ЯЩR

1.1: Остров

Login: tarasque@mail.kamari.net Password: ●●●●●● <Enter>

* * *

Ежели долго будешь ходить носом к небу — непременно заметишь, что облака не лежат вечно на одном месте, а подобно сопливой улитке, роняющей за собой влажный пунктир, обманчиво медленно переползают из стороны в сторону бесконечное блюдечко с голубой каёмкой и лазоревой серединкой. Смотря действительно долго, можно увидеть и их рождение из бесформенной размазни сырых слезливых туманов, и как колоссальные ватные спирали далее скручиваются в необозримый клубок свалявшихся колтуном потрошков грязных сильфов, и как рано или поздно их путь заканчивается растекающимися комками рыхлого межсезонного снега. Если всё так же внимательно будешь наблюдать за миром под ними — не год, не сто, а хотя бы тысячу сто — аналогичным образом станут видны диковинные вещи, до поры скрытые за временем, его тёмным обратным увеличительным стеклом. Именно так обещает древняя книга. Но тогда и самому тебе для такой обсервации потребуется стать очень и очень мед-лен-ным.

* * *

У всякого нормального носа две ноздри. Так и в единственном на свете северном океане есть целых две титанические рулетки — близнецы-водовороты Стрём и Мальстрём. Если плыть от них на запад, то рано или поздно попадёшь во всеми забытый край под названием Винляндия, а если наоборот — не в том смысле, что «не плыть», а «в противоположную сторону» — то в Финляндию и Кюльфингляндию. Смотри, ничего не перепутай: если опять решишь «не плыть», то тебя просто утянет под воду и там уже больше не произойдёт ровным счётом ничего интересного. Если грести на север, то там будет индеветь солёным инеем легендарная страна Брунгильды — Исландия — она же маленькая да удаленькая сестра Гренландии. На юге же можно доплыть до Ирландии, Шотландии, Голландии, Ингерманландии, а то и до владений Крюмхильды или даже самой Гунхильдищи, тут уж как повезёт.

А где-то почти посередине — между всеми перечисленными уголками мира вообще и двумя водяными вихрями в частности — то ли наследили на глобусе мухи, то ли потерялся сам по себе один крошечный безымянный остров, остаток давно потухшего вулкана.

Если по правде, то остров тот... ну, просто как самый обычный остров. Один такой едва ли не самый далёкий, крайний обитаемый остров на всём белом свете. Со стороны похожий на старую неровную тарелку, которую опрокинули скалистым донышком вверх, да и забыли так навсегда.

Представь себе, как на много долгих часов вокруг да около качается гулкая, лениво всхрапывающая шорохом тяжёлых океанических валов ночь. Пока в лесу сыч караулит спящую лесную дичь, из крошечного городка шмыгает наружу парочка — сдобная пекарева булочка-дочь, встретившая свою семнадцатую весну, и угловатый, сонный подросток примерно тех же несерьёзных лет, будущий когда-нибудь врач, а в менее удачном случае — мастер что-нибудь зажечь или испечь, швец, жнец, пловец, а то и просто — беглец. И звать того парня соответственно — Правéц.

...Хотя, куда бы им тут бежать, если на всём острове жителей-то едва набирается на две самые простые локации. На суетный городок, кое-как слепленный вдоль единственной куцей улочки, упирающейся лбом в трёхэтажный паб-сельпо-особняк господина Карабаццо и лежащей грязным хвостом на пристани. По сути — вынесенный ближе к воде портовый квартал никуда не спешащего колхоз-селения, окопавшегося в глинозёмах на час пути вглубь острова и налево, сразу за каменным перстом неказистой мельничной полубашенки.

Над всем этим висело ожидание какого-то рокового поворота.

Сам Правка-то ждал решительного поворота уже давно, считай, года полтора-два, просто всё время что-то мешало. Погода настойчиво шептала известно что понятно куда, но как-то не срасталось, не складывалось. Даже то, что максимально перспективной в этом смысле подруге Аде уже года два как не мешало ровным счётом ничего — одно это мешало, да ещё как.

Девушкам вообще в это время решительно всё даётся немного проще. Но, пожалуй, разве что только в одно золотое это.

— Щейчаз покажу кой-чего. Закрой глаза и руку давай. Не подглядывай.

Как стемнело, эти двое встретились за последним складом и вдвоём взялись карабкаться на небольшой холм, где сколько он себя помнил, столько и планировалось «через пару лет» возвести маяк. Но возвели пока что только расчищенный от кустов пятачок метров десяти в диаметре, издалека напоминающий лысину главы портового поселения, почтенного господина Карабаццо. Парень честно не подглядывал, в награду за что уже несколько раз получил возможность наткнуться на какие-то неописуемо мягкие тёплые места. Когда подруга встала позади него, положив ладошки на глаза, все его мысли были уже только об одном, и мыслей-то тех всего было максимум штуки две.

— Туда гляди, — Адя повернула ему голову чуть в сторону.

Прямо на траверзе их мало чем примечательного дома едва уловимо качалось на гусиной коже морской ряби пятно горбатого двухмачтовика, издалека похожее даже не на игрушечный кораблик-из-бутылки, а на сложившийся бабочкой вдоль себя листок экзотического чёрного дерева, мерцающий неразличимо-крошечными дырками огоньков.

— Др-р-ракон. — И Правка сразу добавил для пущей вескости: — Реальный дракон, прямо как в отцовой книге нарисовано.

— Да ты чо, дурачо, дракон — это петух с четырьмя ногами, ощипанный. Огромный и злой. А корабль это или дромон, или драккар. Со вчераси ещё.

— Дракон вообще-то не петух, а страшная здоровенная ящерица с крыльями. И драккары были давно, у пиратов. А дракон — у левиафана, левиаправа и охотников за попаданцами.

Адя присела рядом на корточки, пока всё веселье момента мало-помалу выносило свежевыжатым ночным ветром.

— Сам ты ящерица. Где ты на нашем острове нашёл такие книги-то? Где тут библиотека, ну-ка?

— В той библиотеке, где одной книжки осталась только половина, а читателей ещё меньше. Секретные, типа, тексты. Про слоёное устройство нашего мира, такая в основном ботва. А ещё, например, про облака.

— Нет, — девчонка со своего места ткнула было парня локтём в бок, но не дотянулась, — нашёл время такую пургу нести... Не пойму, нам-то с какой радости приплыло это страшилище. А ты не путаешь? Ты читать-то вообще хорошо умеешь? И буквы написать сможешь?

Она осеклась, когда корабль вдруг пыхнул искрами и береговой бриз понёс дальше в море какие-то грязные хлопки и злые посвистывания. Из горбатого корпуса потянулся дымок, а по городку напротив то тут, то там побежали всполохи. Через минуту из них размахрившимися нитями поднялись в солёный сырой воздух чадящие огненные столбы. Спуганным выводком прыснули по сторонам дрожащие тени.

— Ты видишь? Да чтожета делается... Там же... — Адя обхватила себя руками и сразу закусила губу, чтобы не привлекать внимания, заверещав в голосину от вида такой беды. От резкой смены обещанного теплом лунной ночи простого девичьего счастья на окатывающий с головой ужас.

Освещённый собственным прощальным заревом полуночный порт будто лежал на ладони, но только не под носом, а далеко, как будто смотришь в перевёрнутый бинокль. С моря в него летело всё больше пожарной крупы, микроскопические фигурки по-блошиному выскакивали из чёрных коробочек, не понимая, что к чему и как лучше встречать свой конец. Воздух дрожал и шевелился, дрожали и шевелились камни.

Через минуту-другую от дымящегося силуэта корабля откололась мелкая вёсельная щепочка немногоместной шлюпки зондеркоманды.

— Адь, давай быстро в село. Предупредим. Здесь мы никому уже не поможем. Да не смотри ты, давай спускаться. Адька, давай, ну... шевели копытами.

Далеко за их спинами огонь жил своей короткой, но лучшей жизнью, кидаясь искрами, перекидываясь с одного деревянного настила на другой, соединяя кострища зданий в одну большую краду. Дым и чад не успевали развеиваться, лежа в воздухе чернильным пятном испуганной каракатицы, и никто б со стороны уже не мог разглядеть, как на берегу напротив широкой цепью выстраивается завершать своё чёрное дело высадившаяся с моря дюжина суровых мужчин, чернолицых и циничных, как шутки одноногого полевого хирурга.

И когда боль стала всё-таки понемногу протекать через края век, тогда-то и прозвенели неслышным дребезгом стеклянные струны. Ударил столб тяжёлого чёрного света, брызнул фонтан мнимого времени, дрогнула неевклидова диафрагма и сквозь пространство повеяло холодом безжизненного шёпота звёзд.

* * *

— Ты свою прошлую хорошо помнишь? У меня короткая совсем вышла. Крысы искусали и всё, такой мелкий ещё был. А позапрошлый раз я тоже на большой земле оказался, надолго... Детей своих помню, ещё каких-то мелких на руках. У нас там моря рядом не было, только кривая речка какая-то.

Адя перестала шмыгать носом и пробубнила без выражения: — Плохо помню. Цвет кожи только, чёрный-пречёрный. С прозеленью. А на ладошке светлый. Не хочу о ней, плохая была жизнь. Как и эта какая-то уже не очень... А ты давно помнишь? Я вот как будто сейчас об этом впервые подумала. Странно.

— Не знаю, может, и мне сейчас кажется, что давно помню, а на самом деле... просто поймают — и всё. Темнота, как у кашалота в ж-ж-желудке; начинай сначала.

— Слышь, Правцульник, тебе вот сейчас мало что ли всего, мало? Ещё жути нагнетать будешь? Я вот тоже иногда думаю, а если не будет никакого «сначала», если глухой черной дырой всё кончается? А? Давай самими собой дыр не затыкать, карочи.

— А я вот что думаю. Мы тут решили двигать в село, а, может, просто в лесу лучше пересидеть пару дней, пока те не уберутся?

— Я кору жевать не умею, а ты за двоих сможешь, нет? Тогда хватит всякую ерунду предлагать. Пересидишь, а потом что? Всё равно всех сожгут, размажут и по ветру пустят, и мы тут одни останемся жизнь возрождать? Чтобы я потом всю жизнь на яйцах с детьми сидела, так, да?

— Ну, прекрати. Не обязательно прям самим возрождать. Смастерим себе корабль, сначала для него древесины нарубим. А если придётся, то я и возрождать готов...

Адя закрыла ему рот горячим, чувственным пальцем. — Кончай трепаться, возродила, пока нас не заметили. Идём в деревню, пока ночью не видно. Только аккуратно. Ногу сломаешь — её-то обратно не возродишь.

Подростки двинулись вниз.

Пока они карабкались по переплетению сухих, будто давно сгоревших на ушедшем за горизонт солнце кривуленций низкорослого рахитичного терновника и почти уже спустились до относительной горизонтальности уровня грунтов и почв, небо на востоке уже начало заметно бледнеть, а доносящийся издали шум — затихать. И тут из-за криво стоящей в стороне от прочих клякс кустов им под ноги вывалилась прокуренная лядащая фигурка. Ребёнка или подростка лет десяти-двенадцати — на целую голову ниже и так-то не больно высокой пекаревой дочери.

Правка присел, шаря по земле в поисках хотя бы камня поувесистее, но пока искал, разгребал пальцами корешки с комочками земли, уже понял, что не надо — перед ними не враг-незнакомец, а местный дурачок Торўик. Полностью в саже, как называется, от носа до хвоста.

— Слышь, Торька, определись уже, ты по жизни парень или девка. Потому что парень без штанов выглядит глупо. А девка не должна такая чумазая и растрёпанная ходить — стыдно!

Торўик подошёл ближе и мелко трясущимися пальцами прицепился к Аде и встал за ней, как побитая собака. Ни штанов, ни обуви на нём видно не было, зато на шее висела какая-то блестящая стеклом бутылочка или, может, такой амулет.

— Вот чего ты начал, Правк? У тебя уже крыша набекрень уходит? Попаданчик в голове завёлся или что?

Правка пожал плечами. — Я, вроде, так понимаю, что если тебя попаданец выбрал, то тебе самому это будет не заметно никак. Просто тянет на всякое, в смысле, хочется делать разные глупые штуки. Может, это и ты теперь такая? Или вот он… Она, оно?

— Да ну?! Быстро запоминаем тогда вот что. Если ваши попаданцы ко мне с глупостями полезут, я им всё лишнее быстро поотрываю с корнем. Не важно, кто там девочка, кто мальчик. И я сейчас не шучу. — Адя сверкнула глазами. — Ну, а девчонок вообще, думаю, они сильно реже выбирают...

— Что-то ты много больно знаешь, кто кого выбирает. Тебе кто рассказывал? Я вот всё, что про них знаю, прочитал в той самой книжке. Не знаю, как называется, там даже первых страниц не было. Отец вообще плохо прятать такие вещи умел, он ведь добытчик морской — больше находить мастак, чем потом хранить.

Честно сказать, Правка с каждой минутой утверждался в весьма приятной мысли, что так называемым «попаданцем» — или, как точнее сказано в книге, носителем внешней спиритической сущности непосредственно попаданца — в данном случае оказывается он сам. Паники у него вроде не было, зубы не стучали, все эмоции вообще как будто утратили большую часть веса, зато появилось такое сильное желание взять себя в руки и заняться чем-нибудь конкретным, что аж затряслись поджилки.

— Всё, собрались. Слушаем меня. Какие сейчас варианты: либо прячемся, либо узнаём больше, что вообще происходит. Прятаться можно в деревне или идти в лес, но этот вариант мы уже обсуждали...

— А почему в деревню-то эти не придут по-твоему?

— А почему придут? Они же не что-то конкретное ищут — по-моему, что хотели, уже нашли. Причём нашли ещё вчера, получается, а сегодня получили р-р-результат, так сказать...

— А, я всё теперь поняла. Ты говоришь, книжка у вас была секретная про тайны? Наверное, из-за неё это всё, проклятой, и произошло! Ребёнка вот больше всех жалко. Чумазенький такой. Бедненький. Держи меня за руку.

— Может, и так. А может — эдак. Я, кстати, знаю, где ещё книжек попробовать найти нужно. Здесь уже недалеко, идём-ка проверим.

Адя манерно закатила глаза, но в едва-едва разгустевшей темноте утреннего часа этого никто по достоинству не оценил.

2.1: Читкинезис

Гулька плыла сквозь ещё один тягучий и бессмысленный сонный морок, оставаясь на одном и том же, не имеющем никаких других вариантов месте.

Куда ни посмотри, вокруг налита только гулкая, пульсирующая неподвижным бульканьем тьма, утопившая в себе всё остальное. Тьма окружала пузырёк с самого начала, она была всем, когда никакого сизого пузырька ещё и в помине не было. Тьма гудела, вздыхала и шла невидимыми волнами, она двигалась, дышала и до поры до времени надёжно хранила многочисленные тайны бытия специально для него одного. Тьма терпеливо ждала; секунда сменяла секунду, другую, третью, тонкая стеночка пузырька неспешно наливалась жизненной силой, но пока что совсем едва-едва; никому не пришло бы в голову воспринимать такую мелочь всерьёз.

Все мы начинали, как тот пузырёк — ab ovo, с прикрепившейся к полостной стенке прозрачной икринки плодного яйца. И на каждого пришлось не меньше сотни тех, кто не получил билета в настоящую жизнь, не выиграл, не зацепился зубами, так ничего и не успел, не увидел, не смог.

Да и сама жизнь, как говорится — боль.

Как любая другая без лишних странностей женщина, больше всего на свете Читкина ненавидела глубокую боль внизу живота. Часами противно скулила, ища со вспотевшим холодным лбом на кровати позу, чтобы расслабиться, а скулёж если когда и помогал — раз или два в жизни — то никак не в таком случае. Он и в тех-то двух помог, считай, случайно.

В той же лиге между собой играли ещё несколько видов боли — смерть отца и отчима, например — но и вне — и в первой, и во второй, и в четвёртом дивизионе низшей лиги — была у неё отдельная подборка не таких ужасных, но всё же вызывающих ненужные эмоции состояний. Одним из таких было переживание конца сна, разорванного пополам, как несчастный дождевой червяк.

Галине такое было очень хорошо знакомо. Ум некоторое время после никак не сливался в единое целое, голова работала максимум вполоборота. Мысли гуляли по ней, как губастые рыбы в непрозрачном аквариуме, виляя, сталкиваясь и снова расходясь, каждая в свою сторону. И вся цена таким мыслям была пять копеек за склизкий пучок.

И вот этот, нынешний сон вроде был как-то связан с историей, которую по вечерам сочинял сын Лёва, когда ему не удавалось улизнуть на танцы-обжиманцы.

Изначально тот взялся плести косичку сюжета на втором семестре третьего курса родного техникума, когда из-за «дистанционки» у него появился заметный избыток свободного времени, а уже через три дня бесценные цифровые рукописи сама Галина сдержанно прокомментировала словами «ну, да, понятно откуда ноги растут» и «не самая чернуха — и хорошо». Что, по-видимому, означало «читывали и лучше». А показать их матери не было какой-то причудой, потому как изначально она сама и выступала заказчиком текста, предназначенного для всё более разрастающейся вглубь и вширь их некогда едва ли не семейной онлайнóвой игры.

Где-то в глубине души маленький внутренний Лёвик Льва считал, что написано уже довольно недурно и даже сколько-нибудь остроумно для студента его-то годов — и давайте не будем никого судить слишком строго за мысли, которые регулярно посещают не просто каждого второго из нас, но ещё и каждого второго из оставшихся.

Вот так сначала ты крошечный пузырёк, а через два десятка лет в нём уже отражается целый новый мир.

Галина потёрла висок, пока обрывки образов покидали голову. До странности похоже твои собственные мысли растворяются рафинадом в кипятке во время перехода от бодрствования к забытью, а сейчас, наоборот, растворялся в чём-то наружном уже сам этот глупый и какой-то птичий что ли сон.

В ту нехитрую историю, конечно, обязательно надо будет ещё вносить кое-какие — подчеркнём следующее слово пунктиром — правки.

* * *

За полгода до того, как Лёва схватился за перо, его любимая единственная бабушка Надежда Петровна решила поиграть со своей любимой единственной дочерью вот в такие игры с загадками.

— Знаешь, Галь, что мне в тебе нравится? Вот прямо честно, нравится от всей души. Знаешь? Что ты у нас выросла в полной семье с нормальными отцом и матерью, где у тебя перед глазами постоянно был пример здоровых человеческих отношений. Можешь, конечно, никого за это уже не благодарить.

Галя вспомнила всех троих мужчин Надежды Петровны, чем они закончили и на чьи именно могилы Читкины всей семьёй ходят по нескольку раз в год, и благодарить не стала.

— …А вот у Лёвушки с этим вырисовывается понятная проблема. Дима-то человек не плохой, я ничего не говорю, никаких претензий. И как отец. Только живёт он всё-таки не с вами, а крутится в Москве, и с сыном он проводит сколько времени? Ну, я, конечно, не считала цифр, но сама понимаешь. Поэтому — неудивительно…

— Что же именно такого неудивительного?

— Неудивительно, что вы с ним не торопитесь окончательно решать семейные вопросы. Вам-то торопиться некуда, это же только мне скоро идти на восьмой десяток.

— Мам, ты прекрасно выглядишь и я не понимаю, к чему вообще... Лёвчик ещё студент двадцати лет, какой вопрос, о чём?

— Твой сын встречается со взрослой и по всем статьям достаточно ушлой женщиной. Умной, блондинистой, опасной. Перспективы этих встреч меня немножечко беспокоят. Я только что объяснила, почему.

Галина не стала заострять внимания, что не слышала никаких внятных объяснений; она вообще была настроена как обычно миролюбиво. Тем более, с ними ещё сидел старик Радов, который пока в разговоре никак не участвовал. Скандалить при нём вообще не хотелось.

— Не хочу спорить, да и по большей части ты, наверное, права. Просто не возьму в толк, а что конкретно предлагается делать?

Надежда Петровна выразительно поиграла уголками рта в стиле чёрно-белого немого кино.

— Знаешь, как раньше отвечали? «Снимать штаны и бегать». Ты же сама прекрасно знаешь, как в таком возрасте принято; это сначала все ведут себя вежливо, ухаживают, предлагают шампанского игривого. А потом пошло-поехало. Как отвернёшься, добавляют чего покрепче и смелеют, расцветают. Ты уже сидишь у него на коленях, а ещё зовут «на брудершафт», руки распускают, наглые, настойчивые.

— …А потом родилась я, — фыркнула Галина, — Мама, я действительно всё прекрасно понимаю. Давай, может, не будем ничего надумывать раньше времени?

Надежда Петровна встала. И отчеканила:

— Вот Виктор бы меня сразу понял. И истово поддержал бы. И ты когда-нибудь нас с Юрой поймёшь, когда, наконец, повзрослеешь.

Тут вмешался упомянутый Радов и всё разрулил по-своему.

— А тебе, Надь, с правнуками разве поиграться не хочется? Пока ещё мы все в здравом уме, посмотрели бы, чей там характер, чья внешка, чьи склонности. Да и ты, Галь, будешь хорошей, самой любимой бабушкой на свете, я уверен на все сто процентов.

На такой пассаж возражать было нечего, да и незачем. Но на следующий день Галя купила себе неистово канареечное пальто — и мы не будем исключать наличие здесь прямой эмоциональной связи с услышанным от Радова пророчеством. Сам же Юрий Петрович тогда впервые серьёзно задумался, с кем же, собственно, тусит, от кого набирается ума его Лёва?

1.2: Рекурсивный фейл

Прятаться беглецам-погорельцам ещё можно пробовать в самом очевидном месте, на бесконечном кольце скалистых вулканических склонов, противоположных дому и месту высадки врагов. А ещё лучше — как сообразили наутро — попасть за сам гребень кальдеры, в середину острова. Туда, куда по неизвестной причине никто никогда не забирался, но было впечатление, что на сей счёт все взрослые блюли какой-то старый уговор, пока были живы текущей итерацией.

В деревне же оказалось, что абсолютно никому из местных не было до беглецов никакого дела. Ни в шесть часов утра, ни даже потом в девять.

Сейчас чумазая тройка сидела на самом верхнем этаже башни мельницы. Точнее, сидело двое. Правка таки и не определился, либо Торўик разок приложился к своей привязанной бутылочке и потом быстро свернулся клубком и уснул на какой-то неинтересной, узкой и неудобной полке, откидной лавочке или полатях, прислонённых к стене. Либо это она приложилась, свернулась и уснула. Правке было всё равно. Он сразу полез искать и отпирать тайник со спрятанной тяжёлой от времени книгой, которую когда-то «добыл» старший; вот только она одна, считай, от отца и осталась.

Девять небольших каменных табличек, размером с ладонь. Три уже установлены на своих местах, остальные шесть неприметно раскиданы по сторонам. Даже не зная кода, самому догадаться не бог весть как сложно. Особенно если его логика по-родительски понятна или, может, подсказки нашёптывает попаданец в твоей голове. Тому-то решать эти загадки — как нефиг делать.

Правка с трепетом достал из ниши завёрнутый в ткань бумажный гримуар.

«Как известно, повелось и сложилось так, что после сошествия метаспиритуса, наше естество должно принять и понести в себе далее две испостаси, далее называемые: собственно попаданцем в точном смысле слова, сидящим поверх чувственного разума, и натуральным чувственным разумом, иначе говоря, натуральной душевной седалищей, которая суть сугубая потенция завершённости формы…»

Надо сказать, в самом тяжёлом, неудобном, плохо сшитом томе не содержалось ни одного понятного Правке слова, одни только колючие рунические шипы, закорюки и несколько ничуть не более ясных рисунков. По счастью, между страниц был вложен краткий конспект, написанный рукой отца. Сжатое переложение смысла — впрочем, судя по месту закладки, тот успел разобрать от силы десятую часть.

Парень несколько раз проводил глазами последнюю фразу, не вникая в смысл. Только что ему показалось, что он будто заснул на мгновение. И даже характерно клюнул носом во время потери сознания. Что никак не укладывалось в общую картину реальности, где следствию всегда было положено идти после причины — потому что увиденный тогда сон начинался вот прямо в текущую минуту и, главное, заканчивался довольно плохо для них всех.

— Адь, слушай. Сейчас сюда снизу сунется один. Он нас заметить не должен, понятно? Лезем на крышу. Без разговоров, вместе, быстро.

Девушка как-то странно посмотрела на Правку, но язык этих выразительных томных взглядов был ему пока что недостаточно знаком. Парень довольно ловко вскарабкался в люк в низком потолке, а оттуда они втроём протиснулись в щель, ведущую прямо на покатую наружную кровлю.

Что ни говори, обзорный вид с верхотуры мельничного донжона открывался максимально шикарный. Торька аж оцепенел, впитывая глазами раскрывшееся сверху десятикратно развернувшееся вширь и вглубь пространство — от окрашенных оранжевым рассветных склонов кальдеры до слепящей чешуи океана — не просто как счастливый ребёнок, первый раз попавший в парк аттракционов, а как близорукий с рождения, который наконец-то увидел мир со всей чёткостью. Адя крепко держала потрёпанный том, но не заглядывала в него, а сосредоточенно следила за Правкой. Сам Правка сначала подполз к самому краю, чтобы незаметно рекогнисцировать происходящее у стен башни, потом вернулся к щели в крыше и некоторое время что-то высматривал там, откуда они только что вылезли через люк.

В темноте внутреннего помещения не происходило ровным счётом ничего.

— Сейчас главное, чтобы эти сразу не засекли. Цепью, цепью прочёсывают. Просто пройдут мимо, а мы потом… ну, не знаю. Сориентируемся. Ты только не стреляй глазами, а слушай, что я говорю. Потом спасибо скажешь.

— А может нам просто книжку эту вниз выбросить? Если в ней всё дело?

— А если не в ней? А если именно в нас дело?

— А с чего ты вообще взял, что им есть до нас какое-то дело? Смотри, здесь-то домов не жгут, между прочим.

— Может, они сначала всех вместе собирают для экономии. Или опять ночи дождутся. Мы же о них не знаем вообще ничего, нам сейчас нужна максимальная незаметность.

— На крыше нас тогда скорее заметят, подумай сам. Посмотрели — идём внутрь. Здесь неудобно и свалиться опасно.

Троица полезла обратно, чтобы затаиться в пространстве под крышей. Правка как самопровозглашённый лидер двинулся первым, умудрился оступиться и едва не заскользил по кровле вниз, а когда он всё-таки протиснулся в щель, встретил Торьку уже внутри.

Торька возбуждённо хлопал глазами, весь подёргивался, но ничего не говорил. Непонятно, как именно так могло произойти. Но всё-таки не так странно, как тот увиденный в момент секундной потери здравомыслия тревожный сон.

2.2: Рады радоваться

Иногда лёгкая уютная депрессия представляет собой не болезнь, а естественное возрастное состояние для той или иной ситуации на графике уровень самодовольства / текущий год пьесы, длиною в жизнь.

Тяжёлое небо октября уверенно обещало дождь. Юрий, некогда условно обозначенный руной Райдо, стоял у окна и смотрел не столько на фисташково-кукурузный винегрет осенней листвы, сколько глядел куда-то сквозь мутную толщь времени туда, когда были живы все «четверонавты» и вместе, и по-отдельности, и даже трава, в общей своей массе, была куда зеленее. Да и не только одна трава.

Феху, Райдо, Ансуз, Манназ.

По меркам людей века каменного, века бородатых викингов и века злейших интернетных шутанов самым успешным из них четверых по итогу должен считаться вечно молодой Фёдор. За свою недолгую тот успел навоеваться до убедительного счёта дюжина-к-одному и даже смог расстаться с лихой жизнью, держа оружие в руках. Замолвляй, Федь, там за нас всех словечко перед валькириями, если сможешь припомнить былую дружбу.

Хорошо всё-таки, что мы успели разбежаться до того, как нас потом поодиночке сожрали мачизм, взросление, профессиональные деформации и тому подобные агрессивные среды и пятницы. Шанс, что так мы запомнились симпатичнее.

Кто там дальше, ᚠ, ᚱ, о котором чуть позже, и ᚨ — то бишь Лёша Ильич — самый, наверное, из них успешный в общепринятом нынче самом прозаическом, да и просто биологическом смысле, оставивший после себя трёх ансузят, хорошо отремонтированную квартиру в Москве и нестерпимо занудную историческую книжку про русских готов-викингов и три волны их последующей культурной коррекции: ордынскими татаро-монголами с ещё более раскосыми и жадными очами, внеочередным рейхом французов и советскими евреями без роду и племени. «Все мы, в принципе, произошли от русских, а кто не произошёл — сам виноват». Какая-то как минимум личная правда здесь была: Лёша же был на четверть татарином по деду, а ещё часто невпопад цитировал цеппелиновскую «No Quarter». Немного жаль, что всё это было выдано уже в какой-то почти настолько же далёкой от родного Камарска жизни, как та самая Вальгалла с валькириями. А теперь даже по телефону не получится поспорить; «you know they won't be home tonight». Поезд ушёл, Титаник утоп.

Теперь ᛗ, Витька. Подыщем сейчас и тебе медальку.

Ну, а кто сейчас может возразить, что из них четверых именно Мухоловченко сделал самую эффектную профессиональную карьеру? Кто перебьёт козырную карту декана КВИР(т), заведующего кафедрой то ли радиотехники, то ли радиоэлектроники? Хорошо, пусть только первого заместителя декана. Со временем такие детали, знаете ли, немного стираются из памяти. Давно пора записывать их в специальную книжечку.

В оконном стекле отразилась Радова улыбка. Сам-то он тоже в итоге оказался по-своему лучшим из четверых, единственным уверенно вступающим в двадцатые годы двадцать первого.

Была ведь такая нехитрая игра, «бульк 72», то есть «клуб 27» наоборот. Ты начинал её в двадцать один, получив достижение «пережил старика Сида Вишеза». Потом — Клиффа, Рэнди, Джима, Бонзо, Бона, Чака, Дайма. Юрий оказался настолько хорош, что сейчас преследовал самого Лемми, заодно оставив позади всех троих других друзей юности. Булькать по такому поводу, правда, он уже давно прекратил. Но на этом уровне — или чуть раньше, неважно — игрок получал призовую способность быть максимально откровенным сам с собой.

Пусть с возрастом не всегда приходит мудрость, зато честность можно получить без особых усилий. Уходят в зал розовые очки неопытности, кончаются последние обезболивающие гормончики. Матушка-природа снимает с психики кожаную скорлупу, а папочка-прямота загоняет под неё кривые иглы самоанализа. А как иначе? В молодости ковыряться в себе было сильно скучнее. И трусливее — как заниматься хирургией, боясь сделать неприятно. Как собирать статистику, боясь обидеть нежные чувства цыган, веган и эльжебиплюстян. Как заниматься любовью, а не войной. Фигурально, фигурально говоря.

По плодам любови-то мы сейчас и пройдёмся. По самому краешку. Кого ей в лице Надежды зацепило, тому потом мало не показалось. Оказалось вот только преступно, несправедливо мало…

Так это у Гали с отцами было, скажем так, из кого выбирать. А у тебя на этом месте зияла малоприятная дыра — в переводе на строительский язык, отверстие — а иначе говоря, лакуна, пробел, прогалина или даже шпация. Возможно, именно данное обстоятельство и сблизило потом их с Виктором.

Обидно, конечно, но что уж было, то было: именно поэтому всю жизнь у них на двоих оказался один лист сценария, следуя которому оба толком не могли завязать здоровые и плодотворные отношения с особями противоположного пола. Поэтому всю жизнь они поклонялись своему ребячеству, всю жизнь сами не понимали, почему тянулись к «музыке для настоящих мужчин», в которой не находилось адекватного места девушкам, семье и детям. Всю жизнь сочиняли на объяснения, почему так было надо — одно другого лучше.

А что ещё оставалось делать, если всем взрослым гармоничным личностям вокруг интересны только бабки, выпивка и собственная успешность по жизни? Раньше хотя бы была возможность устроиться на работу в детский сад, а потом Витьку с головой засосала абсурдно анекдотичная ситуация с упавшей на шею Галькой, а у тебя из всех забав остался только неугомонный человечек внутри собственный головы, немного похожий на дятла с попугаем. И это дурацкое чувство потери темпа, когда едва успеешь распробовать, чем живёшь сейчас, когда понимаешь, что происходит, что и с какой эмоцией ощущается — и этот момент уже как ошпаренный несётся в прошлое. А мир как кубик Рубика — щёлк, щёлк — и рисунок уже другой.

Есть такие мысли, которые не только неприятно думать, но и совершенно непонятно, как можно было бы применить выдуманное на практике. Например, Радов прекрасно понимал, что нет никакого человечка внутри нашей головы, каким на поэтически бессознательном уровне воспринимается каждым феномен разума. И не возникает никакого особенного индивидуального «я» тогда, когда бездушный алгоритм мясной машины вводит саму себя в систему уравнений, моделирующих окружающий мир. И вообще, если не получается обнаружить в этом театре теней никакого конкретного наблюдателя, то о чём и с кем тогда стоит спорить? Вот этого тоже не понимал.

Ходил в церковь, читал позолоченную книжку, окунал тело молодое ретивое в ледяную прорубь.

Вся история взаимоотношений с религией в конкретном итоге оставила тебя с ощущением, что люди живут непосредственно в Боге. Не как бактерии в кишечнике толстого льва, а, скорее, как Пьер Безухов в голове Льва Толстого. Или как вот тот уже упомянутый дятел-попугай, чью клетку было сподручно накрывать тяжёлой тканью музыки группы Кингз, если хотелось отдохнуть.

Может, этим и можно объяснить популярность такой музыки у таких, склонных к рефлексии.

Кроме шуток, получается, что сначала ей уравновешивается дисбаланс наших перекособоченных молодостью личностей. Когда им для роста или деградации не хватало чего-то важного, а взять больше было неоткуда. С возрастом пришла честность, ага — но вообще мы все становимся худо-бедно самостоятельными, взрослыми, гармоничными. И либо отбрасываем увлечения молодости совсем, либо уравновешиваем уже их, ранее бывших противовесом. Как правило, сладкой мелодичной попсой с простыми жизнелюбивыми текстами. Некоторых, конечно, увлечения таки-опрокидывают лапками кверху — но таких мы просто не берём в свой драгоценный «бульк 72», только и всего.

Странно получается, что важнейшими вопросами о жизни и смерти мы озабачиваемся либо в детстве, либо уже выживая из ума в старости, когда становится невыносимо, когда из экзистенциальной тоски рождается горькое позднее творчество, когда придумываешь себе хоть какое-то посмертие, чтобы проснувшийся попугайчик в ужасе не разбил голову о прутья.

Сочинить собственное посмертие — то же самое, что по-своему пересказать Библию. Сочинить, так сказать, индивидуальную ересь. При этом придумывать-то не обязательно именно на библейском материале, можно на любом исходнике, хоть Борхесе, хоть Баркере. Всё равно главное будет не за героями или конкретными словами, а за персональным их переосмыслением. За методологией, за парадигмой. И каждый в итоге понимает материал по-своему; В том числе и каждый читатель.

И каждый — читатель.

Не потому, что мир — книга, а потому, что мы — познающие мир — уже давно не его герои, а в первую очередь рефлексирующие потребители фабричного вала чужого контента. Это уже стало таким же стереотипом, как видеть в Боге фигуру отца, как привычка спорить с телевизором…

* * *

…И к тому времени, как мысль некогда условно обозначенного руной Райдо воспарила так высоко, что хоть лети-лети на ней через запад на восток, его глаза уловили в фокус хорошо знакомый силуэт Льва Дмитриевича Читкина, фланирующего мимо по направлению к ближайшему КРЦ. Да не один, а в комплекте с симпатичной дамой.

* * *

Стажит на работе стажёр, мажит без работы мажор, За папу, за маму, за бабки мужчина стреляет в упор. Булыжник хранит пролетарий, дизайнер дизайнит топор. Но как бы всем ни было страшно, нить жизни цела до сих пор.

Хорошее погружение в ролёвку почти всегда требует, чтобы герой определил для себя стратегическую цель игры, выдал сам себе квест. Задал мотив. Так и любой молодой человек на планете вообще фантазирует о личном будущем, мечтая не столько посадить дерево, родить и построить, как формулировали предки, а фантазирует о чём-то более доступном и желанном в своём понимании жизни. Познать пятерых разных женщин, например, и только потом — как-нибудь потом — сделать неизбежный выбор. Или, может, ещё больше, желательно разных. Или накопить на собственную тачку, читай — чтобы проще было добиться того же самого в сжатые биологические сроки. Если и это сложно, то хотя бы выразить себя в искусстве. Типа, написать книжку, красиво распечатать, сделать с ней селфи, собрать лайки.

Молодыми людьми движет тот же фрагмент программного биокода, что движет и изученными наукой самцами орангутана. Как известно, те могут войти в свою совершенную альфа-форму только завоевав определённый социальный статус, в противном же случае приходится жить без мощных ушных валиков, горлового мешка-резонатора и орать свои песни только лишь в волосатое ушко товарища. Разве ж это жизнь? Вот так же и мы. Стараемся, добиваемся, рвём ленточки из последних мужицких сил.

Это только Радов после шестидесяти уже старался о стратегических целях лишний раз не думать. Умение не повышать уровень кортизола с возрастом только прибавляет в цене, постепенно повышая свой онтологический статус до степени отождествления с основной человеческой мудростью. Смотри выше концепцию «булька 72».

Льву Читкину к третьему курсу стало понятно, что реальная жизнь течёт немного не так, как подростку в один голос обещали музыка, литература и кино «детям до 16-ти…», как такое по старинке называли родители. А ведь было ещё и аниме.

Со сладким сердечным трепетом Читкин в компании зарёванных одноклассниц встречал утро после выпускного, обещая себе запомнить на всю жизнь, как он будет творить с ними всякие фривольные вещи; да только запоминать оказалось нечего. С предвкушением неминуемо наступающего счастья Лев поступал на первый курс, но его сменил второй, третий — а весь опыт телесных контактов с девушками по прежнему составляла одна дурацкая игра в бутылочку на встрече нового года ещё тогда, в школе.

При этом девичьим вниманием Читкин обделён не был. Сам по себе Читкин был хорош на уверенные 4 звезды из 5. И этот хороший сам по себе Читкин жаждал большой любви: и такой, как в книге, и такой, как во всем известном японском мультике. Когда же Лев нежданно-негаданно по-новой пересёкся с Анной, волнующей женщиной из детства, с его стороны это было воспринято своеобразным извинением фортуны за неожиданно долгую заминку.

Сейчас же Лев сидел на фудкорте первого в Камарске ТРК «Юность» и сомневался. Точнее сказать, сначала Лев заказал себе мороженое. И когда от него осталась половина, начал думать, что пришлось бы делать, попади туда муха. А потом — что если бы он всё-таки пожадничал и выковырял ту муху, то сознание должно было глухо заблокировать это ужасное воспоминание так, что в настоящий момент времени уже нельзя сказать наверняка, была ли в его мороженом муха или нет. И, возможно, именно по той же причине он не может вспомнить ничего интересного со своего выпускного.

В это время на их с Анной общество и обрушился Радов, внезапный, как первый снег. Сейчас он сидел с ними за одним столиком на фудкорте и обсуждал самые насущные проблемы на свете, сильно похожие на пустопорожний светский трёп.

— Знаете ведь, какая ещё есть теория? Что наша Вселенная болтается внутри горизонта событий огромной чёрной дыры. И поэтому нам никогда не получится выйти за её пределы, потому что это невозможно в принципе и по определению. Лев, что скажешь?

Сам Лев только поморщился на такое предположение.

— Я не понимаю, как можно находиться внутри радиуса Шварцшильда и серьёзно не замечать, что всё вокруг падает в его центр, включая пучки фотонов, ионов... и неонов…

— Возможно, внутри какие-то релятивистские эффекты подразумеваются. Типа, с точки зрения наблюдателя там свет летит обычно, только само пространство снаружи как будто непонятно дурит. Честно сказать, и сам не понимаю, что за странная теория, хотел вот с прогрессивной молодёжью обсудить. Узнать мнение свежих умов.

— Так забавно. Вы мне напоминаете одного знакомого дядечку, который искал следы инопланетян. Даже придумал, почему именно они так долго не находятся. Я расскажу в общих чертах. Как я поняла концепцию, каждый следующий этап развития жизни занимает во много раз меньшее время, чем был предыдущий. Планета формировалась миллиарды лет, потом биологическая жизнь завелась за миллионы, потом человек эволюционировал сотни тысяч лет, а человеческая цивилизация живёт уже тысяч от силы десять, да и то — с натяжкой. Тысячу лет идёт технический прогресс, а современная информационная эпоха, скорее всего, за сто лет опять всё изменит. Так что получается, что пока одни организмы только учатся выходить на сушу или максимум собираются слезать с дерева, другие уже будут искать выход из вселенной. Понимаете, если так смотреть, то получается, что мы в ближайшем космосе за условные сто лет скорее всего можем встретить либо совсем ещё глупых амёб, либо тех, для кого сами будем наиглупейшими тормозными амёбами. В общем, никакого нет смысла рассчитывать на контакты с инопланетянами.

Радов кивнул. Он на таком трёпе, считай, давно собаку съел.

— Да, обратная спагеттификация эволюционной шкалы. Наша сверхмедленная культура, музыка и философия не могут представлять хоть какой-то интерес для других форм жизни, если те полноценно живут в масштабах доли секунды. И то же самое наоборот. А ещё есть мнение, что алиентура если и воюет между собой, то не за золото, кристаллы и веспеновый газ, а за возможность менять законы физики. В общем, я бы с тем вашим дядечкой с удовольствием порассуждал о том, о сём…

— Да, но все такие теории больше говорят о личности самих дядечек-теоретиков. Если присмотреться, есть во всех их построениях что-то завуалированно-фаллическое.

— Вот как. Так все мы родные дети XX века, то есть в той или иной степени фрейдисты. А что именно здесь имеется в виду, пресловутая «сигарообразная ракета» или как там рифмовали про спутник-сперматозоид… сейчас не вспомню дословно..?

Анна улыбнулась, мельком показав красивые зубы.

— Я говорю о чисто мужском взгляде на любую книжку, как на сборник задач. А мир же совсем не сборник задач. Скорее, бесконечно длинный сентиментальный роман, «Сага о хомо сапиенсах». У его персонажей не прописано обязательств порешать всех остальных действующих лиц.

— Но ведь роман обычно строится вокруг сюжетного конфликта. «Герой против природы», «герой против общества» и так далее. А такой конфликт и есть, другими словами говоря, путь к решению задачи. Путь к победе через завязку, поворот, кульминацию. Разве не так?

— Вот видите, вы рассуждаете как такой типичный мужчина, который цитирует других типичных мужчин для того, чтобы в итоге восторжествовало одно, единственно правильное мнение. Вот именно про эту бесконечную игру в «царя горы» я и говорю. Про особенность психики одного отдельно взятого конкретного пола.

— Вообще, пока что не вижу в этом ничего плохого. Вы бы сами в какой книжке предпочли оказаться, которая «герой против природы» или «сага о бесконфликтном герое»? Что интереснее?

— Я, если честно, предпочёл бы в первой, но только если в роли героя. А в роли природы — такого пока не надо, — проявил чудеса дипломатии Лев. Который вообще-то уже несколько минут чувствовал себя так, как по всем правилам должен был чувствовать Юрий, тем самым третьим лишним. Пока Радов на глазах розовел и всячески расцветал, Читкин вяло ковырял мороженое. — И главное, что лучше бы это была хорошая книжка.

— Интересно, как в двух словах сказать, что книжка хорошая. Чем хорошая отличается от плохой, есть версии?

— Версия есть. Двенадцатичастной структурой сюжетной арки героя, — наконец поймал волну Лев. — Всем нравится, когда сюжет строится по предсказуемой схеме. Мы, кажется, даже какой-то ролик про это вместе с тобой снимали, про всякие вечные сюжеты, возвращения, защиту крепости.

— Да, версия годная. Но я в твои ещё годы сформулировал так: хорошее кино или книжка — всегда про любовь.

— Интересно, с такой точки зрения даже «Молчание ягнят» можно тоже считать фильмом про любовь. Но, в принципе, я с этим полностью согласна. Только нам сейчас уже самим пора. Начинается кино, — здесь в словах Анны недвусмысленно подразумевалось «к моему сожалению».

Молодые люди поспешили скрыться в чёрном зеве прохода в зрительный зал. Юрий уже никуда не спешил, вот только именно ему сегодня удалось успеть попасть домой до того, как всё-таки пошёл дождь.

1.3: Четыре сюжета

Луч тёплого света из щели в кровле, через которую подростки выбирались на крышу, медленно полз слева направо. Скоро полдень, который развернёт солнце на обратную глиссаду вниз, далеко под горизонт. А потом вечер принесёт новые проблемы. На чердачке под крышей тесно, пыльно, сумрачно; голод ещё не чувствуется, но всё сильнее хочется пить.

Адя передала бумажный кирпич Правке и взялась успокаивать Торьку, перевозбуждённого — или, может быть, перевозбуждённую — вылазкой наружу. Снова помогла только соска-бутылка, из которой пахло каким-то сиротским горьким травяным жмыхом. Таким запахом, который категорически отказывался проситься в рот.

Ничего более примечательного на чердаке не происходило.

— Слушай, мы вообще зачем сюда забирались? Из-за одной драной книжки этой непонятной? Тогда садись к свету и читай, попаданец. Работай головой! Всё равно сейчас нам наружу нельзя и некуда.

Пекарева дочь сама насквозь пропиталась нервозностью. Но по ней было видно, что фокус с тайником её достаточно сильно впечатлил, как бы она ни ворчала.

Остаток текста Правка негромко и благоговейно прочитал вслух.

«Имеющий мудрость, да сочтёт тайное число человеческое. И число это окажется равным четырём, а совсем не трём и даже не пяти или семи. У чёрной кошки есть ровно четыре ноги. И у серой мышки на серой морде есть такие же, как у нас, четыре отверстия: уши, нос, глаза и пасть. Но только разумному нашему естеству дана способность проживать по-очереди все предначертанные ему нерушимыми правилами бытия четыре различные дорожки судьбы. По большому секрету называю их имена здесь: Оборона, Возвращение, Поиск и Жер…»

— Точно, точно! Я уже слышала где-то про такую библиотеку, где записаны сценарии жизней. Мне больше всего подходит поиск, наверное. А тебе тогда — инжир.

— Там просто последнее слово не уместилось. Может быть, это про «жернова», как у мельницы? Жёрло? Жесть? Кстати, а как правильно, жёрло или жерло? Если через «ё», то вычёркиваем, тут не так написано.

— Главное, чтобы это было не про тот случай, когда серая крыса попала в жернова…

Правка полистал исписанные незнакомыми символами страницы дальше и с сожалением отложил том в сторону.

У него возникло ощущение, что узнал сейчас что-то важное, но у ограниченного мозга не получается принять ту часть информации, которая предназначена непосредственно попаданцу. Ощущение, потому что у его глупого языка даже не нашлось подходящих слов, чтобы это описать. Впрочем, его попаданцу тоже, похоже, ничего с первого раза понятно не стало. Если тот вообще объективно существовал внутри его головы, а не был выдуман загнанным и отчаявшимся подростком утешения ради.

Правка затравленно оглядел тесный закуток чердака. Он как будто пропускал какой-то важный предмет или не рассматривал всерьёз нужный вариант действий. Ну, не умеет он читать рунное письмо. Что тогда остаётся? Созывать ополчение, пока сидишь высоко? Мастерить из бумаги крылья? Жениться?

Правка снова выглянул наружу. То, что он там увидел, ему категорически не понравилось.

Стоящую чуть в стороне башню мельницы взяли в кольцо — точно как привиделось во сне — несколько мрачных незнакомцев, которых он наконец-то рассмотрел достаточно близко и подробно. По крайней мере, у них тоже оказалось по четыре конечности, но не было видно лица, закрытого чем-то вроде капюшона. Их ноги сгибались как-то неестественно, почти наоборот. В руках большинство держало какие-то непонятные длинные медные трубки, с одной стороны присоединённые к гибким шлангам, уходящим за спину в ранцы, надетые поверх плотных мешковатых комбинезонов. Несколько держало то ли алебарды, то ли широкие копья с дополнительными рожками на длинных и прочных деревянных древках. Такой, вероятно, можно было попробовать одним ударом разделить попаданца вместе с его чуткой душевной седалищей снова на две отдельные сущности: например, на правую и левую.

Крупная фигура без оружия в руках сняла с головы капюшон — оказалось, что это, скорее, шлем со своеобразной бармицей из тёмной ткани — и встретилась глазами — холодными, ледяными, нечеловеческими глазами — с Правкой, неуверенно выглядывающим из-за кромки башни. Фигура сделала жест спускаться.

По её команде одна из медных трубок выплюнула в сторону чуть изогнутой струёй жидкого огня, который без труда подпалил ближайший сарайчик. К счастью, нежилой. Впрочем, это казалось уже не настолько важным, ведь во сне они тогда просто сразу залили всю башню напалмом, решительно вычёркнув и поиск, и возвращение, и инжир.

Нехотя спускаясь вниз, Правка едва переставлял трясущиеся от слабости непослушные тощие ноги.

2.3: Великий секрет

Считается, что вежливый разговор о погоде может быть универсальной темой для начала общения или подготовкой, вступлением к более содержательному разговору далее. Своего рода прощупыванием почвы и одновременным её культивированием, подготовкой к сеянию зёрен беседы.

Давайте же и мы разрешим себе пару слов о погоде.

Осенний дождь мало похож на отчаянный и честный летний июльский ливень. В октябре не ворчит сверху дурной и моложаво задорный басок грома. Снизу не видно кипящих прохладными пузырями только что появившихся луж. Не уносит вниз по улице случайный мусор быстро поднявшаяся вода. Злорадно наблюдающие за скачущей мокрой парочкой из подслеповатых плачущих окон пенсионеры делают это больше по привычке, без необъяснимого сердечного восторга. Осенний дождь заметно более сер, более скучен.

Великий секрет женской любви — так себе секрет, но лучше бы знать заранее — состоит в том, что они называют любовью именно и только то чувство к объекту страсти, которое испытывают сами, а не то, что получают в ответ. И когда женщина говорит «ты меня совсем не любишь», она может совсем не кокетничать, а таким образом жаловаться, что мужчина не может поддерживать ожидаемый накал её собственного эмоционального напряжения, качание на качельках которого и понимается под романтическими отношениями, особенно в юности.

Обратное чувство женщины тоже часто называют словом «любовь», но по сути это — омоним. И болт, и гайка при свинчивании переживают вроде бы одинаковые по силе воздействия, но ведь они же разные, совершенно разные по своей сути. И сходу даже не скажешь, кто в этой неожиданной аналогии выступает в роли женщины.

Не скажешь ни в двадцать, ни в двадцать семь. И даже более взрослые ничего толком не знают, просто они уже умеют говорить уверенно. Ещё и знание, из чего состоит колбаса, аппетита как правило никому не добавляет — точно так же получается и здесь.

Когда Василевская выбирала после школы профессию — на кураже желания во всём разобраться — она, конечно, представляла такие последствия. Но представляла умом, а жить для себя приходится больше сердцем. Одновременно жить и разбирать жизнь по косточкам оказалось чертовски неудобно. Вот сердце и устало первым. Точнее сказать, оно не устало работать — сердцу просто стало скучно и неуютно.

* * *

Анна Николаевна чувствовала себя так, как обычно чувствуешь себя после съеденной плитки шоколада. Да, хотела. Да, понравилось. Да, жалею.

Постоянное общение с молодыми людьми, знаете ли, расхолаживает. У них ещё не накопилось достаточно обиды на мир, которую потом за неимением других ответчиков предъявляют собеседнику, превращаясь из игривой обезьянки в репульсивного дикобраза. С ними понятно, кто друг, а кто враг. С ними позволяешь себе быть собой, не опасаясь удара в спину. Снимаешь вратарскую маску и ежовые рукавицы, меняя их на маску и рукавицы попроще. Предсказуемо и безопасно играешь с ними, как с глупыми котятами, с восьми до семнадцати-восемнадцати… И когда случайно вместо котёнка встречаешься взглядом с волком, от непривычки можешь намочить штаны от страха. А можешь — наоборот — только едва-едва увлажнить.

Юрий Петрович, дед Лёвы, никаким волком-то и не был. Страшных серых хищников как раз надо искать не в сказочном лесу, полагаясь на неудачу, а среди обычных людей — эпилептоидов, психопатов, карьеристов и носителей особо красивых убеждений. Тот же был по своей сути всё таким же игривым и беззлобным котёнком, только уже достаточно продвинутым, чтобы при желании сожрать волчонка на завтрак. Котёнком, на морде которого не написано, что же именно он собирается делать, и даже не понятно, с тобой или с кем.

С Юрием Анна пересеклась всего-то на несколько минут, а потом они с Лёвой несколько часов сидели у неё в комнате, завернувшись в халаты и махровые полотенца после холодного проливного дождя, смеялись, пили кофе, трепались о милых сердцу вещах, но только на следующее утро Анна сформулировала для себя, насколько же это всё было утратившим большую часть вкуса, уже не настолько интересно, как ещё на день раньше.

Неприятнее всего горчил плавный, шаг за шагом переход от витавших в голове вопросов вроде «Дашка залетела на втором свидании, а я-то чем хуже?» к собственной же мысли «сейчас бы либо стать лет на 10 моложе, либо уж наоборот» спустя несколько часов и один дождь.

Моложе, чтобы, спрашивается, что? Чтобы не понимать, что у Лёвы ещё не полностью сформировалась префронтальная кора? Чтобы не видеть в нём того самого заклинателя змей, котёночка и эскаписта? Чтобы просто радоваться малому, не зная большего? Что это за упадничество началось?

Лёва был друг, милый друг, стопроцентный друг. Но даже глубокое бессознательное разделение людей на «друг-враг» может оказаться слабее, чем краеугольное женское «фак ты или нефак».

1.4: Бредём втроём под конвоём

Должно быть, безликие демоны в чёрном чувствовали себя очень уверенно. Ещё бы, имея-то под рукой столько гибких шлангов, изрыгающих смерть. Им легко быть теми, кто просто указывает пленнику, куда шагать дальше. Кто не думает о связанных руках, стреноженных ногах, кляпе или мешке на голову просто потому, что от одного их роста, возвышающегося над тобой на целую голову, разбегаются в стороны любые мысли о сопротивлении. А фантазия пленника ещё и подло бьёт под дых, то рисуя кровавые брызги от широкого металлического лезвия алебарды, которое отсекло нижнюю часть ног, то представляя струю пламени, мгновенно зажаривающую кожу до несъедобной хрустящей корочки.

Чем ближе они подходили к уничтоженным домам, тем настойчивее щекотал ноздри отвратительный запах гари, курева, пепла и жареного до углей мяса.

Разговаривать ничто не мешало, но у Правки совершенно пересох язык.

Они втроём похожи на молодую недоделанную семью, которую выгнали из дома и отобрали все вещи. Торька семенит рядом с Адей и показывает ей свою пустую бутылочку-амулет. А у той всё написано на лице. Если бы она могла переиграть этот день, ни за что не стала бы связываться со мной. Им же надо было просто разделиться, разбежаться в разные стороны. Если ищут книгу — пришли бы за ней, если меня — то хотя бы оставили в покое двух других.

Осталась последняя надежда. Может быть, когда настанет конец, он сможет снова проснуться наверху башни с той самой книгой в руках, уставившись на очередную непонятную фразу?

Девушка что-то быстро пробубнила в его сторону. Правка повернул голову в её сторону и сипло попросил повторить.

— Я просто прошу ничего сейчас рискованного не придумывать. Нам, попаданцам, не страшно, начнёшь потом заново. А если они Торьке больно сделают? Ты же видишь, что им раз плюнуть. Смотрят, как на животных…

Это был какой-то совершенно неожиданный поворот.

— Так ведь это у меня попаданец. Почему ты вдруг решила, что нас таких двое?

— Я уже долго об этом думаю. Это же просто на самом деле. Если ты главный герой, то я должна уметь что-то такое для тебя сделать, чего ты в принципе сам не умеешь.

Адя вдруг сбилась, помолчала несколько секунд и покраснела.

— …Кароч, ты один знаешь про тайник в башне и можешь его открыть. А я — нет. Значит ты был нужен, чтобы показать мне тамошнюю книжку. А мне надо что-то с этим придумать дальше, спасти Торьку, например. Или что ты там себе ещё фантазируешь, хулиган… Но ты, если хочешь, тоже можешь считать себя попаданцем, я не против.

Правка тяжело, нервно вздохнул. То ли по сузившимся чёрным точкам на месте глаз, то ли по обескровленным губам девушки он видел игру, попытку удержаться за привычные слова, чтобы не разреветься от беспомощности и ледяного страха внизу живота. Кивнул в сторону Торьки.

— Это чудо тоже пить хочет. Соска пустая, видишь?

— Угу. Только в бутылке была не вода, там какое-то конопляное масло что ли. Горькое, пахучее успокоительное. Такие малышам делают, чтобы они заснули быстрее, — Адя добавила совсем тихо: — Мне бы тоже сейчас спокойно заснуть… лишь бы только не было очень больно, пожалуйста.

* * *

Страх давил. Страх душил. Страх успел разъесть все внутренности, а они всё шли, шли и шли. Уставшие ноги вбивали в пыль собственную скрюченную тень. И дойти до конца отчаянно, до одури не хотелось.

— Не хочу больше никакого попаданца в следующий раз. Дайте уже нормально дожить до старости. Чтобы с мужем и детьми, чтобы счастья было пусть чуть-чуть, едва на донышке, но чтобы потом вспомнить можно было ну хоть что-то хорошее.

Правка прикрыл раскрасневшиеся сухие глаза, вспоминая.

Бескрайний океан дышит размеренно, глубоко. Пасмурно. Их судёнышко подкидывает то вверх, то вниз; на гребне волны кажется, что мир вокруг заворачивается внутрь себя, горизонт хочет запрокинуться, сжать самого себя в кулаке. Везде мелкие солоноватые капли. Отец не убирает шершавую руку, тоже всю покрытую сыростью. На ней едва заметны размытые, расползшиеся в стороны синюшные рисунки: руны, якоря, зубастый винтовой кинжал, икринки вокруг довольной прекраснохвостой бабы-рыбы.

В жизни всё-таки было что-то хорошее.

Значит обязательно будет и в следующей!

Но в таком случае брести под конвоем безымянных уничтожителей их крошечного мирка почему-то оказывается даже тяжелее и горше.

2.4: ДР, вид от третьего лица

Затея неожиданно приняла форму матери всех подстав. По крайней мере, по мнению Лёвы, который всего-то хотел помочь Анне по-человечески отметить день рождения.

Тогда как раз стоял теплейший с начала века октябрь. Чисто по-августовски жарило солнце, никогда не ниже 15 градусов, среди пожилой едва пожелтевшей листвы никчёмно набухали свежие древесные почки. Сильно издалека и боясь признаться самому себе в истинных целях своих действий, Юрий Петрович вдруг засобирался на последнюю то ли в этом сезоне, то ли во всей жизни рыбалку — тогда было непонятно. И Юрий тогда пригласил с собой за компанию Льва, а Лев, не будь дураком — широким жестом пригласил Анну. Договорились встретиться на вокзале в 6:30 утра. Договорились — налегке.

* * *

На платформе они оказались практически одновременно, но первой всё-таки пришла Василевская с разницей секунд 40. Анна как раз достала телефон, на который пришло сообщение от Читкина, которое та даже не стала читать — Лев постоянно опаздывал, постоянно заранее извинялся, всё было понятно.

Василевская ещё не видела Радова в настолько созерцательном и немногословном настроении. Возможно, тот просто не до конца выспался, но к Анне уже клещом присосалось мельчайшее чувство неловкости, которое держалось, пока они через час не добрались до речки. Сама она была с лёгким рюкзачком — расчёска, ветровка, салфетки — а Радов был полностью упакован. Начиная с агрессивных болотных ботфорт и заканчивая шляпой с пристёгнутой россыпью значков каких-то избыточно волосатых персонажей его перетягивали разные ремни и лямки походного рюкзака, колчана с удочками и ещё какой-то сумочки сверху, к которым подцеплялся котелок и что-то сетчатое, жестяное и кожаное, для называния чего уже просто не хватало слов.

— Раньше у нас ещё лодка была обязательно. Правда, последнее время как-то… в общем, сухопутным сейчас способом.

Пока Анна разглядывала обвес, с другой стороны платформы к ним подошла немолодая, но ещё бодрая женщина и поставила прямо под ноги Василевской небольшой, но увесистый бидончик. На лице женщины крупно читалось слово «любопытство».

Матерь всех подстав заключалась именно в том, что вместо Читкина к ним подошла тоже Читкина, но Галина.

* * *

На берег протоки они вышли довольно быстро, между собой разговаривали мало.

Анна всю дорогу изучала Галину. Они с сыном были чем-то похожи друг на друга, а сам Лев при этом сильно напоминал Юрия Петровича привычкой по-книжному строить обычные разговорные фразы. Но все трое были совершенно разными людьми — пол, возраст, внешность, характер, семейное положение — разве что примерно одного роста, все сейчас выше Анны почти на голову. Прямо как та мощная парочка из КВИРТа, то бишь клуба военно-исторической реконструкции «Темнозорька» — Костя с Ритой, они же «ватка и суковатка» («ватка» из-за политики, а «суковатка» потому, что «не, совсем не бревно»).

Они давно, наверное, уже успели жениться и внести свой вклад в историю и демографию. А то, может, и два — им-то разве слабо?

Галина тоже с любопытством разглядывала Анну, но при этом больше отдавалась ощущению возвращения к каким-то давно забытым истокам, выпавшим из жизни ещё до переезда в Камарск. К тому самому запаху — запревших листьев, хвои, коры, грибов, свободному от навсегда прилипшей к полифонии воздуха фальшивой ноты выхлопных газов. Той самой упругости почвы под ногами, за которой надо постоянно следить, куда наступаешь. Той самой тишине, в которой можно разобрать и вздохи листвы, и птичью болтовню, и шорох далёких облаков, и поймать эхо собственного голоса, когда-то гораздо более звонкого, а теперь как будто удаляющегося куда-то в сытую протяжённую толщину нового времени.

Лёва же, как мы уже поняли, остался дома. Он категорически был неспособен чувствовать отсутствие выхлопа в воздухе из-за заложенного носа и подскочившей температуры. Да и вообще, из-за такой внезапной для своего возраста слабости еле-еле смог напечатать Анне свои извинения и упасть обратно в односпальную (именно так!) кровать. Анну извинения совсем не впечатлили.

Эх, молодость, юность.

Эта самая юность кружила голову Галине, которая снова шла с дядей Юрой по той же тропинке, где она держала отца за руку, ещё не зная ничего. Когда она, наконец, поставила бидончик с маринованным мясцом и потёрла покрасневшие пальцы, ей уже почти верилось, что Фёдор и сейчас совсем рядом, то ли присматривает за ними глазами незаметной негромкой птицы, то ли проглядывает из случайных отражений твоего собственного лица или из черт твоего сына.

И она же, наконец, догнала и Петровича, когда они вышли на тесный и уютный пятачок прямо рядом с берегом, на краю которого торчал тощий закоптившийся пень-индивидуалист. Юный Радов ведь никуда не пропадал, он просто впал в затяжную спячку под холодным покровом десятилетий. Он всегда был здесь, рядом, иногда показывая себя во сне, в повторении принятых 40 лет назад решений, сделанных и несделанных подростковых выводах.

Напротив пня ещё лежит медленно тающий под дождями и снегом комель, выволоченный в восемь рук из леса тогда — без нескольких лет полвека тому назад. На котором удобно сидеть втроём, отправив четвёртого на узкий пень. На котором ещё удобнее сидеть просто вдвоём, как хочешь — лицом к костру, лицом к воде, лицом к лицу. Да хотя бы даже и спиной к спине.

Настигнутый шебутной юностью Юрий отстегнул женщинам топорик и отослал обратно в лес собрать достаточно растопки. Не нести же им полный бидон мяса обратно, в самом-то деле.

Старый комель растрескался щелями толщиной в палец, потерял большую часть коры, частично врос в землю, поседел, но не перестал быть крепким и непоколебимым. Радов зашёл по колено в воду, давя пальцами и рассыпая на прикорм овсянку, а перед его мысленным взором маячило это бревно, на котором когда-то сидел он сам, сидела простодушная десятиклассница-Юлька и всё, о чём он тогда думал, — это как бы пододвинуться к ней поближе. А потом ещё ближе, насколько вообще возможно.

Этими же самыми руками Радов соединил колена телескопической удочки. Навесил на леску крючок. Грузило. Протянул её через такие же серые стальные колечки. А перед глазами стоял тонкий серый свитерок десятиклассницы, заслоняя пальцы. Она о чём-то негромко говорила, все они тогда о чём-то неустанно разговаривали, спорили, красовались раскованным полётом мысли. Потом улыбнулась — да не тормози ты уже — и перекинула его руку себе на талию.

Радов достал жестяную коробочку, в которой ждали своей участи снулые дождевые червяки. Невозможно не сказать в сердцах, как же всё тогда было бестолково. Как же ослепительно прекрасно. Как что-то сладкое и горькое, ещё не имеющее названия — как болезненно прорезавшееся новое чувство. Как чувствование. Как Юлька.

Радов забросил наживку и замер, не выпуская из рук удилища. Как же так вышло-то всё, Юль, кто бы мог это объяснить… И, главное, для чего так.

Поплавок медленно ползёт по слабому течению.

Шебуршат кроны.

Холодает.

...

Юля ведь тебя-дурака любила. А ты, кого — тогда и вообще — любил ты?

…

Юрий Петрович с минуту смотрел на подрагивающий поплавок, с которого аккуратно объедала наживку какая-то особенно ушлая рыбёха, потом смачно плюнул в её сторону и быстро смотал снасти. Настроение было не то — неподходящее для рыболовства, не соответствующее той базовой рыбацкой эмоции. Слезились глаза, хотя не было ни ветра, ни дыма, ни лука.

Хотя, нет, лука-то как раз Галина взяла достаточно.

* * *

Оставшиеся без присмотра женщины, по всей видимости, о чём-то долго и упорно спорили под сенью осенней листвы. Именно поэтому, притащив первую охапку веток, Галина первым делом решила кое-что уточнить.

— У нас тут завязался такой разговор, но ты сначала скажи, как ты вообще относишься к браку, как к таковому.

Юрий скептически поднял бровь, что по факту относилось не к вопросу, а к неожиданному его созвучию с темами, беспокойно бродившими в памяти.

— Иногда тебе прилетает вопрос, по которому не понятно, на что именно надо отвечать. Так что я сейчас попробую ответить на всё сразу, если уж вам интересно послушать. Знаете, как говорится, в прошлом веке каждый подросток должен был выбрать кого-то одного из двойки Оззи/Дио, Эксл/Слэш, Дейв/Хэт, Дайм/Фил… в зависимости от точного возраста; список там довольно длинный. И потом строить свою идентичность на основании этого выбора. Так вот, у меня каким-то образом всегда получалось выбирать оба варианта. Или, можно так сказать, выбрать контаминацию вместо дизъюнкции.

— Вы, Юрий Петрович, полигамию подразумеваете? — перебила Анна.

— Я имею в виду, что обычно этот вопрос подразумевает выбор между «любовью до гроба» и «правом на ошибку». Так вот мне и в данном случае ближе контаминация «Jedem das Seine».

— Вообще «Jedem das Seine» больше похоже как раз на дизъюнкцию.

— Вообще мы придумывали усовершенствованную форму брачных отношений. — Анна и Галина ответили одновременно, причём Юрий как-то даже не понял, кто из них сказал про логическое «или», а кто — про биологическое «и».

— Моя теория, что можно придумать более интересную форму семейных отношений, в основе которой будет лежать принцип вступления в брак только при разнице в возрасте от 15 до 25 лет. То есть — не перебивайте! — сначала человек живёт с тем, кто старше. Например, девушка рожает от зрелого мужчины и ребёнка они воспитывают вместе, а не она одна тянет двух инфантилов сразу, как, замечу, довольно часто в нашей жизни бывает. А потом меняемся местами — выросшая женщина живёт с молодым юношей, пока тому в жизни надо только того самого, а детей пока не надо. И все довольны.

— А я на это сказала, что давно придумали такую модель, называется «снохачество». Фактически, это примерно то же самое получается, когда подростки женятся, а консумирует брак мужчина в возрасте, отец жениха. А жених в это время под ружьём, например. Сюда только осталось вписать какие-то бонусы для женщин в зрелом возрасте, это уже несложно.

Юрий согласно кивнул.

— Есть такая теория. Мы после школы, помнится, часто такие схемы конструировали. И вы сейчас хорошо так добавляете веса во все тогдашние аргументы зелёных пацанов-теоретиков, потому что у них-то на уме одна рационализация, а в природу женщины крепко зашиты свои проприетарные алгоритмы человековедения…

— …Но? Вы ведь сейчас всё перевернёте с ног на голову, да? — сказала Анна, но по Галине было видно абсолютно то же самое. Даже Юрий Петрович наконец-то сегодня искренне улыбнулся.

— Начну немного издалека, но потом будет понятно, что я имею в виду. Знаете, мне совершенно неинтересно самоутверждаться за счёт других людей. Время от времени спрашиваешь себя, может быть, это просто из-за неумения так себя вести, безобидности, вытекающей из слабости? Но нет, к сожалению, мне хорошо известно, что это не так.

Юрий пошевелился, будто ища в пространстве свою старую гитару для подобающего аккомпанимента.

— Представьте себе, примерно сорок лет тому назад, как говорят подростки, была у меня одна чика...

— …Подростки сейчас говорят «была одна тян».

— Да, одна тян. И возлегли мы друг с другом, и увидели, что было это хорошо весьма. Даже не раз было хорошо, и не два. Но мне тогда приспичило поступать в театральный, а театрального-то у нас в городе никогда не было. А был он довольно далеко отсюда, чтобы для девушки просто так сняться с места и переехать. Когда же я вернулся, в городе не было уже самой Юльки… то есть, я имею в виду, не было той тян. Что с одной стороны достаточно хорошо напоминает комедию положений, а с другой… С другой стороны, возвращаясь к вашей теоретической части, показывает нам, что молодому сердцу так просто не возьмёшь и не прикажешь. В смысле — быть счастливым.

Повисла пауза, ветер бросал из стороны в сторону дымок от костра, неизбежно попадая в глаза.

— Так что, я считаю, почти всегда лучше направлять свои интеллектуальные усилия на что-то более конкретное, личное. А лучше потому, что так честнее. Согласны? А теперь, если никто не возражает, давайте пробовать мясо молодого шашлыка.

1.5: Во чреве дракона

Измученный Правец более-менее вернул себе способность соображать здраво уже глубоко в трюме корабля-дракона, но только когда что-либо предпринимать было, похоже, слишком поздно.

Подростков молча втолкнули и бросили в тесную изолированную каморку, где наедине с упадническими мыслями ребята наконец-то смогли напиться из плоской лохани; никаких других предметов, как и, в общем, дальнейших перспектив в каморке не было. И снова Правку закружило какое-то странное чувство то ли не до конца закончившегося сна, то ли тошнотворной корабельной качки.

Пока тот ощупывал, обнюхивал и простукивал деревянные стены, Адя налила в бутылочку Торьки остатки воды и побултыхала ими, собирая со стенок и травяной пробки хоть какие-нибудь маслянистые остатки.

— Мы, вроде, немного над уровнем воды. Вот эта стена бортовая, никаких пустот и щелей нет. Пятна какие-то на полу, не испачкайся. Нет, я пока не знаю, что делать, не смотри так.

— А я так и не смотрю!

— Нет, Адя. Ты смотришь именно так! Именно так, как не надо!

В высшей степени эмоциональный, но бессодержательный диалог грубо прервал лязг засова. В отрывшейся двери стояло двое солдат-драконид, рука одного схватила ближайшего и вытащила за шкирку наружу. Дверь снова захлопнулась, оставив Адю и Торьку вдвоём.

* * *

Сердце Правки неистово заколотилось прямо под горлом, одновременно давя на желудок и даже как будто на язык снизу. Он ссутулился напротив кошмарной фигуры инквизитора, не имея сил смотреть на плоское, безжизненное лицо и встретить нажим его безразличных, холодных и острых глаз. Вместо этого взгляд подростка прилип к холёным бледно-розовым рукам, которые, если сравнивать с его собственными, были так же непохожи на них, как не похожи друг на друга лапы попугая и крысы. Два конвоира, вооружённых тесаками или мачете, стояли сзади.

Рука странным образом сложила пальцы и инквизитор как будто прицелился из неё в Правку. Тот зажмурился от страха. Его как будто изнутри окатила холодная волна и предательски заныл сжавшийся мочевой пузырь.

— Нет, здесь всё чисто, — через несколько секунд бросил инквизитор на понятном, но чуднó звучащем языке. Он чуть наклонился к Правке, с читающимся в позе лёгким разочарованием внимательно осматривая состояние подростка. — Обычный местный теропод. Давай следующего.

Наш герой успел услышать мерзкий хруст, когда стальное лезвие, тихо присвистнув, отточенным движением срубило с шеи его беспутную голову. К счастью, это оказалось совсем не больно.

* * *

Правка не погиб, его сознание не исчезло. Он лишь ошарашенно заморгал, увидев вокруг себя мрак тесной каморки. Сам юноша снова подпирает стену. Адя напротив опять набирает в бутылочку остатки воды из лохани и пробует побултыхать ими, чтобы собрать хоть капельку масла.

— Стой! Адь, объясни, что ты сейчас делаешь.

Девушка не прерывая своего занятия пробурчала: — Сам же видишь, Торька без масла становится какой-то… ну… нестабильный, называется. А другого маслица у нас нет.

Правка возбуждённо заметался по камере. Получается, через минуту сюда заглянут те самые безжалостные инквизиторы. Через пять минут ему отрубят голову. А если на этот раз отрубят вообще не ему?!

— Ты сама понимаешь, что значит «нестабильный»? Почему это плохо? Сильно опасно?

— Мне кажется, что опасно. Что-то такое слышала краем уха… А что?

Правка от напряжения закусил губу.

— Срочно, срочно что-нибудь делаем. Ты там чего, счастья хотела? Старости? Не будет у нас старости. Никаких детей не будет. Так и уйду в этот раз девственником.

— Дурак, нашёл о чём думать. При ребёнке!

Правке, кажется, пришла в голову какая-то креативная идея. Он бросился к Торьке, задирая рубаху.

— Сейчас хотя бы узнаем, девочка ты или не девчонка!

Адя бросилась на Правку, тоже обхватывая его руками, мешая делу. Подростки сплелись в катающийся по грязному полу каморки неопрятный клубок тел. Кто-то, кажется, завижжал. А Торька вдруг затрясся в судороге, сжимая и разжимая тонкие пальцы с неряшливо обломанными грязными ногтями.

И, внезапно, всё вокруг них бесследно исчезло.

* * *

Правка на доли мгновения будто увидел ажурную паутинную изнанку Острова, висящего в непроницаемой серой темноте; даже не в пустоте, а вне пространства, времени и любого чувственного опыта.

Он ничего не успел толком осознать или сделать, как в тело мощно, со знакомым противным запахом гари и очень болезненно снова ударила физическая реальность. Правка не удержался на ногах, упав на мелкие сырые камешки. По лицу шлёпнула чужая рука — рядом так же свалились Адя и Торвик.

— Что наделал, дурак… — Адя с трудом встала на ноги, оглядываясь по сторонам. — Давно знала, что ты какой-то озабоченный, но не думала, что настолько…

Они сидели на пустом берегу в нескольких минутах хотьбы от сгоревшего порта. Прямо напротив на спокойных волнах покачивался чёрный дракон инквизиторов, из которого они только что выбрались совершенно невозможным по правилам нормальной жизни образом.

Так Правке стало доподлинно известно, что никакой девочкой Торвик никогда не был. И что же теперь ему делать дальше?

2.5: ДР, вид от первого лица

Остаток дня рождения Анна провела раскинувшись голышом на односпальной (так, чёрт побери!) кровати, где не нужно суетиться, торопиться, куда-то топать, а можно лениво дожёвывать остатки жареного мяса и анализировать погоду своей психики, в которую запряталось какое-то твёрдое, ненужное беспокойство.

Сначала она попробовала ухватить его за хвост, расслабленно фокусируя внимание, в какой именно части тела отзывается соматический зажим. Вегетотерапия, бодинамика, IFS! К психосоматическим методам вопросов не было, вот только сегодня всё внимание однозначно перетягивал на себя нагруженный желудок, за последние годы немного отвыкший от тяжёлой хищнической диеты.

Василевской ничего не оставалось, как зайти с аналитической стороны. Выписала в табличку, что же могло вызывать этот невнятный холодный нервный зуд. Получилось так.

1. Лев: здоровье? Отношение? Долгосрочная цель?

2. Юрий Петрович: жалость? Привязанность? Бесперспективность?

3. Галина: ей правда неважен мой (наш) возраст или другое?

С каждой строкой вопросы становились всё закавыристее.

Нет, беспокойство не касается Лёвиного здоровья, это сразу вычёркиваем. А вот насчёт перспективы оставляем, это действительно кажется важным. Да, признаю, что сама не очень хочу выпускать мальчика, оставаться вообще без отношений, но и вкладываться сюда мне сейчас неинтересно. Совесть гложет? Нет, честно, маловероятно. Впереди маячит тридцатник — вот реальная проблема, но о ней как-нибудь позже.

Ну, а Юрий Петрович — это уже целый клубок, не знаешь, с какой стороны распутывать. Нет, его не жалко. Есть обычное сожаление, что так жёстко перевернулась их с Юлькой изначально хорошая, здоровая win-win ситуация. Юрий, в общем, справился. Да, больно. Но зато какие мощные слои нарастила психика вокруг, любо-дорого на это смотреть. Да, самой чертовски жаль, что ему далеко не тридцать или хотя бы сорок. Тогда бы, вот тогда бы я ему показала, на что способна голубоглазая саранская инквизиция.

Анна с заметным нежеланием остановила фантазии на эту тему.

Галина: вот здесь полный туман войны. Они ведь там все в той или иной степени шизоиды, это понятно. Юрий Петрович, грубо говоря, ещё ложечку нарцисс, они все сначала предупреждают о своей опасности, как будто играют, шутят, а потом продолжают абсолютно серьёзно. А Галина, скажем без обиняков, уверенный мазохист, скажем, на 10 из 16, глубоко модернизированной модели «простая русская баба». Вот только настолько ли она проста?

Простая должна была сразу обозначить просьбу оставить в покое её драгоценного единственного сыночка. А Галина как будто просто радовалась, что нашла наконец-то подружку. Не сыну, а себе. Это даже мило. Но возникает вопрос, простодушие воплощает открытость в смысле мазохистической беззащитности? Или это сознательная (но, возможно, что и инстинктивная) манипуляция, включился «демо-режим» потенциальной свекрови?

Анна положила руку на живот, разглядывая появившуюся складку, так похожую на морщинку. Поняла, что и сам он уже выглядит как-то чуть незнакомо, как, наверное, живот Дарьи, старшей сестры. И, наконец, поймала за хвост ту самую твёрдую ненужную мысль.

Аня — не Юлька. Как бы этого не хотело сердце, всегда живущее прошлым.

Не Юлька, конечно, но даже уже и не Анька.

Самые простые мысли прячутся глубже всего.

1.6: Картинки не с выставки

Засиживаться на берегу никто не собирался, но и куда идти никакой ясности не наблюдалось. Правка с Адей чуть не поругались, когда тянули друг друга в противоположные стороны: одному надо было срочно вернуться за книгой, в которой-де содержатся все ответы; хорошо, пусть не все — только самые важные. Грбо говоря, пойти налево. Другая всем сердцем и душой желала раствориться в лесу, то есть бежать направо. В результате они быстрым шагом приближались к скалистому подножью кальдеры в направлении, прямо перепендикулярном линии берега. Прямо.

— Не беги так быстро, маньячина. Не все такие быстрые.

— Лучше сейчас поторопиться, а потом отдохнуть.

— Если я говорю, значит мне нужно. А вдруг я сейчас на сносях?

— Это почему обязательно ты? Может это у меня, на сносях.

Адя аж остановилась на секунду, чтобы можно было снова выразительно закатить глаза.

— С кем я вообще связалась… Ты что, совсем не понимаешь, что такое быть на сносях? Это значит «девушка готова снести яйцо». Дурень и есть!

— А чегой-то ты собралась вдруг яйцо сносить?

— Ничего я собиралась. И не собираюсь. В ближайшее время. Лучше скажи, как мы на берегу очутились, это что за колдовство.

— Вообще это довольно очевидно любому нормальному человеку.

— Ну, давай, говори уже, «нормальный человек». — Адя добавила к любопытству язвительности.

— Это сделал Торька. Так он и от огня ночью сбежал. Он когда пугается — скачет так по воздуху — с места на место. Я не знаю почему и как это работает. Ты лучше меня знаешь, почему Торька такой.

— Торька! Где он? — Адя всполошилась, поняв, что отпустила руку ребёнка какое-то время назад, чтобы удобнее было пререкаться.

Они вернулись немного назад и нашли мальчика, смотрящего вверх. Его губы шептали одно и то же: — Люблюблюблю…

Правка сердито буркнул: — Не «бубубу», а облака.

Торўик неожиданно повернулся к нему и в первый раз заговорил каким-то осмысленным голосом. Получилось, правда, непонятно.

— Блюки!

— Ох ты ж, как оно заговорило! Ну-ка, лучше давай прибавь шагу.

— Ты чего, не понимаешь что ли? Ребёнок голенький, ему надо найти одежду, брюки.

Торька отрицательно замотал головой. Потом сделал совсем неожиданное: залез рукой за пазуху и вытащил свёрнутый в трубочку замызганный лист бумаги, в котором Правка сразу узнал страницу отцовской книги. Парень сердито выхватил лист и расправил.

— Вырвал единственную картинку, испортил книгу. Что с него взять…

Торўик показал на небо, показал на страницу.

— Блюки. Дай. Блю. Ки.

* * *

Правка и Адя снова чуть не поругались. Точнее говоря, Правка, Адя и Торўик. А ещё точнее — поругались, но не сильно. А только потом Правка заметил, в чём дело.

На странице был нарисован круг в круге, между которых и снаружи расставлено множество значков — руны, стрелочки, пиктограммы. Изображение инквизитора-драконида на самом краю листа, несколько мелких хвостатых фигурок таких, как Правка и Адя. И всё это нанесено чернилами четырёх цветов.

— Блю! — Торька уверенно показал на отдельную ярко-синюю руну, потом на какую-то другую точку на карте того же цвета.

— Блю? — Правка пытался сформулировать какую-то интересную мысль, но никак не мог схватить её в сетку знакомых слов.

Адя смотрела на них как на двух умалишенных, но с каким-то умилением.

Правка вспомнил руки отца, попробовал найти похожие картинки…

В одном углу, кажется, нарисована такая же хвостатая баба, но примитивнее, как рыба с руками. В другом углу — кораблик. Точки и стрелочки, волны и якорь…

Хорошо. Допустим, на бумаге нарисован их остров. Вот здесь — похоже на домики порта, якорь как символ корабельной стоянки. От него тогда идёт дорожка — ага, здесь мельничная башня, тайник с книгой. Что тогда нарисовано вот здесь? А что тогда Ки? А что — Дай? А почему разными цветами? И на чьём вообще языке?

— Может, двинемся уже хоть куда-нить? — буркнула Адя, которой то ли стало страшно, то ли скучно.

* * *

Правка не был уверен, что понял «карту» правильно, но в любом случае они уже шли в том же самом направлении, примерно перепендикулярно берегу.

Небо уже не просто чуть отливало синим, а явно подсказывало, что делать: не стоять на месте, двигаться, пока не стемнело!

Подростки уже давно не просто шли, а карабкались по скалистому склону. Потеряв бутылку, Торька постепенно менялся. Если ночью он выглядел как сбежавший из печи ощипанный и покрытый сажей индюшок, то последние полчаса в его глазах стал проглядывать интеллект и на первый взгляд уже не было заметно, кто именно здесь местный дурачок.

2.6: ДР, вид от второго лица

У Льва Дмитриевича созрело понятное человеческое настроение спокойно, без оглядки на календарь и будильник, сутками напролёт листать тёплый уютненький интернет прямо против шерсти, от конца к началу. Не поднимая ног с кровати, как не раз делал во время детских болезней. Папа Дима Беляшкин, по всей видимости, никакого желания поддерживать такие настроения не испытывал. Он позвонил ему на следующие после дня рождения Василевской сутки и сообщил, что в странах Азии у тамошней прогрессивной молодёжи распространилась одна повальная мода: вместо того, чтобы естественным путём закаливать организм, просто повсюду носить медицинскую маску. В напрасной надежде, что если дышать своими микробами, а не чужими, то это надёжно защитит от всех болезней и эпидемий.

Лев намёк понял, но на следующий день к нему явился Юрий Петрович, похоже, только для того, чтобы зачитать один понравившийся текст из интернета. Причём, Лев был на 90% уверен, что написал его сам Радов под которым уже по счёту псевдонимом, что, кстати, уже давно не было модно во всё более прозрачнеющей сети.

Приведём его в оригинале, от лица автора.

Есть такое впечатление, что институт празднований дней рождения в зрелом возрасте никому уже особенно не нужен. Или, лучше сказать, служит единственной цели попытки вытеснения ангста, ведь нет сейчас для нас зверя страшнее. Его бессмысленная квинтессенция — нарочито дурковатое впечатывание лица в торт — говорит всё сама. Надо ли добавлять, что такое веселье-вытеснение в перспективе может породить только ещё больший, страшнейший ангст, а единственный здоровый вариант «выхода из петли» в обоих смыслах слова состоит в отказе воспринимать его хоть сколько-нибудь близко к сердцу?

Согласно учениям азиатских мудрецов, мир давит нас как несчастную подопытную крысу гусеничным колесом сансары, непрекращающимися мучениями души. Подобие счастья возможно только при окончательном выходе из этой игры — слепоглухонемой нирване внемирового небытия. Согласно же наблюдениям мудрецов западных, если душе дать возможность получать беспрерывное удовольствие, она будет так же потеряна для мира, как и ушедшая в нирвану белая крыса со вживлённым в свой крошечный центр удовольствия электродом.

Интересно получается, как два этих пессимистичных утверждения довольно хорошо уравновешивают и дополняют друг друга. Отсюда даже несложно вывести баркеровскую концепцию «Восставшего из ада», что с определённого уровня боль должна оказаться тождественна наслаждению. Жизнь — боль, для краткости так.

Смотрите, какой нюанс. Пресловутая «уловка 22» в отношениях — с человеком, с миром, неважно — выглядит так. Чтобы решать проблему дизгармонии, человек должен быть адекватным, зрелым и конструктивным, но чтобы стать таким, надо состояться, грубо говоря, разрешить свои психологические проблемы. Подвох же здесь в том, что для этого надо как минимум доверять людям, а для этого надо сначала вырасти среди заслуживающих доверие людей. А не наоборот.

И всё это только ради вытеснения из жизни боли, вытеснения из жизни жизни в мало чем оправданной надежде, что в ней (скорее, над ней) есть хоть что-нибудь ещё. Что-то, наверное, серьёзнее, ярче, глубже, витальнее — сверх-, мета-витальнее.

Лев опять прекрасно понял все намёки и шпильки в свой адрес и по поводу пропущенного дня рождения, и по поводу сетевого эскапизма. Возражать тут было без толку, вина признаётся полностью. Только не понятно, с чего бы это вдруг Юрию беспокоиться об его отношениях с Анной, которую дед видел первый и, возможно, последний раз в жизни. Или нет?

Направление, куда утекала мысль, неприятно холодило, как будто в организме снова поднимается температура.

* * *

После дня рождения уже прошло дня три-четыре. Чудесная погода середины октября уже заметно испортилась. А дальше что? Дальше только зима.

Над дверью захлебнулся истеричным бульканьем электронный звонок.

Открыла. В дверях светился нервной улыбкой розовощёкий младший Читкин, сразу протянувший через порог букет. Совсем не торжественную Анну в домашней растянутой пижаме букет нисколько не красил, но проблема была совсем не в этом.

Лёвушка явился извиняться.

— Три дня с кровати встать не мог и всё время переживал, как вы там без меня отметили. Что мама говорила? Это она мясо мариновала. Я-то её предупреждал, что договорились рыбу ловить, а она не слушала.

Анна поставила букет в банку. Села на кровать, похлопала ладошкой рядом, приглашая присесть Льва. Вздохнула, представив, как это выглядит с точки зрения молодого человека. Как выглядит она сама в пижаме, которая могла бы прикрывать хозяйку получше.

— Нам давно надо поговорить, Лёва. Давно не знаю, с чего начать, только совсем недавно стало чуть понятнее. Давай сделаю нам чаю что ли.

Пока Анна шумела на кухне, лицо Льва красиво и, что греха таить, пикантно покрывалось розовыми пятнами.

— Мой милый друг. Если ты не поймёшь, что я сейчас говорю, это не страшно, потому что ставить своей целью управлять твоим поведением — это манипуляция и негативная карма. Я просто расскажу, что должна, чтобы ты всё понимал как есть на самом деле, а не как шепчет природа.

— А что именно тебе шепчет природа?

Анна приложила палец к губам Льва.

— Во-первых, мы по факту давно знакомы и мне с тобой комфортно. А без тебя мне неуютно. Стоп, здесь ставим точку. Во-вторых, мне пошёл 28-й, уже пора планировать конкретные вещи. Если ты не понял, я сейчас даже не о свадьбе говорю, а о ребёнке. Пелёнках, недосыпе и нехватке денег в том числе, пусть это и не самое главное в такой ситуации. И третье, самое сложное, что тебе надо понять. Я — не Юль… пардон, это в том смысле, что не такая, как ты представляешь себе девушек. Я уже не такая, как они, у меня не получится выключить в себе психолога и я не буду это перед тобой симулировать. Такие как я неспособны на любовь, которая слепо верит людям, потому что знают точно, что люди всегда обманывают, в первую очередь перед этим обманув сами себя…

Анна, пожалуй, разговаривала чуть громче, чем было нужно. Но дальше её голос пошёл вниз.

— С этой штанги уже нельзя снять блины. И я не хочу, чтобы ты даже пытался поднять её одним рывком. Ты не слабый, да и я не настолько тяжёлая. Просто… ну, вот такая сухая механика жизни. Формальная совместимость почти как у кошек с коровами.

— И ты… только сразу не уходи, пожалуйста. — Василевская закусила губу, почувствовав, что к горлу подступает чисто физиологическое предательство.

Голос… девушки? Женщины? Внутреннего ребёнка? …стал совсем слабым.

— Мне тоже… Лев, давай не ломать всё сразу. Можно же без обид, без уколов, без претензий. И ты поймёшь со временем, когда повзрослеешь, что именно так и было надо.

Анна погладила юношу по голове, как будто по-прежнему надеясь на что-то хорошее, что так уж больно всё-таки не будет.

Обняла перед самым уходом, прижавшись чуть сильнее, чем было нужно. Не разрешила себе слёз. И не стала ругать себя за их предательскую протечку. В результате даже не стала чувствовать себя лучше, но всё-таки стала чувствовать себя чуточку честнее, что наверняка обрадовало бы даже старика Радова.

1.7: Кальдерский парк

Трое подростков забрались уже довольно высоко. Достаточно для того, чтобы Адя наконец-то задала парням хороший, умный вопрос.

— Если мы идём на гребень, то как мы дальше полезем по скалам наверх?

Правка пожал плечами. Ответ был как минимум неочевиден.

Торька сложил на земле несколько камешков в фигурку или руну, сказав что-то звучащее вполне осмысленно, но совершенно непонятно.

— Адь, ты понимаешь, что ему надо? По-моему это рунический язык… точнее, так разговаривают дракониды. И книга на их языке написана. Я ни слова не могу разобрать.

— Час от часу с вами не легче. И есть страшно хочется.

— А давай Торьку съедим, всё равно от него больше никакого толку.

— Ты сам шутку придумал?

— Я на самом деле проверял, понимает ли он наши слова. Похоже, что нет.

— Я всё понимаю, — совершенно неожиданно произнёс Торька. — Я два языка знаю… человеческий устный и наш, тоже устный… Писать и читать только не умею.

Подростки ошалело уставились на мальчика как на сказочное говорящее дерево, Адя даже чуть присела. Первым с Торькой заговорил Правка. Правка вообще уже понял, что дальше-то терять нечего.

— Два вопроса. Что значит «человеческий» и что значит «наш»? И почему ты только сейчас хоть что-то сказал, да нас несколько раз чуть не поубивали уже!

— «Человеческим» называют язык человека. Ты не заметил, как выглядит человек? Которые приплыли на корабле — вот это они. А мы-то совсем другие.

Правка схватился когтистыми лапами за голову. Адя тоже была потрясена, но пока держалась спокойно. По крайней мере, её перепончатый гребень не стоял на голове дыбом как у некоторых.

— Так-так-так. Правка, тогда мы тебя съедим. Самого бесполезного, агрессивного и несмешного.

— Не надо никого есть, мы почти пришли, — свеликодушничал или просто не понял юмора Торька.

— Да-а ну-у. А куда же ты нас всех ведёшь? Может, мне туда и не надо?

Правка покачал головой.

— На острове нас найдут и прикончат. Это очевидно. Торь, а куда мы идём, в самом деле? А откуда ты второй язык знаешь? Ты вообще кто такой?

— Мы идём туда, куда показывает твоя карта. Если смотреть только на то, что отмечено ключевым синим цветом…

— Ясно, ясно. Мы должны внутрь острова попасть что ли? А почему?

— Помолчи уже, почемучка, лучше побереги силы, — встряла Адя.

— А если мне очень интересно? Прям очень-очень, у меня сегодня всех знакомых сожгли, чуть голову не отрубили а на вопросы никто не ответил.

— А у меня не сожгли?

— А тебе что, самой не интересно?

— Кажется, добрались. Вот! — Торька показал на маленькую площадку перед совсем уже вертикальной скалой.

В плоскости скалы высечено подобие дверного проёма, перегороженного гладкой каменной плитой. Правка сразу потыкал в неё когтем и решил, что плита металлическая. Сбоку от двери чуть выше, чем если бы это было максимально удобно, на кирпичике из того же материала видны кнопки, подписанные разными рунами, квадратиком в 12 штук.

Правка убедился, что кнопки нажимаются без заметных усилий, и достал карту.

— Так, я логику понял. Синий цвет. Смотрите, вот нарисовано похоже: сначала руна похожая на букву «Ж», потом… Я нажимаю? Или чего?

— Нажимай, Правк, ты же у нас попаданец, — безо всякой иронии ответила Адя.

— Торь, а ты случаем не знаешь, что там? За дверью?

Торўик задумался, не то вспоминая, не то подбирая слова. За последние полчаса он совсем перестал походить на ребёнка, тем более, на дурачка. Если бы Правка услышал, как тот разговаривает, не видя роста, то принял бы его за взрослого.

— Это довольно запутанная история, друзья… Я как будто мельком вспоминаю чью-то жизнь, но не у нас на острове, а совсем другую, бесхвостую. Представляете? И вместе с этим я как будто знаю, что за гребнем кальдеры живут, ну, как это сказать… Какие-то другие там существа. Разные. Большинство из них похожи на вот этих, — Торька ткнул в рисунок инквизитора, — а есть такие… со шлангом на морде. Или с рогами во рту. Я не знаю, как вам объяснить.

— И как это место называется?

Правка вздохнул и нажал последовательность кнопок так, как было отмечено на бумаге синими чернилами.

— Кажется, они называют это место «Парк».

Дверь отъехала в сторону, прямо внутрь скалы. Подростки вошли в крошечную комнату, внутри которой горела целая россыпь крошечных светильников. Когда Правка с замиранием сердца нажал ешё одну кнопку внутри, дверь за ними закрылась и больше никто на острове их никогда не видел.

2.7: Бесконечная игра

Галина вернулась от матери и окончательно приземлилась в компьютерное кресло, продолжать работу из дома. Работа в первую очередь была нужна для того, чтобы упорядочить посторонние мысли, которые сразу же дружно полезли в голову.

Мама заметно, сильно заметно сдала за последний год. Ужаснее этого было только понимать, что дальше всё будет меняться только быстрее и быстрее. И попытки Надежды Петровны как-то повлиять на внука очень уж напоминали своего рода неумелое «последнее прости» за всё. Компенсацию. И, отчасти, проекцию.

Анна тогда в лесу сказала точно: всю деятельность человека можно разложить на проявление и на компенсацию его психических особенностей и недостатков. Галина даже выписала мысль отдельно.

Им всем было что и скомпенсировать, и спроецировать — много чего было.

Мама не стремилась сидеть с Лёвой, пока тот был совсем маленьким. Точнее сказать, было заметно, что малыш лишний раз напоминал собой об упущенных возможностях завести второго. О том периоде, когда подрастала Галя — когда у молодого Сергея Арябьева и у Надежды Читкиной ещё оставалось достаточно сил, чтобы на эмоциях портить друг другу жизнь. Выяснять, кто больше всего неправ, а кто пусть и неправ меньше, но тоже не сахар.

Галя со вздохом поблагодарила судьбу, что у неё каким-то образом получилось прожить тот же период с Дмитрием совсем по-другому. Иронично, что к Дмитрию-то её так сильно потянуло именно потому, что рядом не хватало папы-Сергея.

Обо всём этом она недавно долго разговаривала с Надеждой Петровной. Долго — в основном потому, что мама-Рыба воспользовалась случаем рассказать дочери-Водолею всё, что в том аспекте сама знала об отношениях с точки зрения астрологии. Галя записала. И про отца-Деву, и остальную теорию с выводами. Теория была по-своему хороша: она могла без особых заморочек быстро объяснить практически что угодно.

Обо этом же она собиралась поговорить и с сыном-Львом, который на данный момент был занят обсуждением отношений с Анной-Весами со своим дедом-Стрельцом. Не об астрологии, конечно, а о позиции матери, Надежды Петровны.

* * *

Лев не рыдал, не злился, не скакал козлом под музыку «Субботнего саботажа», не крутил пальцами злые шурупы. Он не написал ни одной слезливой заметки в социальных сетях, даже не стал страдать нытьём в игре. Ему, впрочем, приснился один настолько избыточно гнусный сон, что его одного оказалось достаточно для полного закрытия темы на какое-то время.

Ему была достаточно хорошо знакома концепция подкручивания сложности, так называемый level adjustment. Будучи применённой к реальности она означала, что как только привыкнешь, начнёшь жить спокойно, как жизнь сразу становится чуток сложнее. Ты там не расслабляйся, играй.

Что вообще значит это слово — «играй»?

Рядом сидел Юрий Петрович, который то ли уже знал ответы на все вопросы, то ли просто умел их правильно формулировать. Если он и был знаком с комплексом самозванца, то давно переработал его в несокрушимое кредо дилетанта.

— Я скажу так, «играть» — это с удовольствием существовать в воображаемых обстоятельствах.

— А если я хочу играть в реальных?

— Тогда ты, получается, можешь назвать, чем реальные обстоятельства отличаются от нереальных. Да и вообще, можешь, получается, узреть истинную суть вещей.

— Честно говоря, сомневаюсь… Мне бы сначала сессию сдать без пересдач.

— Пересдачи, да… Заметь, чем дальше мы уходим от естественного порядка вещей, тем больше пытаемся контролировать свою жизнь и тем больше даём себе прав на правку ошибок.

— А чем плохи правки ошибок?

— Максимальная искренность была возможна только тогда, когда человек выходил к публике и шпарил не по написанному. Потом, исторически, цивилизация добавила ему комфорта, дала возможность переделывать, написать и исправить черновик. Теперь на компьютере возможны бесконечные редактирования…

— А какие минусы?

— Замыливание, конечно. Мы тратим личное время на повторение одного и того же, не идя вперёд, а проходя какие-то фрагменты получше. Учитывая же, что не существует никакого «лучше» или «хуже»… Помнишь, как твоя подруга говорила — «главное то, что интереснее».

— Вообще мы тогда про книжки говорили.

— Слушай, но ведь это же вообще не важно. Есть такая красивая фраза: лампочки, которые ты видишь в виртуальных играх, работают на реальном электричестве. То же самое получается с кармой, с самим проживанием человеческого времени.

В дверях появилась Галина, которой тоже стало интересно.

— Всегда была уверена, что рано или поздно ты либо будешь с серьёзным видом пересказывать нам «Матрицу», либо признаешь существование тайного мирового правительства рептилоидов. Без какой-либо практической цели, просто чтобы подкалывать молодёжь.

— Чтобы играть хорошо, надо не только хорошо кушать, но и хорошо верить. Называется одним словом, «от души».

— А я вообще считаю, что у любого мема есть какой-то рациональный источник, даже если он выглядит как глупости. Не бывает дыма без огня! — возразил Лев.

— И какое же рациональное зерно видит в этой теории мой сын?

— Очевидно же, что у человека есть подсознательное ощущение о существовании какой-то внешней реальности, недоступной его сознанию в данное время. «Идея Бога».

— Ох, Лёва. Запомни: есть два слова, которые замусолены так, что уже потеряли свой смысл, их каждый понимает по-своему. Употребляй их только при крайней необходимости. «Бог» и «любовь». Если тебе важен смысл, лучше подбери синоним, иначе окажется, что при словах «красивый цвет» каждый представит себе свой.

— Мам, ты только не заставляй меня хотя бы придумывать определение слову «любовь».

— А я полностью согласен, что догадки о некоем внешнем авторстве нашей жизни довольно-таки архетипичны. И я бы даже сказал, что это довольно банальная мысль, если не начинать потом спорить, какой бог самый правильный. И если ты не развернул эту мысль до интересного продолжения, то цена всей твоей оригинальности — копейка.

— Юрий Петрович, надо полагать, развернул? — подмигнула Галина.

— А ты не против, если я сейчас так разверну, что заманю твоего сына в еретическую секту?

Лёва и Галина хихикнули: Лев уже давно успел организовать в игре Галины собственную секту левоправства, а дед и не знает.

— Давай, давно уже пора.

— Короче, есть такая теория, что архетипичная байка про ЗОГ и лёгкость подсознательного отождествления с собой так называемой «дуги героя» связаны через одно место.

— В смысле, через «одно место»?..

— Нет, буквально, связаны одним и тем же обстоятельством. Тем же самым, что породило «идею Бога», которая, напомню, заключается в том, что у человека по умолчанию есть ощущение, что он управляется сценарием какой-то высшей силы, возможно, рептилоидной природы.

Галина отметила в уме, что в их 3D-Камарском Парке обязательно должно найтись место для каких-нибудь рептилоидов. А сам он потом в честь Радова переименуется в Парк Юрского Периода!

— Так вот. Представь, Лёва, что человек делает игру про каких-нибудь зверей. Что у него получится? Мы уже много раз видели, что у него начнут получаться фурри — то есть в той или иной степени человекоподобные зверушки. Иначе говоря, их звериная основа обретает черты автора. То же самое должно работать наоборот: если наш мир в каком-то смысле представляет собой подобие воображаемых обстоятельств для существа, которое захотело поиграть в обезьяну, то оно эту обезьяну дополнит чертами себя. Так?

— Ага, то есть нам просто надо сравнить, чем мы отличаемся от обезьяны? Абсолютно логично звучит, кстати! — Лев принялся загибать пальцы, — Нет волос на теле. Ходит по земле, а не прыгает по деревьям. Передние лапы из-за этого короче задних.

— Да-да, всё верно. А теперь добавь к этому портрету ещё сухое изложение архетипичной схемы путешествия героя. Если совсем просто, то герой должен сначала как-то обрести полноценность, а потом вернуться к своим.

— Ловко ты ужал двенадцатичастную структуру, но, в общем, так и есть. А что дальше?

— Дальше остаётся один вывод, и давайте же его сделаем. Что мы сейчас вычислили: что автор-сценарист всех окружающих, так сказать, игровых обстоятельств — существо, больше всего похожее на рептилию-теропода. На такого коротколапого ящера, который сначала отложит яйца, а потом кто из них вылупляется, тот совершает путешествие героя из скорлупы на свою настоящую родину. Виртуальное путешествие-аттракцион с его точки зрения и абсолютно реальное для каждого живущего человека.

Юрий довольно хлопнул в ладоши каким-то залихватски-цирковым театральным жестом. Мать с сыном переглянулись, плохо пряча довольные улыбки.

1.8: Кредо инквизитора

Командор-ликвидатор Папальенде Варфоломеич Буайесский с закрытыми глазами сидел на коврике, привычно сложив руки в затейливую мудру: большой палец просунут фигой между безымянным и средним, а указательный с мизинцем — как усики любопытной улитки — выпрямлены в стороны примерно под сорокаградусным углом. Лысую голову мужчины украшали давнишние шрамы, переплетающиеся со служебной татуировкой. Он дышал глубоко и очень ритмично, мысленно устремившись умом в гулкую, пульсирующую неподвижным бульканьем тьму, пытаясь представить собственное рождение наоборот. Представить такое практически невозможно, но сама попытка каким-то образом тонко настраивала сознание командора на нужную волну. И тот получал желаемые инструкции от силы, служению которой он отдал большую часть жизни. Это даже ощущалось довольно-таки приятно.

Совесть Папальенде была чиста: он честно сделал свою часть работы, не боясь испачкать холёных рук в изысканных перчатках из кожи редкого ультрамаринового дюгоня. По команде «сверху» он точно в срок прибыл на объект «H18». Лично потребовал у самой важной курицы буканьерского притона выдать источник аномальной сигнатуры для последующей ликвидации. Когда так называемый Карабаццо ушёл в полный отказ, лично отправил точку в петлю респауна в полном соответствии со своими должностными инструкциями.

Ждём на месте, фиксируем перезапуск, объекта, уходим. Но нет же — если что-то может пойти не так, это обязательно пойдёт не так.

Аномальные сигнатуры — они ведь на то и аномальные, чтобы доставлять проблемы одим своим существованием. Каким-то образом курица сбежала из курятника и почти весь следующий день, не говоря уж о всей следующей ночи, отряд ликвидаторов заглядывал под каждый кустик и в каждую норку, прочёсывая полигон. Хотя, какой это полигон, когда на самом деле — круг, почти идеальный. Вроде бы даже нашли, локализовали. И опять — начинай сначала.

А сейчас инструкция достаточно чётко требует: забыть и отпустить.

Папальенде в очередной раз провёл тщательное сканирование и с облегчением удостоверился, что искомая сигнатура в открытой зоне и внешнем периметре полигона больше не обнаруживается.

Быть может, пацан просто пустил пузыри неудачно сбежав из-под стражи, сломал себе шею по дороге или его прикончили свои же зубастые товарищи-тероподы. Это уже не его, Папальендова, забота. Осталось чуть подождать, убедиться, что объект перезапущен — и можно отправляться восвояси.

Лишь одно не понятно, что на этот раз за аномалия попалась им в работу.

Initial_character_template: string invalid; hash value out of range; source unknown.

Как может неправильно определиться исходная, корневая шаблонировка? А что тогда будет в следующий раз, появится ящерица максимально допустимого размера? Ящерица небинарного пола? Ящерица-ликвидатор? Кто из специалистов его профиля сможет заняться проблемой небинарной ящерицы-ликвидатора максимально допустимого размера?

Впрочем, всё это станет его непосредственной заботой только тогда, когда он получит конкретные инструкции «сверху». Если вообще получит.

Пустое любопытство никогда не было определяющей чертой характера командора-ликвидатора Папальенде Варфоломеевича Буайесского.

2.8: От дяди Юры к дяде Франни

Концепция ящера в тот октябрьский вечер показала взрывной рост, увеличив число своих адептов втрое. Лев сходу успел добавить к ней мантру «читеры не попадают в рай» и вообще серьёзно загорелся темой. Галина фоновым процессом уже подшивала ящерицу к своим слонимам, параллельно продолжая разговор.

— Юр, ты хоть на капельку серьёзно относишься к своей теории рептильного демиурга? Лёва, по-моему, не до конца понял, в чём именно там заключается шутка.

— Сделай милость, Гуля, пойми одну простую вещь. Даже простое облако с одной точки зрения может быть похоже на утку, с другой — похоже на кролика, можно считать его улетевшим на высоту холодным потом матери-земли, а можно описывать формулой высоты конденсации воздушной влаги с какой угодно точностью после запятой. Сама структура водяной взвеси от этого ни на каплю не поменяется. Так что, по большому счёту, здесь важно только то, чтобы Лёва не сделал каких-нибудь излишне радикальных выводов. Пусть хоть девочек соблазняет этими ящерками, я не против.

I am the Lizard King. Retire now to your tents and to your dreams.

— Не представляю, Петрович, что было бы, переправь ты хотя бы 10% своего креатива в литературу. Просто не представляю. Но я бы с удовольствием почитала. Говорю это как человек, не чуждый писательских амбиций.

Юрий Петрович переспросил: — А почему ты думаешь, что я не переправил? Просто я публиковался из-под псевдонима, да и мало кому это оказалось интересным, к сожалению. В итоге получил только довольно болезненный удар… хотя, конечно, гораздо точнее сказать «укол» в самооценку.

— Да… так получается, что у тебя может быть замечательно тонкий слух, но в мире ценится только громкий голос.

— Можно, конечно, много ещё говорить на эту тему. Рано или поздно приходишь к простой формуле. Примитивная культура — для привлечения самок. Более развитая — для мужчин, которых интересует, как привлекать самок экономно, не тратя последних сил. А современная — это уже чистая монетизация такого интереса. Но это даже как-то банально.

— Где можно почитать-то, пока мы не заговорились?

— Да, конечно. Только сначала небольшое предисловие, если позволите.

* * *

Радов, видимо, опять давно ни с кем не разговаривал. Или это уже проявлялось его возрастное.

Что такое возраст? Юность — как игра блиц на трёх досках, старость — как балкон, заставленный заботами, проблемами, выводами и никому не нужными мыслями.

Золотая юность. Прекрасное время, когда тебя больше всего волновало, которая из одногруппниц на какой доске всё-таки подставит тебе свою беззащитную королеву. Литература как инструмент тогда была осознанным сновидением, в котором ты можешь получить любую из них.

А потом, как уже говорилось, инструмент привлечения королевских самочек меняется на инструкции по их привлечению, и, далее, на инструмент монетизации упомянутых вещей. Во что тогда превращается литература?

Баг, хак или, может быть, фишка основного алгоритма нашей поведенческой деятельности — это стремиться получать только то, что приятно. Чтобы его преодолеть, приходится сознательно стремиться не пропускать неприятные эмоции, не вытеснять плохие мысли, переосмысливать боль. Но обезьяна с чертами ящера плохо приспособлена к долговременному стрессу и боли с анатомической точки зрения.

Вот именно об этом в первую очередь написана эта пьеса. Возможно, что и не только об этом. У каждого читателя есть право сделать собственные выводы, в том числе и право попробовать проявить себя через уникальность и нетривиальность прочтения общих для всех нас комбинаций красивых кириллических слов.

Впрочем, по самому большому счёту, я просто хочу сыграть с вами ещё в одну игру. Головоломку, вроде jigsaw.

Дядя Франни

Камерная мини-пьеса для пятерых актёров.

Действующие лица:

Илларион Евстигнеевич Серебец: не настолько солидный служащий, каким желал бы казаться, возрастом уже за 50.

Юлия Кирилловна: дамочка не более 30, вторая жена И.Е.

Софья Илларионовна, «Софи»: проблемный подросток-эмансипе с ярко-жёлтыми волосами, дочь И.Е.

«Франни» Серебец: порочный мужчина от 30 до 40, брат И.Е.

Филипп Леопольдович Торвейг: доктор в чёрном пенсне, преображающийся по ходу действия.

Савва Игнатьевич: случайный мужчина.

Действие происходит в доме-усадьбе Серебца, которая на сцене представлена обеденной залой, спальней и ступеньками на второй этаж; наверху обозначена межкомнатная дверь.

«Le ridicule n'a jamais tué personne» Смешные нелепости ещё ни разу не убивали.

3.1: День первый

Русская двухэтажная усадьба начала XIX века. Конец сентября. Несмотря на общий последовательно провинциальный антураж того времени, её обеденная комната освещена электричеством. За столом двое заканчивают ужинать. Софи со скучающим видом молча доливает из бутылки в кружку из-под компота, стоящую по правую руку раскрасневшегося лицом Иллариона Евстигнеевича, тот одобрительно кивает.

ИЛЛАРИОН (с некоторой развязной гордостью). Да, да, конечно; я люблю выпить вина и почувствовать себя пьяным. И я очень даже могу теперь себе такое позволить. В новом доме мы все можем позволить себе немного больше, чем раньше, дорогая. Ты, конечно же, меня сейчас осуждаешь, потому что с твоей стороны это выглядит как блажь, легкомыслие и потакание низменным страстям человеческим. Да, к тому же здесь довольно-таки душно. Но имеются и ещё кое-какие факторы, которые не дурно было бы учесть, так сказать, принять в рассмотрение…

Со спины Иллариона появляется Юлия, снимая изящный серый шарфик.

ИЛЛАРИОН. Некоторые вещи с возрастом становится уже невозможно не замечать. Вот, скажем, ношу я на службу шинель — и меня со всех сторон видят как одну только грубую шинель с литыми гербовыми пуговицами. Как чин. Функцию. Прихожу домой — и меняю шинель на, допустим, халат... халатную функцию. А между тем настоящего меня, личность светлую, сложной душевной организации, человека многослойного и можно даже прямо сказать — многомерного, как не было видно, так и нет. А ведь мне тоже было те самые тридцать два. И даже когда-то было шестнадцать. И птица пела, и берёзы... (шевелит в воздухе пальцами) ...короче говоря, тоскливо и грустно на душе, девочки. Одними виноверитасами и спасаюсь; если не получится сбежать на волю из проклятой шинели, то хотя бы получится на минуту о ней забыть.

ЮЛИЯ. Я проводила гостей. Дорогой, как твоя рука? Зачем ты снял повязку? Это что на рубашке, кровь?

ИЛЛАРИОН. Нет, здесь просто крапнуло мимо кагором, да и сама царапина — сущий пустяк. Я, к слову говоря, так и не разобрался, как работает та дурацкая механическая коробчёнка; если решу её оставить, то из одних только сентиментальных соображений. В память о причудах брата.

ЮЛИЯ. Ты до сих пор нечасто о нём вспоминал. Я думала, вы в ссоре.

ИЛЛАРИОН (на секунду задумавшись, подбирая слова). Видишь ли какое дело, ненаглядная душечка моя. У каждого следствия имеются свои причины. Вот и в данном случае, так сказать, такое положение дел сложилось не беса… небезосновательно. Чем меньше подробностей ты о нём знаешь, тем проще будет думать хорошо. Или думать никак.

ЮЛИЯ (пожимая плечами). Думать никак. Вот истинное лицо семейной жизни.

СОФИ (чуть слышно). Думать никак. Всегда же только об этом и мечтала.

ИЛЛАРИОН (бормочет, говоря сам с собой). Между мужчиной и женщиной всегда будет либо эдакая недосказанность, либо таковое… недопонимание. Раньше говорили ещё про какую-то любовь, но всегда оказывается, что это либо одно, либо другое, либо поднялась температура.

Юлия проходит дальше, поднимаясь по лестнице наверх. Сценический свет уходит со стола, следуя за ней. Юлия с горечью в голосе разговаривает с закрытой дверью комнаты на 2-м этаже.

ЮЛИЯ. Ты всегда говорил, что семья во браке для таких как я может быть построена только на фундаменте взаимной лжи. (Пробует повернуть ручку). Эта дверь раньше никогда не запиралась. Даже в самые вульгарные моменты — зачем, от кого? Мы жили как у Бога на ладони, моё неприкрытое тело в каком угодно ракурсе видели тысячи людей. Мою душу видел только ты один.

ЮЛИЯ. Я долго потом сожалела о нашем знакомстве. Несколько лет сочиняла, собирала новую жизнь с чистого листа. Ложь, обязательная, совершенно необходимая ложь. Но почему сейчас я вспоминаю тебя как лучшее, что было? Даже зная, что не было настоящей любви? Даже помня каждый твой плевок в моё раскрытое именно перед тобой юное трепещущее естество?

Руки Юлии как будто аккуратно трогают что-то прямо в воздухе.

ЮЛИЯ. Где же, чёрт побери, он держит ключ от двери…

Сценический свет оставляет на минуту Юлию и возвращается к столу, где пьяный мужчина объясняет что-то своему вымышленному собеседнику.

ИЛЛАРИОН. Ни в коем случае Юлия Кирилловна не должна узнать, во что превратил этот дом мой непутёвый братец до того, как пропал без вести. Здесь же был настоящий вертеп греха и порока. Содом. Гоморра. Амстердам! А Юлия… она попросту не сможет постоянно находиться под той же крышей, где многие годы цвели все возможные коварные соблазны страстной и слабой плоти. Дышать воздухом порока. Она не должна… она не сможет… Прекрасный цветок её чувства увянет от необходимости не замечать правду, вместо того, чтобы преисполниться благодарности и обласкать того самого достойного мужчину, у которого… кто поставил целью своей жизни единственное… (Бормочет всё менее членораздельно, пока не засыпает прямо за столом, опрокинув кружку).

Сцена возвращается к равномерному освещению. Мы видим, как на лестнице наверх по-прежнему сидит грустная Юлия, закрыв руками лицо. Софи начинает убирать посуду со стола, иногда что-то кладя с тарелок в рот.

СОФИ. Мой бедный наивный папá. Ты слишком много работаешь, слишком много планируешь как побольше своего отдать людям, которые этого не заслуживают. Ничем. У которых недобрые глаза, плотоядные губы и под шарфиком прячется злобный бес разрушения. Когда я подрасту, то непременно попробую вывести всех на чистую воду. Обещаю: я обязательно постараюсь; даже если вообще ничего не смогу сделать. Даже если закончатся последние таблетки.

Со скатерти капает пролитое Илларионом Евстигнеевичем густое красное вино. Софи наклоняется вытереть небольшую лужицу под столом и поднимает оттуда какую-то непонятную механическую шкатулку или коробочку. Оставив уборку, подросток уходит, с интересом крутя в руках находку.

Свет гаснет.

3.2: День второй

Сценический свет пару минут показывает только верх лестницы перед закрытой дверью, где стоит Юлия Кирилловна в красивом облегающем платье. Рядом с ней карикатурно неловко мнётся розовощёкий мужчина лет 40-45 с щегольскими пшеничными усами, в костюме неглаженном и некрасивом.

ЮЛИЯ (наклоняясь так, чтобы обозначить и подчеркнуть свои эффектные формы как усатому мужчине рядом, так и зрителям). Никак не открывается; мне кажется, замок окончательно сломался. Но это ведь не такая серьёзная проблема для нас, правда же..?

Свет меркнет, слышен лязг. Дверь открывается и силуэты мужчины и женщины проходят сквозь неё внутрь комнаты. Через несколько секунд в темноте виден только дверной проём, изнутри которого светит тревожным красным. Дверь резко захлопывается; в тот же момент включается основной свет. У закрытой двери уже никого нет.

Сцена показывает спальню усадьбы. В кровати лежит бледная Софи, рядом с ней отец; в руках Софи держит найденную ранее механическую шкатулку в форме кубика.

ИЛЛАРИОН. Откуда у тебя этот предмет? Давай я уберу его к оставшимся от… к ненужным сейчас вещам, разному хламу, от которого ещё не до конца успели очистить дом.

СОФИ (прячет куб под одеяло). Нет. Он забавно тикает, токает и показывает человеку разные вещи.

ИЛЛАРИОН. Как музыкальная шкатулка?

СОФИ. Нет, папа. Отталкивающие, отвратительные вещи, которых не может быть на свете, про которые я очень боюсь даже просто говорить вслух; никому, даже тебе.

ИЛЛАРИОН (берёт дочь за руку). Ты должна рассказать, что видела, прямо сейчас. Это абсолютно безопасно. Родителям всегда необходимо узнать, услышать всю правду и только правду.

СОФИ (сначала через силу, но с каждым словом всё более возбуждаясь). Я видела… Там был наш доктор, Филипп Леопольдович, в очень странном наряде, он как будто играл рукой на контрабасе, вот так, вот так; но вместо струн у того были натянуты голые нервы, жилы и требуха. Во все стороны брызгала кровь, такие капельки, алые точечки везде, и потом что-то ещё более склизкое и мерзкое. А ещё там был ярко-красный человек, совсем голый, без кожи, и он был немного похож на тебя, папа… И Юлия, как она приводит других мужчин, я сама видела. И потом у них, потом начинается самое страшное — протыкание, вонзание и всенощное прободение!

ИЛЛАРИОН (ищет слова в сильном замешательстве). Ты же понимаешь, наверное, что нам тогда следует как можно скорее снова увидеться с доктором, чтобы он смог подобрать корректирующие микстуры. Капли. Хорошие, не горькие капли.

СОФИ. Ты совсем не понимаешь меня, папочка. Неблагополучно тут, в этом доме. Шкатулка не пугает просто так, она показывает правду: что здесь тебе — и, быть может, не одному только тебе — грозит опасность. Это же не наш старый родной пригородный дом. Ты не думаешь, что, может быть, нам просто стоило бы переехать, вернуться обратно? Туда...?

ИЛЛАРИОН. Это так же неразумно, как будто сейчас говорит сама твоя душевная болезнь, дорогая моя. Рассуди, как бы мы смогли сейчас ютиться в той старой крошечной квартире, где даже вдвоём уже заметно тесно? Куда бы девали все свои вещи, платья, наряды, шарфики? Глупости же, ну, решительно глупости.

СОФИ (тихо). Мы жили там втроём с мамой и нам было хорошо. Мы много разговаривали, вместе гуляли по саду.

ИЛЛАРИОН. Ты, Сонюшка, была тогда мала и неразумна, чтобы всё понимать правильно.

ИЛЛАРИОН (встаёт и произносит раздражённо, в сторону зрителя). Не только болезнь виновата. Кажется, я понимаю — дело ещё и в возрасте. Это такой страшный, трудный возраст, когда хочется перечить родителям, делать всё сознательно наперекор их словам, бунтовать против всех порядков и устоев. Опровергать очевидное. Называть белое — чёрным. Отвергать любовь, представляете? Отвергать любовь только потому, что кажется, что ты достойна большего. Более красивого, сильного, моложавого. (Пауза). И, что самое странное, это всё проходит автоматически, проходит само со временем; как будто бы время не только убивает нас, но ещё иногда и лечит.

ИЛЛАРИОН (садится обратно на кровать и ласково уговаривает Софи). Время лечит, зайчонок. Сама увидишь. Обещаю, что рано или поздно всё у нас снова наладится.

Илларион Евстигнеевич наклоняется и целует девушку в лоб. Софи обнимает отца, как будто не отпуская. Он аккуратно снимает с себя её руки и уходит. Девушка достаёт из-под одеяла кубическую головоломку, которая подобно старым часам начинает тикать и токать. Она продолжает звучать даже когда свет плавно гаснет, на последнюю пару секунд становясь зловеще-багряным.

Вместе с перемещением Иллариона действие переносится в другую часть сцены.

Юлия Кирилловна и Илларион Евстигнеевич сидят за длинным обеденным столом напротив друг друга, в профиль к зрителю. Между ними около двух метров, отчего они немного напоминают старинную деревянную игрушку «мужик и медведь». Это подчёркивают их позы: когда женщина наклоняется вперёд, мужчина выпрямляется и наоборот. Илларион сидит спиной к центру, в ближайшем к спальне дочери месте за столом, недалеко от лестницы наверх.

На лице Юлии кровавые брызги, но их никто не замечает или делает такой вид.

Тиканье из предыдущей сцены становится всё тише; в данный момент оно соответствует тиканью «ходиков» на стене обеденной комнаты, которые показывают 4:40.

ИЛЛАРИОН. Герр профессор изволил выразить желание, чтобы сегодня все мы всей семьёй собрались здесь в районе восьми часов пополудни. Ты ведь не против, душа моя, тоже поучаствовать в таинстве общей терапии? В качестве моей жены и полноправной хозяйки нашего уютного домовладения, разумеется.

ЮЛИЯ (растерянно). Ты хочешь сказать, что у нас уже появились настолько тяжёлые проблемы? Как-то слишком быстро всё случилось, после свадьбы не прошло и недели. Но я же тебя предупреждала, что… кое-какие вещи…

ИЛЛАРИОН. Прости, русалка моя, это я должен был заранее поставить тебя в известность. Но наш роман, приятные хлопоты, переезд… Видишь ли, у моей дочери последнее время обозначилось небольшое нервное расстройство — пустяк, если разобраться — но оно сопровождается небольшими, мелкими такими видениями, сиречь галлюцинациями… Софи ведь сейчас под наблюдением профессора, Филиппа Леопольдовича. Ему нужна наша с тобой помощь.

ЮЛИЯ (прищурившись, говорит со злостью, резким сухим неприятным голосом). Надеюсь, хотя бы на этот раз обойдётся без постельных инструкций, нелепых советов, как мне завести ребёнка и прочих тому подобных намёков за гранью приличий.

Дверь наверху лестницы беззвучно отворяется. Изнутри её льётся свет, который заливает красным всё действие на сцене. Юлия беспокойно оглядывается на дверь, встаёт со своего места, сначала обнимает себя руками, потом протягивает их в непонятном жесте куда-то в сторону; в общем, ведёт себя заметно беспокойно и нервозно в отличие от своего мужа.

ИЛЛАРИОН (смотрит сквозь стекло стакана для вина, думая о своём). Кажется, начинается гроза. Или просто уже стали такие короткие дни?..

Свет резко гаснет, дверь захлопывается практически со звуком выстрела.

3.3: Тот же день, позднее

Тревожный красный свет показывает предыдущую сцену, но в обеденной комнате всё немного поменялось. Сдвинулась мебель, посуда. Стрелки ходиков остановились в положении 4:44. Вместо гирь на цепях под ними можно заметить тяжёлые мясницкие крюки.

За столом лицом к зрителю в модной шапочке с буквами MF сидит Илларион, сзади его очень чувственно обнимает Юлия, правый рукав платья Юлии отсутствует. Они разговаривают; спустя некоторое время в комнату входит Софи, которая что-то прячет в руках.

ИЛЛАРИОН (голос которого заметно изменился, став резче, суше и увереннее как будто продолжает разговор). …Меня чертовски бесит модное книжное выражение «острое чувство стыда не может сравниться ни с какою болью». Какая же это высокопарная чушь; некоторые просто не могут представить, как именно остроту стыда возможно помножить на мучения плоти, чтобы получить… неописуемое. Это знают наши слёзы, они-то не видят никакой разницы между страданием и наслаждением.

ЮЛИЯ (голос которой сильно изменился с последней сцены в глубокую, чувственую сторону). Любимый, мы подарим друг другу много приятных слёз. Мы прочувствуем всё. Вместе, одновременно.

ИЛЛАРИОН. Ты не понимаешь, о чём говоришь. Чувствовать всё одновременно — как стоять с содранной кожей под кислотным дождём. Это настоящий ад, а не его наивная метафора; вот про что нам так ничего и не объяснили ни в одной церкви. А я был вхож во многие из них, вхож во многие двери. Какие только люди бесстыдно не пожирали глазами наши тела, а я сквозь расширенные от вожделения зрачки видел изнанку их пропащей души, одной на них всех. Как же мало было им надобно для высшей кульминации сладострастья…

ЮЛИЯ. Милый… теперь у нас всё будет по прежнему, правда? Всё как тогда?

ИЛЛАРИОН (Погрузившись в собственные мысли). Я успел познать многие вещи. Пережил такие чудовищные конструкции ощущений, для которых у нас ещё не придумано слов. Там умеют открывать новые чувства и эмоции, которых не знает обычный человек. Женщина может представить себе эту боль, она похожа на рождение нового существа, только наоборот — твоё тело принимает в себя огромный, раздвигающий кости в разные стороны чувственный опыт, сверхконцентрированный информационный сгусток…

Пауза.

ИЛЛАРИОН (с интересом разглядывая появившуюся Софи). А вот и моя прелестная девочка. Подойди, поскорее обними папочку.

СОФИ (подходит ближе, спрашивает Юлию). Чем вы занимаетесь, почему у тебя разорвано платье? Ты в таком виде собралась встречать доктора Торвейга?

Услышав фамилию, мужчина заметно дёргается, как будто это что-то крайне неприятное.

ИЛЛАРИОН (кладёт палец на губы Софи, другой рукой обнимая её за талию и притягивая ближе). Давай не будем сейчас о плохом. Лучше расскажи, как ты живёшь последнее время… У тебя уже есть поклонники, ухажёры, быть может, свой молодой человек?

ЮЛИЯ (стараясь вернуть внимание мужчины, заигрывает с ним жестами). Оставь ребёнка в покое, дорогой, у неё сейчас и без того не самое простое время в жизни.

СОФИ (вывернувшись из рук мужчины, которые едва не пересекли границы приличий). Пусти! Я вообще не понимаю, что происходит. Чем здесь так отвратительно пахнет? Как на мясном рынке, где грязь, мухи и навозные лужи. И оба вы пьяные что ли?

Мужчина беззлобно, с каким-то удовольствием отточенным движением даёт девушке звонкую пощёчину. Юлия вздрагивает.

ИЛЛАРИОН (со всё более торжественным выражением). Ты как себя ведёшь в присутствии отца, мелкая дрянь? Разбаловались вы здесь все, как я погляжу, разнуздались. Дом потерял хозяина. Но я это поправлю быстрой и уверенной в себе твёрдой рукой. Вот этой. (Показывает кулак, которым делает непристойный жест).

СОФИ (отступает, закрыв рукой щёку). Я пришла сказать, что разгадала головоломку.

ИЛЛАРИОН (нарочито скучающим голосом). Что за чушь ты несёшь, зачем..?

Рука мужчины похлопывает стоящую с ним Юлию по заду, он даже не смотрит в сторону Софи. Девушка достаёт из-за спины кубическую шкатулку.

СОФИ. Я знаю, что ты не мой отец. Головоломка показала мне всю правду. Ты — отвратительный злобный демон, отродье преисподней, порнограф, извращенец.

Мужчина театрально кривляется лицом, слушая, как его называет девушка.

Софи поворачивает грань коробки.

Свет меняется на мигающий, полностью красный цвет кровавого безумия. Ступени лестницы на второй этаж разъезжаются в стороны, подобно вертикальному разрезу в плоти самого здания. Открывается проход куда-то вглубь, оттуда появляется высокая фигура в чёрном; в момент очередного «моргания» света она уже стоит в центре сцены.

Фигура напоминает лысого, шрамированного инквизитора, ряса которого изготовлена из прочной чёрной кожи и, похоже, приторочена прямо к телу. В разрезах видны стежки, швы, открытые раны. На его поясе висят металлические инструменты и приспособления. Вместо распятия на шее качается крюк для мяса. Он разговаривает низким, грудным, оказывающим гипнотическое воздействие регистром голоса с лёгким немецким акцентом.

ТОРВЕЙГ (прочитав буквы на шапочке): Бедный, бедный Meister Франни, ты плачешь..? Ты не рад увидеть меня снова?

Юлия в испуге закрывает руками лицо, но продолжает смотреть широко раскрытыми глазами на разворачивающиеся события. Софи тоже завороженно наблюдает, отступая ещё дальше назад, в «спальную» часть сцены.

ИЛЛАРИОН / ФРАННИ (визгливо). Я не вызывал тебя, Торвейг. У тебя нет надо мной никакой власти! Убирайся обратно в ту мокрую грязную щель, из которой ты так невовремя выполз.

Торвейг делает властное движение рукой. Свет последний раз моргает, раздаётся лязг железа. Мы видим, что со всех сторон к Иллариону/Франни тянутся цепи, которые глубоко воткнулись в его тело, вонзив под кожу стальные крюки.

ИЛЛАРИОН / ФРАННИ. О, как хорошо знаком мне ядовитый поцелуй твоей ловчей цепи, Торвейг. Прощайте, сладкие девочки. Мы ещё когда-нибудь обязательно увидимся на противоположной стороне... И когда я снова увижу ваши перекошенные рожи, сам Иисус заплачет кровавыми слезами.

Торвейг дирижирует движением руки: цепи разрывают Иллариона и на сцене остаётся стоять голое, освежёванное красное тело его брата Франни. Он успевает произнести последнюю фразу и падает пропадая за обеденным столом.

ФРАННИ (хрипя). Сладкое, сладкое…

Пауза. Юлия наклонилась к телу Франни; когда она снова встала, на её лице кровь от ужасного последнего поцелуя.

ЮЛИЯ (экзальтированно бросается к ногам Торвейга, страстно обнимает, целует их). Я не хочу, не могу больше оставаться одна в этом доме. Возьми меня, забери, приведи меня к нему, Торвейг! (Сквозь слёзы). Я хочу быть с ним, пусть это будет не в радости, но пусть это будет по-настоящему. Торвейг, чудовище, ты же сам этого хочешь.

ТОРВЕЙГ (поворачиваясь к Софи). Невинное дитя, а как ты (выделив голосом обращение) полагаешь будет лучше поступить с этой несчастной, преданной всеми пустопорожней женщиной?

Софи молча открывает и закрывает рот. Её пальцы конвульсивно сжимаются, разжимаются, щёлкают суставами. Не выдержав напряжения, девушка кидает в Торвейга шкатулку-головоломку и убегает из комнаты. Коробочка откатывается к краю сцены.

Торвейг поднимает лицо Юлии и долго смотрит ей в глаза, то ли вытирая, то ли размазывая своей рукой по нему кровь, слёзы и грязь. Юлия плачет, но не мигая смотрит ему в глаза, как вошедший в транс кролик перед удавом.

Лежащие на полу цепи шевелятся и позвякивают, будто живые. Свет медленно гаснет, на несколько секунд оставив видимой только лежащую на краю сцены жуткую металлическую коробочку, симметрично покрытую буквами и щелями для трансфигурации.

3.4: День третий

Через несколько томительных минут сцена вновь освещается холодно, ослепительно ярко. Зритель видит тех же персонажей, но претерпевших радикальную внешнюю трансформацию.

Бледная, коротко стриженая Софи с закрытыми глазами лежит в кровати, похожей на больничную койку в индивидуальной палате госпиталя. К её плечу подключена капельница. Юлия Кирилловна в больничном халатике с чужого плеча, накинутом поверх строгого, красивого костюма, стоит рядом. Она выглядит аккуратно и гораздо более представительно, нежели во всех предыдущих сценах. Торвейг возвышается между Юлией и Софи, одетый в такой же голубовато-белый халат и стерильную медицинскую шапочку. Вместо крюка на груди у него поблескивает сталью трубок самый обыкновенный и стереотипный стетоскоп.

На стене палаты висит плакат нервной системы человека, удивительно похожий на только что бывшего на сцене дядю Франни, лишённого кожных покровов.

ТОРВЕЙГ (продолжает разговор, говоря всё ещё достаточно низким, но совсем не таким трубным, завораживающим речитативом, как ранее). В итоге нам пришлось прибегнуть к современным сильным седативам, чтобы с их помощью нейтрализовать эффект состояния хронической гиперактивности области миндалевидного тела, истощения префронтальной коры… Иными словами, я имею в виду, что вся нервная система девочки находится в постоянном стрессе, она физически не справляется с перегрузкой от потока впечатлений. Знаете, наша психика имеет какие-то глубоко встроенные механизмы защиты от перегрузки. Если ей больно, то она может расщепиться, изолировав свою часть за своего рода защитный барьер, может создать упрощённую модель мира, не совсем адекватную реальности, а то и просто отключить себе какой-нибудь канал восприятия. Представляете? Ложная слепота — чтобы не было больно смотреть. Точнее сказать, не было больно видеть.

ЮЛИЯ (замечает, что под одеялом Софи что-то тихо шевелится внизу живота). Она в таком возрасте, когда все девушки… понимаете?

ТОРВЕЙГ. Да, стресс накапливается на всех уровнях, начиная от самой тривиальной неудовлетворённости сексуальных потребностей и заканчивая… не буду повторять, Вы адекватная женщина и сами прекрасно понимаете всю сложность жизненной ситуации вашей падчерицы.

ЮЛИЯ (старательно скрывая тревогу). Как Вы считаете, насколько реально Софи получиться вернуться к полноценной жизни? Что ещё можно сделать?

ТОРВЕЙГ. Разрешите, отвечу так. Вы же, Юлия Кирилловна, писатель. Стало быть, привыкли сами снимать слоями романтические и культурные клише, добираясь до нервной, живой, часто некрасивой, но настоящей ткани жизни. В этом смысле немного жаль, что Софи биологически не Ваша дочь. Подождите, я поясню свою мысль.

Доктор протирает чёрное пенсне.

ТОРВЕЙГ. Девочке сейчас критически важно найти способ не убегать от боли, чтобы сформировать до конца здоровый психический механизм переработки стимула в действие. И я имею в виду, что ей оказалось бы очень кстати унаследовать Вашу природную способность смотреть на реальность, не скрытую под розовыми очками. Понимаете?

Доктор показывает на упаковку от препаратов, лежащую рядом с капельницей.

ТОРВЕЙГ. Седативы способны временно купировать болезненное состояние, но не способны научить психику справляться самостоятельно. Если убирать стимулирующие воздействия медикаментозно, рано или поздно мы её просто полностью атрофируем, изуродовав человека ещё больше. Понимаете, с каждой новой концепцией, новой итерацией, если можно так сказать, наука находит всё более глубокий уровень, на котором могла бы блокировать, превращать боль в что-то терпимое. Но на самом деле мы изобретаем просто всё более изощрённый химический костыль для того органа, который ещё жив. Мы как дантисты, уже не просто «рвём зубы», но и «делаем пломбы». Но всё-таки получается замещение живого неживым, как ни крути.

ЮЛИЯ. Когда зуб невыносимо сильно болит, надо же с этим хоть что-нибудь делать.

ТОРВЕЙГ (задумчиво). Сначала невыносимо болит, когда он прорезается… Разумеется, здесь Вы совершенно резонны. Будем лечить. Но если взглянуть с другой стороны, то можно крупно обобщить — весь наш мозг является одной большой мозолью, которая за миллион лет наросла вокруг ствола рептильного мозга, чтобы тому не было больно.

ЮЛИЯ. Мне сейчас очень нужен совет профессионала.

ТОРВЕЙГ. Я не философ, милочка моя… Современная психиатрия стремится лечить душу, но она всё ещё гораздо больше похожа на ампутационную хирургию со своего рода последующим протезированием того, без чего совсем не получается жить дальше. Хотите, мы подберём препараты, которые станут протезировать допаминовую регуляцию. Хотите — проведём иссечение лобной доли непосредственно через глазную орбиту, удаляя её внутреннего инквизитора. Девочка будет жить, но... что в нашем понимании вообще есть жизнь?

ЮЛИЯ. Боль, которая вертит колесо.

ТОРВЕЙГ. К сожалению, мне не известна химическая формула вещества, которое катализирует способность или обучает психику этой краеугольной трансформации. Но я не хочу сказать, что из этого факта следует вывод, что Софи обречена на деградацию.

Пауза.

ТОРВЕЙГ. У нашей жизни вполне может наличствовать хоть какой-то смысл. Точно как и у нашей боли — какая-нибудь кармическая задача, или цель, или ещё более футуристичный мозг. Банальная, ничем не подкреплённая мысль, разумеется. Но ведь что такое стимул, раздражение с точки зрения физиологии? Может быть, «боль» и «радость» — своего рода «колбочки» и «палочки» нашей психики?.. (Пауза). Ну, это я всё слишком сильно упрощаю, конечно. (Пауза). Знаете, некоторые дилетанты предлагают обязательно пробовать арт-терапию. Вам должно быть знакомо, как это работает. Добавляет колесу чувствительности, вроде как…

Юлия Кирилловна и Филипп Леопольдович, продолжая разговор, выходят. На сцене некоторое время остаётся кровать Софи, из-под одеяла которой выпирает какой-то скрытый внизу живота предмет. Что-то негромко тикающее и токающее.

Свет гаснет. Конец.

Эпилог

Взрослый человек иногда спрашивает себя — чувак, как вообще можно было всю жизнь доверять принятым за основу, за базу выводам, сделанным в бушующее гормонами десятилетие после двадцати..? А ведь это-то как раз самое понятное дело. Чем дальше, тем слабее интеллект — в плане умения хорошо делать новые умозаключения — тем больше он замещает его количеством уже сделанных и умением подбирать похожие на прецедент случаи. Грубо говоря, ум в 27 — это в состоянии стресса найти ответ на вопрос. Ум в 72 — вспомнить, как ты уже решал наиболее похожую проблему раньше.

Ни Радов, ни его автор не смогут ответить, что такое «Бог» или «любовь»... для начала бы потренироваться на чём-нибудь попроще и поближе к телу. Попробовать объяснить, что такое ролевые игры. Не с формальной стороны, а по сути, по смыслу, по совести.

Вообрази себе венецианский карнавал, его танец масок. Игру, смысл которой в том, чтобы узнать друг о друге что-то новое, спрятав уже знакомое.

Слышали, что там заявил Гёдель? В достаточно сложной системе есть истинные утверждения, которые нельзя доказать, используя правила и аксиомы самой этой системы. Если прочитать его между строк, можно получить предварительный приговор человеческой самодостаточности.

Ролевые игры — как тот самый карнавал коммуникативных попыток компенсации человеческой несамодостаточности. Не больше, но ведь и не меньше.

* * *

Вот — невыносимо тягучее мгновение лета 1998-го, мутное, дрожащее, как свежий яичный желток на раскалённой сковороде.

Вот — финал. Мир окончательно замирает и обесцвечивается, превращаясь в плёнку, отслаивающуюся от глаз, как отслаивается во время линьки сухая кожа повзрослевшей ящерицы.

Вот — гулкая, пульсирующая неподвижным бульканьем тьма топит в себе всё остальное; в ней есть только ты, смотрящий на комочек линялой кожи с собственных глаз, на этот висящий в пустоте теплый неровный шарик. Шарик, к которому у тебя невыразимо тёплые чувства, которые, для краткости, можно обозначить словом «любовь».

Виктор попробовал пошевелиться, но не получил от тела никакого отклика.

Стоит ли здесь вообще использовать хорошо знакомое имя, когда никакого Виктора по факту уже не существовало в природе?

Впрочем, конечно, невыносимо уныло ставить знак равенства между человеком и одной его бренной плотью. Следует взять в учёт хотя бы конфигурацию плоти — состояние его нейронной сети, память, записанную в ионах и неонах. Хотя, конечно, твою личность в итоге определяет не просто память об индивидуальном прошлом, не архив данных, полученных от органов чувств и вольно интерпретированных могучим сознательным механизмом с именем, фамилией и отчеством, а сами выводы, которые тот успел сделать.

Виктор попробовал пошевелиться сам, но в результате мысли об этом действии «зашевелился» шарик.

Нет, это не была буквальная транфигурация его формы, как у кубика Радова или даже кубика Рубика; шарик поменялся в каком-то дополнительном смысле, не укладывающемся в привычные три D. Сменилась не его форма, а именно «конфигурация плоти».

Шарик оставался тем же самым, но в состояние смятого комочка снимка реальности он будто бы приходил по итогу уже чуть отличающейся от исходной последовательности состояний той самой реальности. Шарик-кубик-комочек был тот же самый, а история, которую предварительно фиксировали человеческие глаза и уши, была уже немного другой.

Траекторию событий шарика можно было менять сколько угодно раз и самому становиться героем какой угодно истории. Это было похоже на какую-то жутко увлекательную игру без конца и без края.

Жизнь вообще оказалась похожей на пустой космос, в котором как в бархатном футляре лежит игра, в которую мы предлагаем поиграть другим.

Похожей на цветной фильм, или, быть может, на толстую книгу; а у хороших книг есть свойство раскрываться со временем, как у красивого цветка кактуса шлюмбергера, известного нам под именем «декабрист».

Виктора уже не существовало. Но остался Витя — Vita — то, что продолжает крутить колесо. Его игра продолжалась нами, пусть и под немного другими именами.