Ювелир

Глава 1

Когда плавишь серебро – с золотом та же история, но я в первую очередь о серебре, потому что именно оно сейчас лежит передо мной в ожидании череды агрегатных превращений – ты должен быть очень сконцентрирован. Сконцентрирован, – но не напряжен. Нужно действовать твердо и спокойно, но при этом - решительно и быстро. Движения должны быть плавными, – никакой резкости и нервозности. Думаю, этого списка достаточно, попробуй-ка теперь свести всё воедино. И расслабиться не забудь. Вдох-выдох, вдох-выдох. Ладно, это я уже издеваюсь, с первого раза всё равно не получится. А вы говорите, йога, медитации. Да это дзен-буддизм в действии! Когда я слышу выражение «ювелирная точность», я представляю себе не кропотливое вытачивание микроскопических деталей с лупой в глазу, а именно переплавку металла. Вот где настоящее таинство, почти магия. Простой усидчивостью не отделаешься - тут нужно что-то большее, чему и названия нет. Чувство момента, чувство металла…

В тигле – маленькой огнеупорной чашечке – горкой насыпан серебряный лом: потемневшее, помятое и только что обезглавленное, а, вернее, обескамненное мной кольцо, тонкая изломанная цепочка, да кучка серебряных опилок и прочих отходов производства. Кольцо и цепочку отдала мне знакомая моей матери. Жизнь у этой тетки была скверная до банальности: залетела по молодости, воспитывала сына одна, работала в продуктовом, личную жизнь так и не устроила. Выпивала и срывалась на сыне, который в итоге связался с дурной компанией и помер от передоза где-то в начале нулевых. Верь я в энергетику и прочую эзотерическую чепуху, то, конечно, не стал бы делать из её украшений то, что собираюсь. Но многие и правда считают, что кусок металла всё запоминает и хранит, да еще и передает новому владельцу. Да, это те самые клиенты, которым нужно, чтобы новое кольцо ты им сделал именно из крестика их родной бабули, и никак иначе. Конечно, любой ювелир убедит вас, что кольцо на сто двадцать процентов будет состоять из этого крестика, и, разумеется, кармические характеристики семейной реликвии не улетучатся в процессе переплавки, так как они, подобно генетическому коду, прописаны в кристаллической решетке металла. Без шуток, я недавно сам был вынужден гнать подобную ахинею одной экзальтированной даме, которая изводила меня вопросами. Правда, поклонники ювелирной энергетики почему-то не любят, когда на украшениях, переплавленных из их лома, обнаруживаются темные пятна - не кармические, а вполне реальные, вызванные плохим качеством примесей. Поэтому крестик бабули, сделанный из неизвестного сплава в дремучем году, скорее всего, отправится в общий котел для очистки, и попадет ли хоть капля из него в новое изделие – одному Гефесту известно.

Кстати о примесях – я вообще-то о Лизе хотел рассказать. Вот уж причудливый сплав – тут тебе и татарские скулы, и скандинавские пшеничные волосы, и что-то семитское в профиле. Человеческая внешность тем отличается от драгоценного металла, что самые высокие пробы в ней достигаются зачастую именно обилием примесей, а не их отсутствием. А глаза у Лизы на свету становились такими прозрачно-зелеными, - точь-в-точь раствор лимонной кислоты, в котором отбеливаются изделия после обжига, – да, это я опять издеваюсь и бравирую некоторой экзотичностью своей профессии. Мало кто сможет представить и оценить это сравнение – тем лучше для меня, ни к чему вам знать, какие там у нее были глаза.

А украшения она не любила – даже уши у нее были не проколоты. Я как-то подарил ей кулон, думал, хоть из сентиментальности будет носить, но она вежливо похоронила его в шкатулке с советскими значками. И колец не носила - она, видите ли, увлекалась скалолазанием, а там можно и с пальцем распрощаться, если кольцо застрянет в какой-нибудь щели.

Познакомились мы с Лизой на одной из тех реликтовых ювелирных ярмарок, где чинные старухи находят себе старомодные броши с огромными овальными вставками из поделочных камней. Мы с коллегами зачем-то арендовали там секцию и с трудом окупились за выходные. Лиза приехала за подарком для тети, но дольше всего проторчала, кажется, у отдела с аметистовыми друзами и всякими окаменелыми тварями. Там я впервые её и заметил: продавец громко выругался на нее за то, что она трогала трилобитов за усики. Ее увлекала геология, впрочем, скорее тактильно, чем интеллектуально. Она вообще воспринимала мир на ощупь: любила проводить рукой по шершавой поверхности скалы, прикасаться к вожделенно-неподвижным частям эскалатора, трепать влажный мох, перебирать пальцами узоры ограды, гладить мой небритый подбородок… Но это я забегаю вперед.

Брошку для тети она купила у меня, – но прежде покрутила в руках все, что лежало на прилавке, пощелкала каждой застежкой и вообще выбирала так долго, словно не собиралась ничего покупать. Всем классическим украшениям она предпочла авангардную брошь неправильной формы с покрытой складками поверхностью, похожей на мятую простынь. Я сказал, что у нее хороший вкус – она ответила, что на вкус она её пробовать не будет, а на ощупь - что надо. Мы обменялись еще парой шуток, она пожаловалась, что у нее сломался браслет наручных часов, я пообещал помочь и вручил ей свою визитку. По правде сказать, я в жизни не работал с часами, и ни в каком другом случае не согласился бы на такую работу... Она нашла меня через неделю.

Прежде, чем начинать переплавку, нужно сделать несколько подготовительных действий: покрыть чугунную изложницу, в которую будешь лить металл, изнутри черным бархатом копоти, а потом нагреть ее как следует пламенем горелки. Если изложница будет холодной, то раскалённое серебро не потечет внутрь, а разлетится фонтаном по всей мастерской...

Помещение под мастерскую я снимал в здании бывшего завода. Была середина апреля, шел проливной дождь, она долго плутала по дворам в поисках нужного корпуса, периодически звонила мне и описывала окружающий ее пейзаж, смеясь и чертыхаясь в трубку, а я пытался ее сориентировать. Наконец она меня нашла.

- Потрясающее место! Завод этот заброшенный, ливень… А тут рядом во дворе – вообще какая-то фантастика. Там, где два таких высоких дома друг напротив друга, знаете? На них еще водосточных труб нет, поэтому вода с крыш льется прямо двумя водопадами.

- Да, у нас тут с трубами не очень, и не только с водосточными.

- А я иду, вокруг корпуса заброшенные, дождь, никого, с двух сторон водопады эти… И солнце как раз вышло, всё засверкало! Прямо сцена для кино.

- Представляю. У нас тут та еще романтика. Можно, кстати, на «ты».

- Ага, можно.

- Ты совсем промокла. Давай хоть чаю налью, простудишься.

Пока я ставил чайник, она покрутила ручку вальцов, обожглась о раскаленный пинцет, заглянула в муфельную печь, помешала пальцем раствор соды.

- Вон в том шкафу плавиковая кислота, туда пальцы не суй, пожалуйста.

- Ну, я же не совсем дура. Я тебя не очень отвлекаю?

- Да нет, я на сегодня уже всё. – Это было неправдой, но работать мне больше не хотелось.

Потом она двигала стаканы с реактивами, трогала инструменты, заготовки украшений, меня. Ладно, не буду хвастаться – это случилось немного позже. На следующую встречу я притащил букет роз, но Лиза не хотела гулять с ним наперевес, и мы долго стояли на мосту, пока она обрывала лепестки и бросала их в канал, раздражая уток и припозднившихся рыбаков – и это было красиво. На закате я вывел ее на крышу нашего завода, и мы просидели там несколько часов, разговаривая и допивая вино из бутылки; Лиза то и дело порывалась подойти ближе к краю, я в шутку сердился и тянул ее обратно, а она смеялась.

Нельзя сразу направить струю огня на серебро, а то опилки разлетятся к чертям. Сначала надо аккуратно прогреть тигель снизу, потом поводить огнем поверх кучки металла, и только когда опилки немного спекутся, обдать серебро пламенем – и больше не отводить... Таинство уничтожения начинается.

Лиза снимала квартиру на пару с подругой в панельных дебрях на юге города, я жил, – немного стыдно признаться, но чего уж, – с матерью на северной окраине. Поэтому мы в основном проводили время в мастерской. Четырехметровые потолки, наспех оштукатуренные стены, огромные сквозящие окна... Мерзко жужжащие лампы дневного света в длинных коридорах и мертвая тишина во всем корпусе, словно там не было никого, кроме нас. В мастерской один угол был отгорожен стеллажами – там стояли диван и низкий столик с чайником и плиткой. Жалкая претензия на уют – но много ли нам было нужно.

Я встречал ее после работы у метро, и мы ужинали в местной забегаловке. Завод находился в старом, удаленном от шумного центра промышленном районе, и мы могли часами бродить среди увядающих и сбрасывающих штукатурку зданий и гулких проходных дворов, где нас вечно настигали охочие до общения пьяненькие мужики. Особенно нам полюбился один сквер на безлюдной тупиковой улице. Вязь чугунной ограды вокруг него напоминала издалека слишком узкое горлышко вазы, удушающее своей тугой хваткой густой и пахучий букет тяжелой налитой зелени.

Металл постепенно накаляется, белеет, розовеет, краснеет и вот, наконец, уже сам излучает огненное сияние. Наступает точка невозврата: прихотливые узоры филиграни и тонкие звенья цепочки тают под струей огня, как снежинки от теплого дыхания. Пара секунд – и на дне тигля, там, где только что лежали чьи-то украшения, дрожит и переливается большая белесая капля, в которой исчезают, как в омуте, последние фрагменты кольца.

Украшения не делают из чистого драгметалла – иначе они получаются слишком мягкими и непригодными для ношения. Видимо, и со счастьем та же история – для его существования необходима примесь боли и одиночества. Этим я себя утешал, когда Лиза становилась слишком далекой и отстранённой – а это началось уже на раннем, еще таком хрупком этапе нашего романа. Даже рядом со мной она постоянно была погружена в размышления и планы, которые меня, кажется, совершенно не касались. А рвение, с которым Лиза уезжала за город на скалы почти каждую пятницу, чтобы вернуться в воскресенье еще более игривой, легкой и загорелой, превращало мои выходные в пустую и душную камеру ревности и обиды. Мне хотелось задеть её, и я отказывался встречать её в воскресенье, говоря, что от нее мерзко пахнет костром. Это было правдой, как и то, что этот запах, смешанный с запахом пота и солнца, возбуждал меня неимоверно – и я возненавидел его. Меня она тоже звала с собой на эти выезды поначалу, но я отказался – не хватало еще нарваться на снисходительные усмешки её дружков, у которых в цене, вероятно, только развитость дельтовидных мышц и умение обращаться с веревками. Я не хотел разделять ее увлечения, я вообще не хотел разделять. Я хотел обладать целиком. После выходных она взахлеб рассказывала о том, какие трассы ей удалось пройти, упоминая какие-то жумары и путаясь в названиях узлов, – но я, видимо, плохо скрывал раздражение, замыкался и молчал, и вскоре рассказы её стали сдержаннее.

Серебро как будто совсем расплавилось, но торопиться нельзя – внутри еще много непереваренных серебряных частиц. Нужно ждать и продолжать нагрев. Капля набирает температуру, дрожит и переливается, причудливо меняя форму в зависимости от направления струи пламени.

Её отъезды тревожили меня всё сильнее. В ожидании выходных я уже с середины недели мрачнел и уходил в себя, пытаясь дать ей понять, что всё это мне очень неприятно. Она, конечно, догадывалась, в чем дело, но вела себя так, словно ничего не замечает, и этим выводила меня из себя. Когда я не выдерживал этой игры во «всё в порядке», то решался на унизительные, топчущиеся на месте разговоры. Я говорил, что ей, видно, совсем плохо и скучно со мной, раз друзья и увлечения ей важнее, что я вообще не понимаю, зачем мы всё это начали, если ей на меня плевать, и может лучше закончить наши отношения сейчас, чем тянуть вот так… Она в ответ терялась и отбивалась беспомощными оправданиями. И только когда я доводил ее до слез, - а мне это удавалось, - то я одновременно и пугался, и торжествовал, словно получил нечто, равносильное признанию в любви. Счастье примирения – шипящее облегчение раскаленной пластины, опущенной в холодную воду! Страх ненадолго отпускал меня, а радость заглушала легкое чувство вины от того, каким способом я получил желаемое. Постепенно мне даже удалось добиться, что она стала чаще оставаться на выходные со мной – впрочем, и этот триумф был омрачен. Приближался август, и впереди маячил ее отпуск, который она запланировала еще зимой: поход на Кавказ, покорение какой-то там вершины… Дурные предчувствия раздирали меня – в горах она может погибнуть, или… Да мало ли что! Я взывал к ее благоразумию – мне-то было очевидно, что все эти увлечения она просто выдумала себе со скуки.

- Никогда не понимал, в чем тут удовольствие. Тащиться с огромным рюкзаком, портить спину, лезть черти куда…

- Да ты просто в горах ни разу не был! Ты хоть представляешь, как там красиво?

- Не был. Но как по мне, красота в глазах смотрящего. Особенно если эстетическое чувство нормально развито. Я от одной прогулки по городу могу получить столько эмоций, сколько вы в ваших горах всей группой не получите.

- Ну и гуляй себе по городу. Я не такая утонченная, как некоторые. Поеду со своими плебеями горами любоваться.

- Что ты завелась-то? Я всего лишь высказал свое мнение, плебеями вас никто не называл.

- Ну да, только в твоем тоне сквозит презрение.

- Ну, началось, тон у меня не такой… Поезжай, конечно, никто тебя не держит, только кому и что ты хочешь этим доказать – я не понимаю.

- Никому я ничего не доказываю, я просто люблю горы, походы, друзей…

- А, ну да, мне в этой компании места нет. Видимо, это ты мне и хочешь доказать.

- Ну что ты говоришь такое, конечно нет…

Лиза хоть и пыталась уверять меня в обратном, но даже не думала отказываться от своих планов, и моя тревога нарастала с каждым днём. За неделю до её отъезда я был уже взвинчен до предела, – иначе не могу объяснить, почему, подвернув случайно ногу, – это было всего лишь небольшое растяжение связок, - я увидел в этом возможность и соврал ей, что сломал лодыжку, и даже попросил знакомого врача изобразить на ноге гипс. Она не на шутку перепугалась и, хоть и не без сомнений, но всё же отказалась от поездки ради меня – не представляю, что бы я сделал, если бы она и тогда не передумала. Можно ли описать облегчение и радость, охватившие меня в тот момент? Из-за ноги мы, правда, почти не выходили из мастерской, но это ничуть не омрачило тех двух недель. Наконец-то она была в полном моем распоряжении: мы подолгу разговаривали и смотрели фильмы; она с интересом наблюдала, как я работаю, а вечерами я читал ей вслух свои любимые книги. Она была заботлива и, как мне казалось, вполне счастлива – просто находясь со мной.

Как ты там меня в конце обозвала, манипулятором? Да знаю, знаю весь набор модных нынче словечек: токсичные отношения, манипуляции, абьюз… Мертвые словесные конструкции, из которых люди строят дамбы, защищая свою комфортную жизнь от наплыва настоящих, живых, сильных чувств. Но тот, кто боится их разрушающей силы, кто предпочитает медленно увязать в болоте удобных отношений, - не достоин и счастья. Манипулятор, Лиза, - это название машины, способной на расчет. Но о каком расчете идет речь, когда ты чувствуешь себя ненужным, лишним, отвергнутым? Что может быть унизительней, чем взрослый мужчина, вымаливающий себе хоть немного любви и пытающийся сохранить при этом крохи достоинства? Да, эта история с Кавказом выглядит не слишком красиво, и методы мои могут заслуживать осуждения – но неужели любовь не может оправдать их?

Серебро, похожее на каплю ртути, трепещет под мощной струей пламени. Наступает самый важный момент. Правая рука твердо держит навесу тигель на длинном держателе, левая – горелку, пламя которой ни на секунду нельзя сводить с серебра, иначе оно мгновенно начнет застывать, схватываясь пленкой, словно молоко. Я подношу тигель вплотную к узкому жерлу изложницы и плавно наклоняю, - так, чтобы капля подкатилась к носику. Она должна быть раскаленной и жидкой – до самого конца, пока я не отправлю ее в изложницу последним, уверенным, опрокидывающим движением.

Да, ударил. И нет, я не из тех, кто будет оправдывать себя словами «она меня вынудила». Да, я виноват, виноват кругом… Не стоило, конечно, отпускать ее на ту встречу с подругой, которая как раз вернулась с Кавказа. Черт знает, о чем они там говорили. Лиза приехала в мастерскую мрачная – я списал это на ее зависть к рассказам о походе. Но на следующее утро она, пока я спал, грубо перерыла все мои вещи и нашла у меня рецепт, где слишком аккуратным для врача почерком было выведено, какую именно мазь от растяжений мне следует втирать в злополучную ногу. Она орала на меня, выкрикивала какие-то обвинения… Я пытался спокойно, как мог, объяснить ей, что только её поведение и мой страх её потерять вынудили меня пойти на такие меры. Она в ответ разбила стаканы с реактивами о бетонный пол, швырнула и затоптала колье, над которым я работал несколько недель… Я же просто хотел успокоить её. Конечно, это было ужасным просчетом. Но она как будто этого и добивалась, и, резко замолкнув после удара, спокойно посмотрела на меня, а после вышла - навсегда.

Никаких самооправданий. Да, я бесконечно виноват… Как виноват любой, кто любит и боится потерять. Как виноват любой, кто в порыве поддается эмоциям. В наше время сильные чувства разрешены только в кино и книгах, а в жизни они равносильны преступлению. Пресное, холодное время – все боятся слишком высоких температур, слишком едких растворов. Боятся сгорать и растворяться, - но только так и создаются ювелирные шедевры. Что ж, их право, пусть довольствуются бижутерией или заводской штамповкой. Но и ты, Лиза, и ты – туда же!

Видел я твоего нового избранника. Один из этих ваших, которые все на одно лицо, эдакий компанейский весельчак с обгоревшим лицом и медной бородкой. Учти, Лиза, таких следует держать в нейтральной среде, – медь от окислителей имеет свойство синеть. Впрочем, о чем это я, – людям вроде твоего жениха недоступны страсти, достойные Синей Бороды.

Я одним – последним, точным движением опрокидываю жидкое серебро в изложницу. Таинство свершилось. Чуть позже я извлеку длинный серебряный брусок, и то, что я сделаю из него, принесет мне счастье безраздельного обладания…

Да, убил. Убил лучшим из доступных мне способов.

Я наконец-то убил навязчивые мысли о ней – а вы о чем подумали, трусливые охотники до бурных эмоций на бумаге? Я ювелир, а не маньяк, и мне доступны более тонкие формы обладания.

Со мной Лиза порвала всякие связи, но продолжила общаться с некоторыми из моих коллег. Думала ли она, что Пашка, которому они с женихом заказали обручальные кольца, будет завален заказами и охотно передаст эту работу мне? Я, конечно, просил его не говорить им об этом – ни к чему тревожить клиентов. Серебряные обручальные кольца – подумать только! Говорят, это сейчас модно, демократично и тому подобное. Но сдается мне, кто-то просто жадноват.

Я исполню все в лучшем виде. Твоё кольцо будет настолько фактурным, насколько позволит моя фантазия и возможности. Ты будешь бессознательно касаться его снова и снова, и не захочешь снимать никогда, независимо от перипетий твоей семейной жизни, – потому что на самом деле ты будешь окольцована мной. Возможно, оно будет слегка давить… Но едва заметно, и тебе даже не придет в голову увеличить его хоть на четверть размера. Ты можешь сколько угодно думать, что тебе не нужны слишком сильные переживания, но пальцы твои считают иначе – недаром они тянутся ко всему неправильному, шершавому, дикому… Им скучны полированные поверхности – мне ли не знать об этом. Тебе понравится моя работа, - как мне нравится моя история, в которой чувства сплавлены с металлом в единственно верной пропорции, в которой всё не просто переплетено, но в буквальном смысле закольцовано. Считай, что это мой последний тебе подарок. Не правда ли, филигранная работа?