки, распиленные и расколотые на кривые красновато-коричневатые полешки. Горели они жарко, почти бездымно с образованием горячих углей и тонкого сандалового аромата. Костерков этих, зачастую и видно не было, но аромат их распространялся далеко. В средней полосе России так не пахнет, пожалуй, ничто – отдаленные нотки можно ощутить от смеси влажной весны, восходящего солнца и горящей листвы.

Шел Генка, гвардии рядовой Воробьев, вдыхал пряный запах и мечтал о пшеничной, румяно поджаренной с хрустящей корочкой лепешке и чашечке арабского кофе из медного кофейничка, стоящего на жарких углях. В каждом афганском доме, бедном, богатом это было ежедневной нормой. Неизвестно какой сахар подавался к этому напитку, а вот к чаю индийскому, некрепко заваренному, но от того не менее ароматному, в неизменной пиале – обычно фруктовый в виде бесформенных оплывающих катышков, которые ни в коем случае не клали в чай – только в прикуску. Генку угощали таким, приносили угощение на крышу дома, где он охранял безопасность каких-то местных коммунистических выборов – никогда в жизни больше он, не пробовал чай вкуснее! А на десерт, деликатно прикрываясь мягкой листвой, подавала на глиняную крышу огромная черешня сладкие ягоды…

По ходу, движения, ротный довел задачу: «Здесь везде под ногами до … много пещер и подземных ходов. Духи тут уходят от зачисток. Разведка скинула нам координаты входов в подземелья. Минируем их и рвем к чертовой матери!»

Вот и первая дыра в преисподнюю. Темнотам, прохладно и тихо… Как обычно, пару гранат туда, не лимонок – РГДэшек, толку в замкнутых пространствах от них больше. Затащили, не сильно глубоко, чтоб не подстрелили, два ящика с тротилом, уже снаряженных запалами. Старший сапер, со вкусом затянулся сигаркой и подпалил от бычка шнур запала, развернулся, картинно, не спеша подошел к выходу из пещеры и показал две растопыренные пятерни два раза. Двадцать секунд! Братва бросилась врассыпную и подальше от чертовой дыры, прячась кто куда. Рвануло красиво, камни летели высоко и далеко, пещера завалилась.

– Еще семь, – сказал ротный, показывая направление. История повторилась семь раз. Вздрагивала Земля и немного меняла форму.

– …уй вылезут, – кровожадно ухмылялся капитан, показывая на дома, стоящие довольно далеко от происходящего. Аул тонул в облаках пыли, строения или рухнули целиком, или лишились плоских крыш. Потайные ходы вели к ним, и взрывная волна под землей докатилась и переломала половину посёлка. «А не …уй духов укрывать! Ничего, построят новые дома из своего говна.»

Строили они конечно же не из того что сказал ротный, но тоже из не самых дорогих материалов. Из того, что валялось под ногами – грязи, соломы и камней. Была бы в наличии самая дорогая вещь в этой стране – вода.

На намеченном для строительства глиняном участке, желательно ровном, без крупных камней делали небольшую ямку. Обезвоженная серая глина больше похожа на плотно спрессованную пыль. Несколько дехкан вставали кругом, лицом к центру, самый старший из них высоко поднимал мотыгу на трехметровой деревянной ручке и наносил первый удар, образующий маленькую лунку с взрыхленной землей по краям. В этот момент мотыга его левого соседа уже поднялась в зенит, замерла на долю секунды, сверкнула сталью острого лезвия и понеслась к ямке. Первая мотыжка уже отодвинулась от нее в сторону своего хозяина. Третий крестьянин поднял, свой инструмент, четвертый…. Лунка росла, вытягивалась, превращаясь в окружность. Мотыги размеренно, в строгой очередности единой волной взмывали и падали, чалмы и черные бороды развевались и покрывались солоноватой пылью. Верхний слой земли под ударами легко рассыпался на мелкие комочки под ударами мотыг и уже целый круг взрыхлен на небольшую глубину. Бача подгонял поближе водовозку – вола с торчащими в стороны рогами, запряженному в арбу с бочкой, черпал ведром и выливал воду в вспаханную пыль, которая немедленно превращалась в грязь. Дехкане, меж тем, подоткнув свои рубахи и подзакатав штаны, сменили мотыги на лопаты, тоже на длинных ручках и смешно подпрыгивая, как драчливые воробьи, вгоняли их босыми ногами в грязь поглубже и перемешивали ее, сгребая в кучу. Другой бача подтаскивал солому или сено и подбрасывал в перемешиваемый раствор. Когда он достиг нужной консистенции пришла пора лепить куличи. Соломистая жижа зашлепывалась в дощатые ящики, их бегом оттаскивали на ровную полянку, опрокидывали, и постукивая по дну кривоватой палкой, снимали форму с сырого кирпича. Ящик шел за новой порцией грязи с соломой. Темп работы держался очень высокий, никто не ходил взразвалочку, не вставал «перекурить», пока остальные пахали, иногда только доставали свои кисеты и на ходу закидывали под язык щепотку своего какого-то зелья.

К вечеру уже вся площадка была заставлена рядами влажных саманных блоков. Строители, вытирая концами чалмы пот с глаз, шли ужинать. Через пару дней под палящим солнцем блоки высохли, стали прочным, легким, экологически чистым, с нулевой эмиссией, без углеродного следа, предельно дешевым стройматериалом.

Фундамент не требовался – только небольшой цоколь из той же глины и камней, выросший рядом, пока кирпичи сохли. Еще пара дней и блоки были сложены в стены. Плоская крыша из корявых бревен заливалась по слою соломы все тем же чудным составом. Вот и дом готов! Саман обеспечивает прекрасный микроклимат, внутри всегда сухо, летом прохладно, зимой тепло. Главное, обеспечить грамотные водостоки, иначе глиняную халупу размоет в самом начале сезона дождей. Сараи, хлев, дувал – все такое же. Благоустройство не предусматривалось. В небольших аулах отсутствие канализации не очень замечалось – скотный аромат все перекрывал. А вот в столице страны Кабуле дома побогаче – двух, трехэтажные и стоят плотнее, канализация там есть – выполнена в виде дырок внизу стен, из которых вытекало, извините, все прямо на мостовую. Жара, вонь, мухи, бактерии, холера…

Отношение к санитарии у местного населения было, мягко говоря, странное. Прочесывали как-то ротой аул, стоящим в одном из оазисов, образованным горным ручьем. Относительно чистой водой сразу воспользовались как питьевой. Для этого к сухпаю прилагались таблетки с хлоркой (или с чем-то еще не менее гадким), кидаешь во фляжку таблетку, взбалтываешь и через несколько минут обеззараженную, но крайне вонючую воду можно пить, без особого риска подцепить желтуху. Генка кидал сразу две таблетки на литр такой воды, и не пил сразу, ждал дольше, во-первых, чтоб наверняка, а во-вторых – выдержка с открытым горлышком немного уменьшала резкую хлорную вонь. Уж очень он боялся всякой заразы, и не зря. Поднялись, освежившиеся бойцы, чуть выше по течению, смотрят, а над ручьем – мостик из жердей, но непешеходный, с будкой из веток посередине. Что за сооружение? Беглый осмотр показал – сортир, с выхлопом прямо в воду! Кого-то вывернуло, Генка лишь вылил воду из фляги, похвалив себя за предусмотрительность. Кишечник и так работал в постоянно аварийном режиме.

Пить хотелось всегда и мучительно сильно. Бойцы на ходу бредили газировкой, сладким квасом, компотом, те что постарше и уже знал, что это такое – пивом. Литр влаги во фляжке заканчивался еще в начале дня, у многих, но не у Генки. Он выработал особый питьевой режим, заметил, что афганцы работают ли на солнцепеке, или уходят куда-то в горы и не имеют с собой запаса воды и кажется даже, что не пьют вовсе. Но Генка знал, хотя и не видел, что они пьют водицу, только, наверное, утром и вечером. Попробовал сам перейти в режим «верблюда» и получилось! Главное – терпеть и сохнуть. Выпитый разгорячённым организмом в жару глоток, мгновенно покидал неразумное тело капельками пота, прихватывая с собой еще и соль. Водно-солевой баланс нарушался, принося еще большее обезвоживание и жажду. Из терпеливого же тела пот очень быстро переставал выходить, поры закрывались, влага циркулировала по замкнутому, безотходному циклу. Да это полностью противоречило любым диетам и прочим научным системам, но позволяло жить в пекле, часами таща вверх, вниз себя и чертов солдатский груз по иссушенным в пыль камням. Есть тоже нельзя – еда потребует влаги. Если Генка чувствовал, что загустевшая кровь начинала застревать в жилах, он совал в рот кубик сахара, припасённый заранее. На сахар сбегалась в сухой рот неведомо из каких резервов взявшаяся слюна, растворяла кусочек и бесследно уносила его куда-то с собой. Затем небольшой глоточек воды, но тоже не проглатывался, а рассасывался, восстанавливая слизистую оболочку. Все – можно жить еще несколько километров! К вечеру (или к утру), когда на достигнутой позиции высушенный солдат постепенно остывал до нормальной температуры, можно было с неописуемым наслаждением позволить себе глоточек, другой из наполовину полной фляги.

Фаза, обычно, поскуливал рядом, свой запас он прикончил уже давно, язык присох к небу, и он только молча ждал своей участи из Генкиной фляжки. Знал, что этот злодей дождется сначала его полного остывания, только потом спасет, не удержавшись от грубой армейской шутки: «Ты хочешь пить, а я ссать – не дадим друг другу умереть!»

Возле расположения батальона тоже протекал арык, он был не горный, питался зимними дождями, а летом пересыхал намертво, но успевал поддержать жизнь в больших корявых шелковицах, бережно заслоняющих его от солнца. Весной в нем вода еще поблескивала, тутовник поспевал, пачкая чернилами рот и руки вечно голодных солдатиков. Днем это место считалось относительно безопасным под присмотром автомата с ближайшего поста и Генка, предупредив часового, перелез через бруствер и спустился вниз попачкать рот и руки. В тени деревьев болтался афганский подросток – бача.

– Хуб асти! – поздоровался Генка.

– Хуб, – ответил паренек: «Салам алле кум!»

Худо-бедно разговорились. Оба немного знали язык друг друга. Афганец даже напел «Катюшу», довольно таки похоже. Генка потребовал, чтобы парень спел что-нибудь свое, народное. Уговаривать не пришлось, тот быстро и весело отгорланил ритмичную песенку. Вообще все их мелодии построены на ритме, который очень явно и отчетливо строит каждую песню, – не уловишь ритм, не получится мелодия. Генка сколько не пытался повторить афганскую народную, кроме смеха своего визави ничего не добился. Но слова записал и выучил.

Вообще хождение вдоль арыков вещь приятная, но неоправданно опасная. Речки всегда протекают по низинам, или довольно глубоким ущельям, вокруг господствующие высотки, прикрытые густым кустарником и крутыми уступами – идеальное место для засады. Конечно духи редко сиднем сидят по всем берегам, но где-то неподалеку быть могут, по каким-то неведомым каналам получают информацию о передвижениях шурави, и умело воспользуются задержкой противника в удобном месте. Трудно помнить об этом всегда. Измотанные солдаты забывали осторожность сразу, едва заметив райское местечко, и еще полбеды бы, но гораздо хуже, если командир был из «этих» не помнил свои обязанности и допускал тактическую уязвимость.

Первая рота остановилась на привал возле бойко говорящего на родниковом языке горного ручья полноводного даже летом. Бросились умываться, низко кланяясь прохладным струям, наполнять фляги, балансируя на прибрежных округлых камнях, некоторые скидывали берцы, вытягивая в предвкушении сладкой истомы гудящие ноги, ложась в мягкую, столь редко встречаемую под афганским палящем солнце траву. В низинке буйствовала ярко зеленая листва разлапистых деревьев. Росли всякие вкусности, даже на ветвях бесполезного среди жаркого июля тутовника растянулась лиана дикого винограда с лиловеющими от спелости сладкими кистями. В прохладной тени можно отдохнуть, расслабиться и даже немного вздремнуть сладко и безмятежно…

«Лугом пройдешь как садом,

Садом в цветенье диком,

Ты не удержишься взглядом,

Чтоб не припасть к гвоздикам.

Лугом пройдешь, как садом…»

Любил Генка Есенина.

Первым кинжальным залпом духи сразу уничтожили половину солдат. Расстреляли бы и остальных, но оставшимся в живых бойцам удалось ускользнуть за деревья и сгруппировавшись прорваться к ближайшему дому. Там они забаррикадировались, и отстреливаясь из окон, вызвали помощь. Ближайшая рота была Генкина, несколько километров, падая от усталости бежали на выручку по сухому руслу реки. По тому же руслу, пробрались вперед по непроезжим валунам две БМД и устроили огневую завесу вокруг того дома. Душманы прекратили атаку, а подоспевшая пехота усилила огневой натиск и обеспечила вывод осажденных. Вечерело. Диспозиция, в принципе не поменялась и была столь же крайне невыгодной, дом окружали крутые холмы, заросшие плотной зеленкой, а боекомплект остался скудный. Не дожидаясь повторной атаки, собрали раненых и убитых и под прикрытием боевых машин стали отходить.

Ночью идти было бы прохладней и легче, если бы Генкины руки не оттягивал угол плащ-палатки, в который вцепились его, сводимые мучительной судорогой, пальцы. Ноги тоже отказывались служить, язык и горло раздирала сухость. Отойти смогли лишь на открытую местность километра за три. Под ничтожным светом звезд выложили тела убитых товарищей вокруг и залегли за них как за укрытием. Мертвый сон мгновенно навалился на Генку. Вернул его к действительности шлепок взводного: «Не спи солдат, не спи, пожалуйста, жить хочешь – не спи!» Растормошил его и с теми же словами пошел к соседнему такому же скорбному укрытию.

Генка не знал, хотел ли он жить, но спать хотел ужасно и безусловно, затухающим взглядом он уловил вдали вспышки выстрелов и красные линии трассеров, взлетающих в небо. Духи, а судя по слаженности боевых действий и эффективности огня, – иностранные наемники праздновали победу.

Утром пришло подкрепление. Много. С поддержкой с воздуха прочесали тщательно аул и окрестности, не нашли никого подозрительного.

Возле ручья на живописной полянке зрел сладкий дикий виноград. Слабый ветерок относил от аула приятный аромат сандалового дерева, смешанный с аппетитным запахом пшеничных лепешек и крепкого кофе, сваренного на углях.

Глава 14. Бурубухайка.

Рафаэль умел и любил готовить, но редко. Пытался воспроизвести афганские завтраки, но безуспешно – не получалось, продукты не те, наверное, или дрова... Хотя весной знакомые запахи иногда вдруг щемили сердце, и он удивлялся, прислушиваясь к себе. Иногда, отбивая ритм пяткой старательно орал, как ему казалось афганскую песню: «Гульбарши райша

Гульми вахля

Нур мышка ваголь!»

Окружающие веселились, но если бы они слышали когда-нибудь «Красную гвоздику», то непременно бы удивились, что у разных песен мелодия одинакова. Пошуметь иногда хотелось, примерно, как раньше, когда Генка Воробьев швырнул гранату в какой-то пруд, пытаясь оглушить и поймать рыбу. Метров тридцать вверх вылетел красивый гейзер из воды и грязи, впечатляющее, запоминающееся явление, хотя рыба и не клюнула.

Рыбачить пытались от нечего делать, пока ждали у дороги где-то в пригородах Кабула колонну грузовиков из Союза, чтоб сменить боевое охранение. К тому времени их батальон уже перебросили из глухой провинции поближе к центру и жизнь стала сильно спокойней. Возможно не только потому, что пакистанская граница осталась далеко за горами, но и потому, что и мотострелковых частей, активно шарящих по горам, добавилось, а десантура переключилась на специфические задачи. Например, выручать «соляру» из затруднительных положений. Шел их десантно-штурмовой батальон с рейдом по горному хребту и угодил в засаду с тяжелыми потерями. Занял круговую оборону, отбился даже самостоятельно, но вот спуститься с гор сил уже не хватало – ни патронов, ни воды, ни свежих рук и ног. Вертушки тоже – только прикрыть огнем, а сесть под обстрелом – слишком большой риск. Генка даже бы и не запомнил в череде типовой работы, как их рота карабкалась по скалам с грузом воды, еды и патронов, если бы не забавная деталь.

У подножия горы пасся осел. Обычный такой серый вислоухий вражеский транспорт. Оставалось еще целых два километра по вертикали, а двадцатилитровая канистра с водой Воробью уже порядком надоела.

–Фаза! – заходи слева, лови вражину! - Генка уже снимал с себя брючный ремень. Осел, впрочем, был столь ленив, что не собирался никуда убегать. И через пять минут уже навьюченный двумя канистрами и подгоняемый повеселевшим Фазой засеменил вверх.

- Цоб-цобе, цоб-цобе! – похлестывал он шомполом по серо-грязному заду, если тот упрямо замирал перед набирающим крутизну подъёмом, и осел послушно показывал чудеса трудолюбия и горной подготовки, удивительно ловко цепляясь за камни четырьмя копытами. Порой приходилось толкать его снизу, если копыта соскальзывали. Больше половины пути преодолели, пока не застряли окончательно, даже честный ослиный полный привод уже не вывозил. Перегрузили воду на себя и, подражая Иа, поползли на вершину на четвереньках. Там было уже тихо. Душманы отступили, раненые перевязаны, погибшие завернуты в плащ-палатки. Отдали воду, загрузились ставшим бесхозным оружием и обратно – вниз. Фаза зашипел было злобно: «На кой черт мы перли им этот БК, если счас его обратно тащить!» – но сам же и примолк – от обеспатронивания в горах можно умереть гораздо быстрее, чем от обезвоживания.

Спускаться с солидным весом по кручам, не то чтобы тяжелее, но не проще, чем подниматься. Очень важно не разгоняться, а то и двух шагов хватит, чтоб тормоза отказали. Единственный способ при этом не переломать ноги или шею, которым овладел Генка почти в совершенстве – резкое приземление на пятую точку, и судя по многочисленным рваным штанам, мелькающими впереди, к этому аварийному способу прибегал не он один.

Была бы тропа, да и есть, скорее всего, но не зная где она – не найдешь и в двух шагах, ибо горные дорожки очень неприметны. Порой всего то лишь под шаг ноги повернуты плоской стороной вверх некоторые камушки так, чтобы с каждым шагом ступня попадала на них, вставала ровно и этого было достаточно, чтобы идти уверенно, не выворачивая голеностоп и экономя силы.

И тут - снова осел! Он оказался настолько туп, что остался щипать сухую травку там, где разгрузился пару часов назад. Гена привычным движением выдернул ремень из брюк, Фаза зашел слева, осел даже не удивился, ощутив на спине десятка полтора увесистых «соляровских» АКМ 7,62. Воробьев заподозрил осла в регулярных перевозках оружия, когда тот привычно зашагал вниз, набирая скорость. Четвероногий легко развил невероятный темп, и вскоре исчез из виду, к Генкиному ужасу, унося весь арсенал своему неизвестному хозяину.

Воробьевские штаны до дыр выработали свой аварийный ресурс, когда он слетел с горы на относительно пологую луговинку перед кишлаком и наткнулся на этого счастливого идиота, который бездумно пасся, подозрительно привычно, позванивая стволами…

Советские БТРы давно уже стали частью афганской жизни, и она суетилась вокруг, как обычно. На обочине той же самой дороги, возле прудика, не давая боевым машинам встать как хотелось бы, крестьянская семья грузила джутовыми мешками с картошкой свой расписной пикапчик.

Грузовик мог быть любой – маленький, большой, новый, что редко, или старый, но он всегда был смешно расписан красно-зелеными узорами и обит резными чеканками из жёлтого металла, которые закрывали порой даже лобовые стекла. И еще все бурубухайки (от слова буру бухай – иди отсюда) грузились хозяевами нещадно, кузова наращивались вверх на несколько метров, продлевались над кабиной, выпирали по бокам. Полученный гигантский добавочный объем плотно и с превышением закладывался всяким добром. Любая европейская машина сдохла бы от инфаркта сразу, а эти неведомые иномарки вполне себе, громко гудя, дымя и пыхтя ползали по горным серпантинам.

Огородик, обозначенный кривыми жердями, почти примыкал к придорожной канаве одним краем и тянулся в сторону прудика с коричнево-зеленой водой.

– Еще и поливали, наверное, из него, таская деревянные ведра на палке. Иначе как столько картошки вырастить, – привычно удивлялся Генка неутомимости местных, наваливающих огромную груду тяжелых мешков на присевший автомобильчик. Похоже все перетаскали; глава семейства уселся за руль, гуднул, жена с маленьким пристроилась рядом, двое сыновей постарше вскарабкались, цепляясь за джутовые углы на самый картофельный верх. Машина качнулась и …взорвалась! Взрыв был мощный, противотанковый фугас, закопанный на обочине, мирно поджидал советскую тяжелую боевую машину, но ее опередила фермерская колымага, встала точно задним колесом и набирала вес, пока взрыватель не сработал.

Взрыв происходит так быстро, что обычная кинокамера с двадцатью четырьмя кадрами в минуту, его бы даже не увидела, были б только кадры «до» и «после». Вот была машина с картошкой – вот ее нет. Была трудолюбивая семья – и ее не стало…

Взрывная волна больно бахнула по ушным перепонкам. Бойцы рефлекторно нырнули кто-куда, занимая позиции и прячась от падающих обломков «Тойоты», камней, кусков картошки с мясом. Тоскливый гул проникал в душу – кабину машины оторвало и отшвырнуло в сторону, в ней пожилой афганец, как живой все еще держался за руль, навалившись грудной клеткой на кнопку клаксона. Двоих его сыновей клочьями разметало по дороге и огороду, третий подавал признаки жизни, но правая нога выше колена была оторвана и исчезла. Жена, не помня себя, металась вдоль обочины и выла одной высокой нотой, то взымая руки к небу, то раскидывая их вкруг, как бы пытаясь обнять и собрать все обратно.

Организовав круговую оборону – за подрывом обычно следовало нападение, перетянули жгутом обрубок ноги пацаненку. Немного торчал из красных лохмотьев обломок белой кости и дергался, как будто идти пытался.

Подошла колонна, которую ждали, незнакомый капитан, освободившись от вахты вызвался отвезти раненого в ближайший госпиталь. Установили на броню БТРа носилки, с привязанным к ним в полубессознательном состоянии пацаном. Рука его покрытая грязно-бурой, запекшейся коростой вяло скребла то по набухшим бинтам на бедре, то по носилкам в том месте, где нога должна была бы быть.

Смотрел Генка Воробьев на обрывок кости, еще по привычке, идущей к какой-то цели и чувствовал, что он как-то ничего особенного не чувствует, как будто внутри что-то закончилось или затупилось, думал: «А ведь, если б они не мешались, наш БТР встал бы на это место…»

Путешествие в противоположный конец земли, под благословенное сияние Южного креста, похоже, откладывалось, казалось, что появились более насущные цели и задачи, ну, например, дожить до дембеля… Но как это сделать, в ситуации, когда от тебя не зависит почти ничего, Генка твердо не знал.

Оставалось лишь служить и ждать, надеясь на свою удачу, которая любит, должна любить таких вот бесхитростных хитрецов, циничных романтиков, за их глупые принципы и детские мечты.

Боевые машины перестроились, бензиновые движки взвыли, дизельные зарычали, автоколонна, застилая горячую округу пылью и сизым дымом, двинулась в дальний путь. Генка оглядел сонным взглядом серый пейзаж и полез внутрь на свою скамейку.

И пригрезилось ему, что вся жизнь впереди, он вернется, устроится на работу по военной специальности – киномехаником, и будет у него красавица жена, и имя ее будет редкое – Глашенька, а его будут звать не Воробей, а как-нибудь уважительно и красиво, например, отец Рафаэль, и умрет он не в грязной канаве, разодранный на куски, а заснувшим на своей тесной кровати, тесной не от того что маленькая, два на два метра – вполне себе размер, а от того что едва вмещала бы она всех Генкиных персонажей, его пыльные горы, теплые моря, бездонные небеса, букашек, собачек, его прошлое и будущее, и то, чего не может быть… Заснул бы так крепко, как никогда потому что впервые, (а он почти все делал в первый раз), он видел, то, что никто никогда не видел, не додумывал, не откладывал на «досмотреть», а видел финал этого сна, вот только какой, он уже не мог рассказать. Чтобы утром его нашли на свежей, но уже не пахнувшей морозцем простыне в позе, как будто он шел и вдруг приостановился, чтоб снять сапог и вытряхнуть твердый и уже теплый камушек, вытряхнуть в дорожную пыль и идти дальше, уже не думая куда идешь, зачем….

И кто знал его близко ощутили бы, что исчезли навсегда из их жизни эти бесконечные полунереальные байки, эти хлеборобы, которые недохлеборобили, сталевары, сварившие чугун для межпланетных звездолетов, худой хохол на посту, причитавший «Ой как я змерз, як змий подколодный!», южный крест северного полушария… Уже не будут вздрагивать на соседней улице от страшного вопля «Глаша, неси хлеб, пожалуйста», а она уже и не будет злиться на него как обычно.., а может и будет, что забывал есть эти дурацкие таблетки, господи, да как он мог про них помнить-то с его-то памятью – с воробьиный шажок! Бывало пойдет, сделает два шага и спрашивает: «а куда я пошел, зачем?»

Деревянный древний кинотеатр и до сих пор стоит, где стоял и персонал не особо поменялся. Все также собирались на планерки, и проходя под лестницей, поглядывали на пересохший навечно питьевой фонтанчик из нержавейки. Туда же, под лестницу, в то место где доставал свет из окна, приколотили старую афишу к какому-то блокбастеру (название Вова тщательно зарисовал изумрудной травой и кровавыми маками), на которой удивительно ярко и детально прорисовано бездонное небо над серыми скалами, вертолетные лопасти, лениво поблескивающие в жарком солнце, и рвущийся из темного ущелья черный смрадный дым, через секунду закроющий всю картину. Никто не видел, как это будет, но знали – закроет.