Янка

Глава 1

Когда Янке говорили, что все люди равны, она фыркала и морщилась, будто бы от этих слов, да и от самого говорящего, подванивало тухлятиной. «Равны! Как же! Одного в батистовые пелёнки наряжают, не успел он родиться, а других в застиранные тряпки заворачивают», — думала Янка и тут же себя корила за несправедливость гневных слов и враньё. Нет, мама не пеленала бы её в старьё. Наверняка и Янку с самого её первого дня заворачивали в тончайший батист, а вот в том, что произошло потом виновата, конечно же, не мама, а исключительно несчастливая Янкина судьба! Батист... Богатое и нежное слово, оно завораживало Янку непонятным шиком и тонкостью. Бывают ли батистовые пелёнки? Да и что это за материал такой? Этого Янка не знала, она лишь помнила, как мама обещала сшить ей красивую, батистовую, белоснежную блузку, и словно своё не сдержала, не успела.

— Насколько она будет белой? — спрашивала Янка маму. — Как мороженое?

— Нет! Она будет белой, как снег на вершине Эвереста!

— Что такое Эверест? — тут же интересовалась Янка, и её сердечко замирало, восторгаясь новым, диковинным словом и осознанием маминой мудрости.

— Самая высокая гора на свете.

— Самая высокая? А какая самая глубокая? — прикидывалась Янка дурочкой лишь для того, чтобы услышать тихий, ласковый мамин смех.

— Самая глубокая гора? Не знаю, может быть это уже и не гора будет, а яма? — послушно смеялась мама и целовала Янку в макушку.

Такими и были их разговоры, словно мамино вязание: петля за петлёй, слово за слово цеплялось так причудливо, что потом уже было и не вспомнить, а с чего всё начиналось? С какого вопроса?

Мама... Нежная, ласковая, красивая... Руки ловкие, волосы длинные, глаза печальные, мудрые... Как вспомнит её Янка, сразу в груди давить начинает, и в горле словно комары копошатся, это рыдания на волю просятся.

— Зачем себя растравляешь? Поплакала и будет! Мать уж не вернешь! — так однажды строго сказала Янке мачеха, увидев, как падчерица льёт слёзы над семейной фотографией: молодые и счастливые мама, папа и она сама, Янка — удивлённого вида младенец с пузатыми щеками. Так мама говорила, а когда её поправляли, мол, чушь какая, пузатые щеки, лишь губы поджимала. «Как хочу, так и говорю! Я не на трибуне!» — отмахивалась мама от ярых сторонников правильной речи. А Янке нравилось это выражение, правильное же, ёмкое! Ну и что, что так не принято говорить?

— Я не растравляю, просто...

Как объяснить этой чужой тётке свою боль? Сказать ей, чтобы представила, как её родная доченька помрёт и прочувствовать, каково будет смиренно это принимать и не растравлять себя? Янка разок так и сделала и огребла оплеуху от мачехи.

— Вот скотина! Я к ней по-человечески, а она... Каркает ещё! Дрянь! — ругалась мачеха, но быстро успокаивалась. Наверное из-за этой своей отходчивости и короткой памяти она и смогла жить с алкоголиком — родным Янкиным папашей.

В общем, жизнь у Янки была как в сказке рассказывают: безвольный отец, злая мачеха и её дочка, тоже злющая. А потом прилетела волшебная фея и... Так иногда мечтала Янка, позволяя себе хоть на несколько минут представить абсолютно невероятное развитие событий. Ну может же такое случиться, верно? Сказки ведь не на пустом месте возникли, значит, и у Янки есть малюсенький шанс? Но если он и был, то не торопился воплощаться в реальность, наверное потому, что мачеха не была злой и волевой, потому что «сказочный» отец не любил прикладываться к бутылке, как это обожал делать Янкин папаша и, конечно же, потому, что если сказка почти никогда не становится былью, на то она и сказка, иначе бы Янкина жизнь сразу сложилась ладно и ровно, как и положено, и не было бы ни слёз, ни мачехи и её дочки.

Янкины родители были сиротами. Мама своих родителей не помнила, даже толком не знала, что с ними произошло. Погибли, но где, как? Родственники почему-то не захотели брать сироту, зачем кому-то обуза? И общаться не хотели, мама и думать про них забыла. «Зато никому ничего не должна!» — так она любила говорить. Мама во всём искала только хорошее, светлое, и даже находила. Только в тяжко пьющем папе никак не могла увидеть ничего доброго. А ведь когда-то они полюбили друг друга, поклялись в вечной верности и поддержке. Папины родители умерли, когда он школу закончил. Там была какая-то тёмная история, о которой он не любил говорить. Рассказывал, что произошёл несчастный случай, и теперь на всём белом свете у него осталась лишь одна дальняя родственница, папа называл её тёткой, но кем она на самом деле ему приходилась, папаша не знал. Мама говорила, что та тётка была человеком добрым и отзывчивым и даже разок приглашала их всех в гости.

— Ты тогда совсем крохой была, ничего не запомнила!

Янке хотелось, очень хотелось снова соврать, что всё она помнит: и морской песок, и грозное, огромное море, и персики настолько спелые, что их шершавая шкурка слазит от малейшего прикосновения, и вкуснейшую уху, сваренную на костре прямо на берегу, и добрую тетю Аню, и её заносчивого, противного сына... Так Янка разок маме и выдала и долго спорила, утверждая, что это всё её, самые настоящие воспоминания, а не пересказ маминых рассказов. Они даже слегка поругались, потому что жадная мама никак не хотела расставаться со своей памятью, так подумала Янка и решила больше не придумывать, она ведь действительно ничегошеньки не помнила. От того отдыха, да и от самой родственницы, остались лишь фотография и письмо, в котором тетя Аня писала о своей тяжелой болезни, о том, что скоро умрёт, а Янкиной маме оставляет на память золотое колечко, ковёр и шубу. «Когда приедешь со мной прощаться, Славик тебе всё отдаст», — так было сказано в письме.

— Я написала ей ответ, предлагала приехать и помочь, если это нужно и, конечно же, пожелала здоровья. Но тётя Аня моё письмо не успела прочесть.

— А шуба, кольцо и ковёр? — Янка не была жадной, но эти вещи могли бы подтвердить реальность и того отдыха у моря, и самого существования загадочной родственницы.

— Когда пришла телеграмма, в которой говорилось о смерти тёти Ани, ты болела ветрянкой, и я никак не могла тебя оставить, поэтому на похороны полетел только папа. Вернулся и сказал, что ничего ему не дали.

Уже позже, когда Янка вспоминала (или заново придумывала?) каждый разговор с мамой и обсматривала все сказанные слова со всех сторон в поисках скрытых посланий, предсказаний и тайного смысла, она подумала, что отец вполне мог пропить это нехитрое наследство, а маме соврать.

— Жалко, шуба тебе очень пригодилась бы, — сказала тогда Янка маме. — И ковром холодную стенку можно было бы закрыть.

— А колечко как бы ты пристроила? — улыбнулась мама и прижала Янку к себе, словно боясь, что дочь может исчезнуть.

— Колечко ты бы носила каждый день, чтобы красиво было! Вот вырасту и куплю тебе и шубу, и ковёр, и колечко! — пылко пообещала Янка, но, как и мама, слово своё сдержать не сумела.

Мама умерла, когда Янке было девять лет.

— Не берегла себя, не лечилась, тебя родила, хотя врачи строго-настрого это запрещали, вот сердце и не выдержало, — так Янке потом пояснила мамина лучшая, как она утверждала, подруга, которая немного позже и стала Янкиной мачехой.

— Сгубил голубку этот негодяй-алкоголик! Тянула, бедняжка, всю семью на своём горбу! Сколько раз она мне жаловалась, мол, баба Фрося, денег даже на хлеб нет, всё, паразит, пропил, а до получки ещё неделя! Я, конечно же, и рупчик ей иногда давала и крупой делилась, а как иначе? Но ты не думай, мамочка твоя всегда этот хлеб отрабатывала! Руки-то у неё золотые были! Что пошить, что связать, что угодно сделать могла! Вот, смотри, и скатёрка, и вот этот халат, и шапка, всё она, твоя мамочка, царствие ей небесное! — так Янке говорила соседка, баба Фрося и тяжело вздыхала, называя Янку сиротинушкой.

Чья правда была верней? Наверное обе. И сердце у мамы с детства больное было, и отец её кровь пил также лихо, как и водку, и работала мама много (отец на работах не держался, поэтому почти всю мамину получку с боем забирал и пропивал, вот и крутись, как хочешь). Днём на фабрике, а вечером спину гнула над машинкой, чтобы заработать Яночке на школьные обеды, портфель, краски и пластилин, чтобы всё было как у людей! Чтобы ни один человек не мог кинуть на Янку жалостливый и презрительный взгляд. Жалость — вот, что ненавидела мама и Янке это своё чувство передала.

— Ешь всё, что дают в столовой, поняла? Доедай до крошки! — так Янку строго поучала мама, а Янка уже знала, что маму надо слушаться не потому, что она старше, а потому, что опытнее и мудрее. Да и уговаривать Янку не надо было! Обеды в школе были вкусные, а хлеба можно было брать столько, сколько захочешь. И в кармашек фартука можно положить несколько кусков, никто не ругался и не запрещал. А если ещё и тайком забрать кусочки масла, которое некоторые глупые одноклассники отказывались есть, то вот он и ужин, Янке и маме, и отцу, если он домой придёт, а не приползёт «на бровях», как обычно. Хлеб с маслом, чай с сахаром, яйцо всмятку. Королевский ужин!

— Ты моя добытчица! — мама, сглатывая слёзы, ела принесённый Янкой бутерброд. — Вот расплатится соседка за платье, сошью тебе белоснежную блузку из тоненького батиста! И будешь ты самой красивой девочкой!

Красивой! Вот в это Янка не верила, так как от язвительных соседок уже знала, что природа на ней отдохнула.

— Не слушай этих грымз! — разозлилась мама, когда Янка спросила её, почему это плохо, когда природа отдыхает, она ведь сил набирается, так в школе объясняли. И почему так злобно смеялись сплетницы, говоря, что Янка то ли приёмыш, то ли в страшилу соседа пошла, ведь у таких красавцев как её родители, такая обезьяна не могла уродиться. — Ну, я им сейчас расскажу!

Мама в тот вечер устроила во дворе грандиозный скандал, после которого ей пришлось вызывать скорую и даже ехать в больницу.

— Всё из-за вас, — слабо сказала мама соседкам, когда её на носилках выносили из подъезда, — если со мной что-нибудь случится, прокляну навеки, будете в аду котлы носами чистить. А вашими погаными языками и бродячие псы побрезгуют.

— Нужна ты нам была! — тихонько вякнула самая отважная, а мама вперила в неё взгляд и что-то тихонько простонала. У этой соседки потом внук ногу сломал, поэтому Янкину маму стали считать чуть ли не ведьмой, сказав, что глаз у неё дурной, злой.

Что было полнейшей брехнёй. Глаза у мамы были добрыми, красивыми, а вот то, что Янка от своих родителей взяла все их черты и каким-то абсолютно не понятным и не волшебным способом переплавила их в свои карикатурно-страшные, было, к сожалению, абсолютной правдой.

Как так получилось, что узкие, миндалевидные мамины глаза на Янкином лице превратились в заплывшие зенки? А папины пухлые губы? Почему они на Янкиной физиономии смотрелись так, словно девчонка воровала мёд у пчёл и была изрядно ими покусана? А мамин изящный носик? Почему он превратился в нахальную картофелину? А волосы? У папы они были шелковистыми, послушными, тонкими. У мамы — вороная грива, густая и богатая. А у Янки? Жёсткая, неподатливая мочалка, которую как ни причёсывай, как ни стриги, всё равно принимает форму неопрятного вороньего гнезда. А фигура? Откуда у Янки такие короткие ноги и где её талия? Почему она напоминает циркового уродца? Разве от большой любви родятся такие дети?

Мама говорила, что когда-то она папу очень любила, больше жизни.

— Я ведь сюда приехала на заработки. Думала, поработаю немного и уеду, здешний климат мне не очень подходит. А потом встретила его. Красавец такой был! А как за мной ухаживал! Влюбилась сразу, по уши!

Эх, про уши мама зря сказала! Янка тут же подумала, почему так произошло, что у неё самой такие большие и страшные уши.

— Уговорил меня остаться, а потом мы и поженились. Хорошо сначала жили, ладно. А потом...

Мама умолкала и безуспешно пыталась понять, почему Янкин папа стал выпивать. Сначала понемногу, говорил, что замёрз на работе, что согреться надо и от простуды уберечься. Потом ещё какие-то очень важные и правдивые причины находиться стали. И всё нарастало постепенно, незаметно. И вот уже почти каждый день он не совсем трезв, а вот первая пропитая получка, а вот и первый скандал и первая оплеуха, которая почему-то маму не протрезвила. Как забавно! Протрезветь должна была именно она! И бежать, бежать, бежать! А куда? В родной город, где никого уже не знаешь? Где жить? Ладно бы самой, но ведь ребёнок маленький! И ни единой родной души на всём белом свете! Что было делать? Терпеть, надеяться на то, что наступят добрые перемены, что водка в доме переведётся, а любимый муж станет прежним: добрым, любящим, ласковым. Янкина мама слишком поздно поняла, что сглупила, что поверила в мираж, мыльный пузырь и что лучшая, как она сама себя называла, подруга верно обзывала её наивной дурочкой.

— Снова с фингалом? Ну-ка, дай я тебе получше его пудрой замаскирую. Ох, подруженька, что же ты всё это терпишь? Уж я бы на твоём месте давно ушла или же сдачи разок дала! — так говорила маме будущая Янкина мачеха, которая позже вышла замуж за пьющего вдовца по двум причинам: во-первых, очень уж хотелось пожить в законном браке, дочку ведь в подоле принесла (да, страннее причину тяжело придумать), а во-вторых, доказать всем на этом и том свете, что всё зависит от женщины, и почти никогда не трезвеющий Янкин папа вмиг бросит страшную привычку, пожив с новой женой. Покойная ведь его не ценила, наверняка! Вот и катился мужик под откос, зато теперь...

— Бросай ты его! Руки у тебя золотые, не пропадёшь! — убеждала подруга.

— А вдруг случится что со мной? Яночка с кем останется? — пророчила мама свою судьбу. — А так с отцом будет, не пропадёт.

Янка и не пропала. Погоревал папаша, горе залил так качественно, что с очередной работы турнули, хорошо ещё, что снова «по собственному желанию», то есть «по жалости», хоть трудовую книжку статьёй не испоганили.

— А таких токарей как я, днём с огнём не сыщешь! Что, не веришь? Да завтра же приползут и будут умолять, чтобы я к станку стал!

Я, я, я... Как же Янке опротивело это коротенькое слово. Папаша кроме своего «я» и бутылки вообще ничего не видел! Ненадолго очнулся, женился на маминой подруге, сказав, что делает это ради единственной дочери-сиротинушки, чтобы, значит, женская рука в доме присутствовала и снова вернулся к своей вечной любви — стакану.

Мачеха поначалу старалась, очень старалась отвратить мужа от сорокоградусной страсти. И ремонт затеяла, да так ловко и быстро всё сделала, что никто потом и понять не мог, а что именно изменилось в старой квартире. И готовила сначала каждый день, и сама наряжалась, чтобы мужнин глаз усладить, и деньги зарабатывала, вязала и шила. Мастерицей она была не плохой, но до Янкиной мамы ей было далеко. Все вещи, выходящие из мачехиных рук, были какими-то блёклыми и словно поношенными. Не было в них жизни. Так тайком думала Янка и отчаянно хотела, чтобы мамина любимая швейная машинка (один единственный раз мама взбунтовалась и даже подняла на отца руку; это случилось однажды ранним утром, когда он хотел вынести из дома эту машинку, такую пощечину муженьку влепила, что он даже похмельем перестал маяться и потом с неделю еще смотрел на маму удивлённо-уважительно) сломалась, чтобы не служила она верой и правдой чужой тётке.

— Твой папаша, как гнилой лук из нашего «овощного», — однажды сказала Янке баба Фрося, которая любила сравнивать всех людей то с кошками, то с картошкой, то с ветром или снегом, а то и с луком. — Смотришь, вроде бы целый, порядочный лук, а начинаешь чистить, глядь, внутри всё порченное, вонючее. Вот такой у тебя отец. Трухлявое у него нутро. До поры до времени оно не проявлялось, зато сейчас видим его во всей красе. Мачеха-то как? Уже смирила гордыню?

Янка эти речи не совсем понимала, ясно было, что баба Фрося папу ругает, а вот при чём здесь лук и какая-то гордыня? Янка не знала, что ответить и просто рассказывала, как они живут:

— Таньку мне велено называть сестрой. Но она же мне никто, правильно?

— Конечно! Ладите? Не ссоритесь?

И снова Янка не знала, что сказать. «Сестра» оказалось злыдней, но злилась не на Янку или мать или отчима, а на саму жизнь и больше всего хотела показать всему миру, как он несправедливо с ней, Танькой, поступил, загнав её в эту семью. Ладят ли они с Янкой? Наверное. А как можно поругаться, если сестрица смотрит на тебя, как на пустое место, но не потому, что ты — это ты, а оттого, что все силы брошены на то, чтобы выбиться в люди и разговоры некогда разговаривать, да ещё и с такой тупой страхолюдиной, как Янка, которая ничем помочь не может. Всё это Янка поняла немного позже, а пока просто привыкла к тому, что Танька смотрит сквозь неё и обращается к Янке лишь тогда, когда ей что-то нужно.

— Не ссоримся, — врала Янка, не зная, как объяснить странные отношения с названной сестрой. А потом и вовсе умолкала, вспомнив, что баба Фрося хоть и любила маму, но язык у соседки без костей (так говорила мама) и всё, что сейчас скажет Янка, будет тут же известно всему двору, а потом и мачехе.

— Ну? — баба Фрося толкала Янку в бок. — Чего молчишь?

Янка пожимала плечами и убегала. Ей бы хотелось довериться бабе Фросе, но природное чутьё предостерегало, запирало рот на замок и делало Янку молчаливой букой, зверёнышем.

Глава 2

Как так получалось, что Янка не только росла без радости и света, но даже, вроде бы, ни в чем подобном и не нуждалась? Может быть из-за мамы, которую никто заменить не мог? Была бы она жива, Янка бы от неё не отошла ни на секунду. Вцепилась бы в родную руку и не отпускала бы, хоть что бы с Янкой делали! Так ей иногда думалось, и жизнь свою она часто представляла другой. Уехали бы они с мамой на её родину, ну и пусть там никого из родных и друзей нет, это не страшно. Главное, они были бы вместе, а пьяный отец, мачеха и сводная сестра — это всё морок, наваждение. На самом деле, ничего такого в Янкиной жизни нет. Так предпочитала думать Янка и жила в каком-то полусне. Вроде бы ходит девчонка в школу, домой на «парах» и «трояках» ездит, ничем не интересуется, шить, вязать не учится, уроки не делает, по дому не помогает, а болтается во дворе в компании таких же сомнительных личностей.

— Вот, что значит, без матери растёт! Говорили уж папаше, предостерегали! Как бы девчонка в подоле не принесла, а он что ответил? «На такую обезьяну,» — так и сказал, сволочь! Обезьяной родную кровиночку обозвал! «На такую обезьяну никто и не позарится!» Девчушка-то растёт страшненькой, и то верно! Но своя же! Да, что ему, подлецу! Мачеха ещё одного родит, совсем девчонку затуркают! Эх, пропащая душа! — шептались соседки, неодобрительно покачивая головами.

«Хорошо бы родила, может быть от меня бы отстала!» — думала Янка.

Мачеха не то, чтобы пыталась её воспитывать, но постоянно зудела, как противный комар, а уж в упрёках просто утопила. И не учится Янка как следует, и по дому не помогает, и шляется целыми днями по улице, и одежду рвёт, и... Претензий было много, но, что самое обидное, все они были справедливы. Уродилась Янка вот такой балдой, от которой ни прока, ни радости!

— Что ж ты на отца родного волком смотришь? Уууу, ремень по тебе плачет! — грозился пьяненький отец и слабо махал кулаком, прекрасно зная, что рука у Янки тяжёлая и лучше уж дочку не трогать. — Вымахала, дубина, ни к какому делу не пригодная! Кто тебя такую замуж возьмёт? Или думаешь, я тебя до пенсии кормить буду?

— Отвяжись! — огрызалась Янка, а отец, чьим языком уже владели демоны, не унимался:

— Бесполезная ты, такая же, как и твоя мамаша была! Все вы...

— Не смей так говорить! — Янка просыпалась лишь в эти редкие моменты, когда отец грязными словами марал память когда-то любимой женщины.

— Ударишь? Давай, бей родного папашку! Уууу, сволочи! Вторая такая же! — в мачеху летела грязная кружка. — Сыночка, роднулю родить не смогла! Потому и пью, Яночка! Сердце-то не выдерживает такого горя! — слёзы, как по команде начинали послушно скатываться по морщинистой, небритой физиономии, а Янкин гнев мгновенно утихал, на смену ему приходила брезгливость.

— Отстаньте вы от меня, — вяло отмахивалась Янка и уходила во двор, чтобы не слышать ещё и мачехиных причитаний, и её пьяного, противного голосочка.

Мачеха, как часто и бывает, не только не «вылечила» мужа, но и через несколько лет сама стала прикладываться к рюмашке. А что, она не человек, что ли? И жизнь у неё горькая! Сына не смогла родить, а родная дочка ушла жить к бабке, наговорив столько обидных слов, что их и повторить невозможно, лучше уж стереть их из памяти, утопить в дешёвом вине. Осталась только Янка — строптивая, безрукая балда, которую и за бутылкой послать страшно, обязательно ведь разобьёт!

Янка бутылки никогда не била, не настолько же она была криворука и криволапа. Но на выданные деньги вполне можно купить не портвейн, а бутылку лимонада и два пирожных. Пронести всё это богатство в тайник за гаражами и в кои-то веки полакомиться. Слишком поздно Янка поняла, что «бить» бутылки нужно было не часто, иначе случится то, что более мудрый и наученный жизнью человек мог бы с лёгкостью провидеть: Янку перестали посылать за выпивкой.

— Проку от тебя никакого! Не трожь тару! Сама сдам, на «три топора» наберётся, — так стала говорить мачеха. А отец бутылки не сдавал, говорил, не мужское это дело.

— А какое мужское? — усмехалась Янка.

— Деньги зарабатывать!

— А потом их пропивать?

— Ты как с отцом разговариваешь? Дрянь малолетняя! Кто тебя кормит и одевает?

— Кто? Ты, что ли?

— Да я... да ты... — отец синел, багровел и плевался грязными словечками, а Янка усмехалась. Нравилось ей выводить папашу из себя. И ведь не совсем он не прав: кое-как одевал и кормил. Кое-как... Одежду она донашивала за Танькой. Бабка — мать мачехи — была женщиной не особо доброй, но и не злобной. Сразу сказала Янке, чтобы много помощи она не ждала.

— Приходи иногда, поешь по-человечески. Из одёжи что-нибудь подберу, голышом ходить не будешь. Но ты знай: я тебе не родня и на меня сильно не надейся. Усекла? — честно и откровенно сказала Янке бабка.

— Усекла. Спасибо! — ответила Янка и старалась гостеприимством не злоупотреблять. В конце-то концов, у неё и гордость имеется! Всё же не бездомная, не беспризорная. Пусть отец и мачеха и пьют почти каждый вечер, но бывают же и в их жизнях просветление, то есть трезвые дни, когда мачеха борща может наварить, а отец то кран починит, то на шабашку сбегает, а потом притащит домой не только «звенящую» сумку, но и вкусный торт.

Редко это стало случаться, да ещё повадились алкаши родные пьянствовать не в своей квартире, где соседи лаются, а нашли себе дружка — владельца сгоревшего дома, куда и стали наведываться, где и гульбанили в своё удовольствие. Туда же и несли нехитрую закуску к обязательной выпивке: картошку и кильку в томатном соусе, почти забыв, что дома у них дочь и падчерица, ребёнок, за которого они в ответе.

И быть бы Янке вечно голодным, хилым заморышем, если бы не людская доброта, подачки, проклятая жалость, а также один случай. Как-то баба Фрося (она уже совсем старая стала, внучка грозилась к себе её забрать, но старуха упёрлась, желая помереть в своём доме, не завися ни от кого) попросила Янку сгонять в центр, в коопторг, чтобы купить дорогой колбаски к празднику, к Рождеству, которое, вроде бы, отмечать было не положено, но кто что скажет древней старухе? Янка за поручение ухватилась крепко, тем более, что щедрая соседка выдала Янке целый червонец, сказав, что всю сдачу она может оставить себе. Положив в сумку две палки умопомрачительно благоухающей колбасы, Янка побежала в Универсам, мечтая о булочке, сметане и молоке. «Может быть и на кусочек варёной колбаски что-то останется», — размечталась Янка и, глотая слюну, заметалась по большому магазину, высматривая, вынюхивая, высчитывая. Набрала товара в корзинку и пристроилась в очередь к кассе, уже предвкушая самый настоящий пир. Она так размечталась, что не сразу услышала, о чём говорит с кассиршей молодая женщина.

— Я же два рогалика брала? Куда второй делся?

— Девушка, мне откуда знать? Вот он один рогалик, я его пробила, вы чего от меня хотите? — кассирша деловито щелкала по кнопкам кассового аппарата, не интересуясь каким-то забытым рогаликом.

— Мама, это я его съела, — послышался испуганный шёпот, и Янка увидела, что около покупательницы стоит маленькая, растерянная девочка.

— Съела и на здоровье! Просто надо было немного подождать. Девушка, пробейте ещё один рогалик, дочка его уже съела, — наивно и глупо сказала покупательница, а у Янки перехватило дыхание.

Это что же получается? Можно приехать в этот прекрасный, главное, большой магазин самообслуживания, где никому до тебя нет дела, и спокойно съесть рогалик? Или даже два? Вот так просто? Бери и ешь? И никто ничего не заметит? Янка заплатила за булочки, сметану, молоко и маленький кусочек колбасы и, ещё не до конца осознав открывающиеся перспективы, поехала домой.

«Разбитые» бутылки Янку многому научили. А именно: нельзя постоянно жульничать, тогда обязательно поймают. А вот если бывать в Универсаме не очень часто, чтобы Янкина страшная личность никому не запомнилась и не примелькалась, то вполне можно позволить себе пусть и не полноценный обед, но вполне ощутимый в желудке перекус: рогалики, булочки и, возможно, даже молоко или ряженка. Главное, сделать очень голодный, целеустремленный и уверенный в себе вид. Главное, быть уверенной в своём праве! «Да, я ем прямо в магазине, потому как мучает меня зверский голод! Может быть у меня вообще диабет и если не эта булочка, я в кому свалюсь? (про эту страшную вещь, которая может настигнуть любого диабетика, Янка знала от всё той же бабы Фроси) Вот сейчас допью молоко и честно понесу бутылку к кассе и, как полагается, заплачу за всё съеденное!» — такие настойчивые мысли Янка транслировала своим целеустремлённым видом, спокойно поедая ромовую бабу, словно так и было положено.

То ли судьба была к Янке благосклонна, то ли Янкины мысли обладали гипнотизирующим эффектом, но никто и никогда не спросил, почему она с полупустой корзинкой неспешно прогуливается по магазину, поедая сладкую булочку. Позже Янка выяснила, что отдел со скучными трёхлитровыми банками с соком не пользовался особой популярностью и именно там можно было спокойно поставить корзинку и портфель на пол и насладиться кексом с молоком (пустую бутылку Янка запихивала в портфель и позже сдавала). Или рогаликом с плавленым сырком. Было ли стыдно Янке? Считала ли она себя воровкой? Нет (или она всего лишь так думала? так себя уговорила?). Воровство — это вытащить кошелёк у прохожего или вытрусить мелочь из чужих карманов в школьной раздевалке. За это по голове не погладят, напротив, отведут, куда следует, жизнь изувечат окончательно. Да и не хорошо брать чужое, это Янка знала точно. Была откуда-то в её душе эта уверенность, не позволявшая ей даже стоять на стрёме, не говоря уже о непосредственном участии в особых операциях дворовой компании, грозивших приводом в детскую комнату милиции. Но еда! Когда человек голоден, как можно его наказывать за то, что он всего лишь взял булочку и молоко? Ведь в школьной столовой можно бесплатно брать хлеб? Какая же разница? Но одним хлебом не насытишься. Нет, можно конечно набить им брюхо и бурчать оно не будет, но и сладкого, и вкусного хочется! Куда денешься от этих желаний? Вот и приходится ехать в Универсам.

Этот нехитрый, отчаянный и противозаконный Янкин промысел и позволил ей то ли жить, то ли всего лишь выживать, ведь дома, как уже было сказано, еды почти не было. Закуска, как известно, градус крадёт, поэтому все помыслы отца и мачехи были направлены именно на бутылку портвейна, да не благородного, не настоящего, а качества сомнительного, названия забавного — «три топора», а уж на банку дешёвых рыбных консервов и буханку хлеба всегда можно наскрести. Мачеха, конечно, иногда вспоминала, что кроме родной дочери, счастливо жившей у бабки, у неё имеется и падчерица, за которую пока что родители в ответе. В такие редкие дни мачеха плакала фальшивыми слезами и обещала исправиться, но проходил час, другой, и неумолимая зависимость заставляла когда-то приличную мать и жену брести на улицу в поисках сомнительного «лекарства» от головной боли, плохого настроения, тошноты и... самой жизни. Отец же про Янку и думать забыл. Большая девка, сама о себе может позаботиться! Жрать хочет? Так пусть идёт полы моет! Какие проблемы? Не хочет ручки пачкать? Ну спереть можно что-нибудь! А попадётся, так в казённом учреждении и накормят, и напоят, и одежду дадут! И снова никаких проблем! Так, под одобрительные вопли собутыльников, рассуждал Янкин отец.

Как уже было сказано, жизнь у Янки была сонная, не осознанная. Школа (Янка не захотела идти в училище (ни к ремеслу, ни к труду склонности у девчонки не было), потому переползла в девятый класс, несмотря на явное нежелание учителей ещё два года лицезреть её глупую физиономию), вечно пьяные отец и мачеха, сводная сестра Танька, безразличная и целеустремлённая, подачки от Танькиной бабки, подачки от бабы Фроси и соседок (редки становились эти подачки, Янка не желала становится благодарной, покорной сиротинушкой и хамила всем подряд, не думая о своей упущенной выгоде), гоп-компания, в которой Янку считали своим парнем, с которым можно покурить и посквернословить, а потому даже не думали приударять за ней — вот и вся Янкина жизнь. Как бы она, жизнь, дальше поступила с Янкой? Какие оплеухи готовила этой неумехе с руками растущими не из правильного места? Девчонке, у которой не выявлялось ни единого таланта, ни единого увлечения? Страшной Янке, у которой в душе пусто и лишь одна обида разгуливает туда-сюда и злобно скалится на любого, пытающегося в эту душу заглянуть? К краю какой пропасти подошла бы Янка, если бы не случай?

Тот судьбоносный, зимний день был самым обычным. Янка (она делала вид, что училась уже в десятом классе) отсидела положенные шесть уроков и уже предвкушала сытный обед в Универсаме, когда в класс влетела противная историчка-истеричка и завопила:

— Никуда не расходимся! Сейчас у вас лекция по мировой художественной культуре. Я вас всех вчера предупреждала! Ну-ка, быстро встали и поприветствовали нашу гостью! Инесса Васильевна, прошу вас!

В класс медленно вошла каракатица, так Янка сразу назвала эту странную тётку-уродину. Была она маленькой, словно карлица, а одна нога её была короче другой, потому ковыляла тётка, опираясь на солидную трость, смешно выписывая загогулины отвисшим задом. Янка хихикнула и сначала даже не поняла, почему все девчонки класса вдруг тоскливо вздохнули. Присмотрелась к нежданной гостье и тоже не смогла подавить завистливый то ли выдох, то ли стон. Эта убогая тётка щеголяла в шикарнейшей дублёнке неожиданного, тёмно-зелёного цвета. Рукава и вороник были оторочены каким-то лохматым мехом (натуральным, какие могут быть сомнения!), что делало эту вещь похожей на барскую шубу с какой-нибудь старинной картины. Каракатица (кроме дублёнки, по которой уже мысленно рыдал завистливыми слезами весь женский коллектив класса, обладала и другими ценностями: в руке держала большую кожаную сумку, тоже явно не дешёвую и импортную, а свои изуродованные ноги запихнула в финские сапоги белой кожи), не обращая внимания на взволнованный и недовольный гомон, спокойно сказала:

— Здравствуйте, мальчики и девочки!

Класс дружно загоготал нарочитым басом, а каракатица, словно не сказала ничего такого странного, спокойно сняла дублёнку, и все девчонки застонали, не в силах сдержать эмоции. Под тёплым, зелёным чудом находилось платье настолько красивое, что Янка не поверила своим глазам. Шифоновое, тонкое, с пышными рукавами и элегантным бантом. Оно было нежного, персикового цвета, разбавленного сполохами зелени и синими крапушками. В такие наряды маленькие девочки на своих рисунках «наряжают» сказочных принцесс, наивно и не осознанно подражая дикарям, загодя рисовавшим на скалах сцены удачной охоты. Девочки, прислушиваясь к убеждениям древней крови, отчаянно верят: вот изображу красивейшее платье и когда-нибудь у меня тоже будет такое!

Янка разозлилась и удивилась. Первое чувство было легко объяснимо: какое право имеет эта страшила носить такие вещи? Она их не достойна! Янка считала, что лишь красивым людям улыбается мир и бросает к их ногам всяческие дары, как материальные, так и тончайшие, осязаемые лишь душой, вроде любви и счастья. А таким как Янка, как эта каракатица, остаются объедки, и это правильно, потому как страхолюдинам солнце светит тускло и без всякого интереса. Мир принадлежит красивым людям, они здоровы, талантливы и успешны! Так думала Янка и понимала: не родись она такой страшилой, мама не умерла бы так рано, ведь она словно приняла на себя грех «некрасивости» дочери и понесла за него наказание.

Удивилась же Янка тому, что всё в одежде страшилы было так, как надо. Янка и сама не подозревала, что унаследовала от мамы уникальный дар — понимание, что и как нужно носить. Для себя Янка свои чувства объясняла просто: можно одеться абы как, а можно так, как надо. В чём именно заключается это «надо» Янка снова не смогла бы рассказать. Просто чувствовала, к примеру, что к пёстрому, чёрно-фиолето-жёлтому Танькиному свитеру идеально бы подошли короткие белые бусы «под жемчуг» (о чём она сводной сестре и сказала, но была высмеяна и унижена). Таких примеров было множество. Янка не смотрела на одежду, она видела образ и сразу понимала, правильный он или нет. Странно, что это полезное чувство Янка не могла применить к себе, и вся её одежда висела на девчонке бесформенным мешком. Себя Янка не видела, она ведь не была достойна красоты, уродина такая!

Так почему же эта каракатица так уверена в себе и так дорого одета? Янка уставилась на нежданную гостью, пытаясь в чертах её лица отыскать ответ на этот вопрос. «Художественная» тётка была не то, чтобы не красива. Обыкновенна. Накрашена странно: стрелки на глазах по моде шестидесятых, кричащие изумрудные тени, а губная помада — бледная, тусклая. Волосы какие-то прилизанные, приставшие к черепу. Иссиня-чёрные, наверняка она их красила, седину замазывала. И, с одной стороны, хотелось от этой каракатицы отвернуться и забыть о её облике, но с другой, было в ней что-то манящее, притягивавшее взгляд, правильное. Так Янка и пялилась на незнакомку, то ли желая бросить в неё грубое слово и спросить, как она смеет поганить своим омерзительным телом шикарную одежду, то ли... Янка и сама не понимала, что она могла бы сказать или сделать.

— Инесса Васильевна преподаёт всемирную историю искусств в нашем институте иностранных языков, и сегодня она согласилась прочесть вам краткую лекцию. А ну, тихо! Сели и закрыли рты!

— Нууу, мы домой хотииим!

— Смирнов, умолкни, дневник на стол! Инесса Васильевна, мы вас внимательно слушаем!

«Художественная» тётка безразлично посмотрела в никуда (таким показался Янке её взгляд), ткнула тростью в отличника Павлова, сидевшего за первой партой и приказала:

— Ты, мальчик! Натяни экран, а ты, — трость упёрлась в противного задохлика Киреева, — поставь проектор вон туда. По моему сигналу будешь нажимать кнопку. Сумеешь?

Класс зашелся смехом, предчувствуя развлечение и хаос, не зря же историчка-истеричка с важным видом выскользнула в коридор.

— Как вы наверняка знаете, ещё первобытные люди пытались запечатлеть видимый ими мир, — начала нудеть Инесса каракатица, после того, как всё устроилось, и на экране появились наскальные рисунки из учебника истории. А класс загудел: кто тихонько переговаривался, кто играл в морской бой, кто решил не тратить время зря и написать черновик заданного сочинения. Янка же зевнула и положила голову на парту. Вполне можно и подремать, а то есть страшно хочется. Хоть бы рогалики в Универсаме остались. Принесла же нелегкая эту каракатицу! Зачем им всем какая-то лекция? Кому нужно это искусство? Картинки малюют те, у кого пузо набито и больше делать нечего, так подумала Янка и задремала.

— Джотто!

Короткое, хлёсткое имя разбудило Янку. Ещё бы, Каракатица чуть ли не выкрикнула его.

— Джотто! «Оплакивание Христа».

Снова словно удар хлыста, резкий, болезненный! Янка (сердце отчаянно колотится) уставилась на экран и ахнула. Там была изображена она, вернее, её боль, её переживания! Янка чувствовала, как с этого блёклого, плохонького изображения текут скорбь и ужас, осознание непоправимого горя, кошмар, ставший реальностью. Именно так она, Янка, переживала мамину смерть.

— Джотто ди Бондоне, — сказала Каракатица.

Ди Бондоне было сахарным сиропом, обволакивающим хлёсткое Джотто, но оно не справлялось с именем, и картины — старые, ветхие, били в самую больную точку, не оставляя ни малейшей надежды. Слайды сменяли друг друга, и Янка не успевала насладится картинами, впитать в себя их радость и скорбь, их предательство и верность. «Джотто ди Бондоне, Джотто ди Бондоне», — повторяла про себя Янка, страшась, что она может забыть это удивительное имя. Потерять художника, который давным-давно сумел нарисовать, так верно сумел нарисовать её, Янкины боль и отчаяние. «Джотто ди Бондоне!» — гремело в Янкиной голове, а глаза туманили слёзы. «Как бы запомнить, как бы не забыть это имя!» — думала Янка, не догадываясь записать его. Она не слушала Каракатицу, даже злилась на эту Инессу. Зачем рассказывать о ком-то ещё, если есть вот этот Джотто и его фрески. Какое чудесное слово! Фрески! Ясное, лёгкое, воздушное! А Каракатица всё вещает и вещает, безразличная к шуму и хаосу, словно ей абсолютно безразлично, что никто не смотрит на экран, что по классу летают записки и шарики жёванной бумаги, что несколько человек встали и ушли, даже не спросив разрешения.

«Странная какая тётка!» — подумала Янка, и ей стало немного жаль эту Инессу Каракатицу.

Глава 3

Наконец-то прозвенел звонок, и класс, не благодаря и не прощаясь, повалил в коридор, а Инесса Васильевна спокойно, вроде бы не обращая ни на кого внимания, стала собираться, исподлобья посматривая на Янку, до сих пор сидевшую за своей самой последней партой.

— Как тебя зовут, девочка?

— А вам какое дело? — почему-то разозлилась Янка, схватила портфель и хотела удрать, но Каракатица перегородила проход тростью, как шлагбаумом.

— Раз спрашиваю, значит есть дело.

Янка отпихнула трость, но Каракатица тут же ловко стукнула ею по Янкиной ноге. Весьма ощутимо.

— Вы что делаете?

— Стой смирно и отвечай как тебя зовут!

— Ну, Янка.

— Нуянка, — усмехнулась Каракатица. — Я проголодалась, проводи меня до столовой. Там не сильно травят? Есть что-нибудь съедобное?

— У нас вкусно готовят, — обиделась Янка. — Я вам расскажу, как дойти.

— Я сказала, проводи меня. Что непонятного? Ты же не идиотка вроде бы?

— Можно и повежливее разговаривать.

— С тобой? Вот ещё! Много чести! Я вообще человек не вежливый!

— А ещё культуру какую-то преподаёте! А сами-то, сами...

— Забавная ты, Нуянка, — усмехнулась Каракатица, велела Янке взять её сумку и наконец-то идти в столовую.

— Ну рассказывай, что тут у вас вкусного?

Янка, с тоской глядя на столовские деликатесы, пыталась усмирить рёв голодного желудка.

— Гречку у нас всегда интересно делают, с луком и морковкой, котлеты из мяса, хлеба в них мало. Борщ возьмите обязательно, а к нему и сметаны побольше, — тихо советовала Янка, а сама не могла дождаться, когда Каракатица отпустит её на свободу, чтобы скорее мчаться в Универсам и хоть что-нибудь съесть.

— Угу, поняла. Компот тебе взять? И булочку?

— Что?

— Ну, как положено: первое, второе и компот с булочкой. Как в детском саду или санатории.

Янка сконфузилась и помотала головой.

— Нет, спасибо. Я не...

— Не голодна? Не ври! Девушка, нам обед на двоих. Красавчики официанты у вас водятся? — подмигнула Каракатица кассирше и так очаровательно улыбнулась, что Янка от изумления некрасиво раззявила рот, слишком уж силён контраст был: от откровенного хамства к липкому подхалимажу. — Милая моя, посоветуйте, что сегодня особенно удалось вашему шефу? — не унималась Инесса, а Янка увидела, что кассирша не только подыгрывает Каракатице, но и подаёт какие-то знаки тёткам на раздаче.

Инесса расплатилась, сдачу не взяла, сказав, что очаровательной даме обязательно нужно оставить чаевые (кассирша расцвела как маков цвет), велела Янке взять поднос с тарелками и уселась на жёсткий стул так важно, словно это был трон.

— Ну, посмотрим, чем тут детство кормят, — Инесса протёрла ложку носовым платком и попробовала борщ. — Ты права, весьма недурно, не домашний, конечно, но мясо всё не спёрли, деточкам что-то да оставили.

Янка смотрела на Каракатицу во все глаза. Актриса она, что ли? То хамит, то любезничает, да так искренне, что не понятно, какая она на самом деле.

— Что ты на меня уставилась? Ешь, а то остынет, — приказала Инесса, и Янка накинулась на еду.

Пир, настоящий пир. Вот, что это было! Янка торопилась, чавкала, брызги борща, а потом и подливки летели во все стороны, и Инесса, брезгливо поморщившись, отодвинулась на самый край стола. Янка, поглощённая едой, этого не заметила.

— Спасибо! Это было так вкусно!

— Доешь мои котлеты, будь добра. Я не хочу, — Инесса сморщила физиономию и оттолкнула от себя тарелку. — Или сделаем лучше. Забери это домой, а то сейчас объешься. — Каракатица, не дожидаясь Янкиного ответа, вытащила из сумки пакет, сгребла туда гречку и котлеты и вручила Янке. — Сейчас, конечно же, хорошо бы выпить кофе, но, боюсь, здесь ничего приличного не подают, — надменно продолжила Инесса, а Янка, разморённая и сытая лишь согласно икнула.

Инесса задумчиво, в упор, можно сказать неприлично рассматривала Янку, подмечая абсолютно все детали её внешности и, казалось, напряжённо думала.

— Вот что, — наконец сказала Каракатица. — По понедельникам у меня факультатив, читаю балбесам-первокурсникам лекции. Приходи. Начало в пять. Где институт знаешь? Рядом с Универсамом.

Инесса, конечно же, не поняла, почему Янка вдруг встрепенулась и страшно покраснела. А Янка испугалась. Вдруг Каракатица откуда-то знает её тайну и сейчас просто дразнится. Или даже угрожает? Нет, глупости. Откуда ей знать! А институт ведь действительно там находится, это всем в городе известно.

— Приходи, — настойчиво повторила Инесса. — Большой лекционный зал на втором этаже. Спросишь у вахтёра как пройти.

— А меня пустят? — спросила Янка, абсолютно не собираясь куда-то там идти. Вот ещё! И студенты засмеют Янку, и чувствовать она себя будет не в своей тарелке. Нет! Лучше уж пойти в школьную библиотеку и спросить книжку про этого Джотто, уже спокойно посмотреть его фрески и немного поплакать, вспоминая маму.

— Пустят, у нас проходной двор, — недовольно буркнула Инесса и, потеряв к Янке всякий интерес, надела свою шикарную дублёнку и уковыляла, даже не попрощавшись.

Янка быстро допила компот, к которому Каракатица не прикоснулась, схватила не тронутую булочку и пакет с гречкой и котлетами, запихнула добычу в портфель и, сытая и почти счастливая, пошла домой.

Что было бы с Янкой, если бы она проигнорировала протянутую Судьбой руку? Глупый вопрос, нелепый. Кто знает на него ответ? Возможно, Судьба снова бы смилостивилась и дала Янке ещё один шанс, а, возможно, отвернулась бы, чтобы уже никогда не помогать этой строптивой девчонке.

Янка и сама не догадывалась, какой подарок эта самая Судьба сделала ей в понедельник, напоив отца и мачеху до состояния агрессивно-плаксивого, в котором отец имел обыкновение сначала оплакивать свою «пропащую жизню», чуть позже драться, а потом ныть и жаловаться, что Янка его побила, а мачеха в это время орала так, что соседи вызывали милицию. Всё заканчивалось плохо, скандально. Поэтому Янка, не собиравшаяся тащиться в страшный институт, быстро своё решение изменила (лучше уж поскучать в тепле, чем болтаться по улицами), облазила прихожую и кухню в поисках закатившейся мелочи, нашла под валявшейся на полу папашиной курткой десять копеек (на трамвай туда и обратно хватит) и побежала на остановку.

«Главное, вести себя уверенно, как будто бы я имею право здесь находиться! Совсем так, как я делаю в Универсаме!» — мудро подумала Янка и, сделав вид целеустремлённый, деловой и спешащий, пробежала мимо вахтёра (внутри все Янкины внутренности трепетали от страха, что её сейчас остановят и с позором выгонят вон), быстро осмотрелась, увидела лестницу, взбежала на второй этаж и, переведя дух, стала искать этот самый Большой лекционный зал, откуда её уж точно не выгонят. Инесса ведь обещала.

Янка пришла рано, устроилась в самом последнем ряду и перевела дух. Старое, измученное кресло с откидывающимся сиденьем (как в кинотеатре) было не сказать, чтобы очень удобно, но подремать позволяло, что Янка и сделала и заснула так крепко, что не слышала, как в зал заходили студенты, как они смеялись и разговаривали, как спорили и жаловались на вредных преподавателей. Разбудил Янку знакомый голос:

— Здравствуйте, мальчики и девочки! — спокойно поздоровалась Инесса Каракатица и, не обращая внимания на гул голосов (Янка с изумлением обнаружила, что студенты вели себя не намного лучше её одноклассников), начала рассказывать о каких-то там импрессионистах.

Янка немного послушала, быстро устала от обилия незнакомых имён и странных слов и снова задремала, дивясь самой себе: какого чёрта она приехала сюда? Можно было смотаться к Танькиной бабушке (может быть вредная Танька стребовала себе обновку, а старьё ждёт Янку?) или же навестить бабу Фросю и спросить, не надо ли чего купить или куда сбегать (и получить за помощь ужин или даже рубль). Всё было бы лучше, чем слушать мерный, скучный голос. Можно было бы, конечно, уйти, но вдруг заметят, обратят внимание. Нет, придётся дождаться конца этой скукоты, да и в тепле хорошо.

Янка очнулась от дрёмы и от нечего делать сначала рассмотрела Инессу (на ней сегодня была красивая вязаная кофточка и черная, расклешённая юбка), потом затылки студентов, то есть студенток (в педагогическом институте иностранных языков мужской пол был в отчаянном дефиците), и в последнюю очередь стены, на которых висели портреты важных бородатых дядек — то ли учёных, то ли писателей, кто ж их разберёт («Надо же, здесь учатся одни девки, а на стены попадают сплошь деды», — подумала Янка).

Тем временем нудная лекция подошла к концу, но студентки не спешили убегать, они почему-то смолкли и словно чего-то ждали.

— Как я и обещала, тем, кто добросовестно посещал мои лекции, я выдаю пригласительные билеты на концерт Мишеля свет нашего Николаевича Короткофф, — важно сказала Инесса, а зал нетерпеливо зашушукался. — Билетов всего десять, но вы не переживайте, всем хватит, так как вы меня своим присутствием отказались баловать.

— Ну, Инесса Васильевнааа, — застонали студентки.

— Без «ну», пожалуйста. Кроме того, институтское кафе не может вместить в себя всех желающим. Итак, завтра на концерт идут следующие личности. Личности, не забудьте взять с собой кошелёк, ибо кофе, пирожные и ликёры (о, как же я проболталась, это ведь контрабанда!) даром вам никто не выдаст.

Инесса называла фамилию прилежной студентки, и по залу прокатывался завистливый вопль, а Янка дивилась. Подумаешь, концерт какой-то, что это они все так волнуются?

Инесса назвала десятую фамилию, но когда студентки начали вставать с мест, крикнула, что есть ещё один билет.

— Надо же, вы как дрессированные мыши! Одно слово и тишина могильная в зале! — съехидничала Инесса и добавила:

— Впрочем, я зря вас задержала. Этот билет достаётся одной весьма впечатлительной особе. Нуянка, иди-ка сюда!

Янка от неожиданности вскочила, кресло громко скрипнуло, и все студентки обернулись и озадаченно уставились на незнакомую счастливицу.

— Я? — глупо спросила Янка.

— Ты. Иди сюда и возьми пригласительный.

Янка шла по проходу и понимала: вот так шли на казнь мученики. Сквозь строй завистливых, недоброжелательных глаз. Сквозь строй шипения и почти плевков.

— Так нечестно! Она не с нашего факультета! Откуда она вообще взялась? — завопили лишённые билетов девицы, но Инесса шикнула на них.

— Не ваше дело! Раз я сберегла один билет для этой Нуянки, значит, она его достойна. А вам на лекции ходить надо было, поняли?

Инесса вручила Янке клочок бумажки и махнула рукой, мол, иди откуда пришла. Янка, чувствую себя абсолютной идиоткой, послушно пошла к своему креслу и тут услышала:

— Эй, постой! Продай мне этот пригласительный. Рубль. Годится?

Янка обернулась и увидела взволнованную, покрасневшую девчонку с кошельком в руке.

— Ну? Договорились?

— Рубль? Да ты сдурела, Спиридонова! Даю трёшку, — ещё одна девчонка подскочила к Янке.

— Поднимаю ставку. Пять рублей!

Янка попятилась. Вот сумасшедшие! Она обрадовалась халявному рублю и совсем было собралась отдать не нужный ей пригласительный, но теперь, видя эти жаждущие физиономии, смекнула: «Что-то в этом кроется выгодное, интересное! Не зря же они готовы у меня эту бумажку чуть ли не силой отнять!»

— Нет! — твёрдо отказала всем Янка и спрятала билет в карман.

— И правильно! — Инесса протолкалась сквозь толпу девчонок, вручила Янке свою сумку и приказала проводить её.

— Концерт завтра в семь. Мишка Коротков — декан французского факультета, поёт как бог, пару раз в семестр балует нас, грешных, своим ангельским тенором. Услада для ушей, это я тебе точно говорю. Не придёшь, будешь потом эти самые неуслаждённые уши себе отгрызать.

Янка хихикнула и, сделав над собой усилие, честно призналась:

— Только у меня нет денег на кофе. Там можно будет просто посидеть?

— Можно. Подожду тебя в вестибюле до без пяти минут начало. Опоздаешь, будешь за самым неудобным столиком сидеть. Ну, до завтра!

— Инесса Васильевна! — Янка набралась смелости и спросила:

— А почему вы мне пригласительный дали? Да ещё и при всех?

— Чтобы эти балбесины хоть иногда на мои лекции ходили, чтобы разозлились на себя! Всё думали, что увечная тётка шутит и в любом случае они все строем пойдут слушать Мишку. Как бы не так!

— Но вы сами сказали, что кафе...

— Всё, ты мне надоела! Прощай, то есть увидимся завтра! — Каракатица выхватила из Янкиной руки свою сумку и поковыляла к стоянке такси.

— Вот странная тётка! — прошептала Янка и побрела на трамвайную остановку.

Глава 4

На концерт, начинающийся в семь, Янка явилась ровно в шесть вечера. Нашла в вестибюле тёмный уголок, и, грызя ногти от нетерпения и нервов, принялась ждать, заодно с интересом присматриваясь к институтской жизни, которая к вечеру уже не бурлила, а тихонько пузырилась. Уходили домой задержавшиеся на работе преподаватели (к Янкиному удивлению не все они были властными и уверенными в себе, как Инесса, были и серые мышки. «Наверное, это секретарши какие-нибудь, а то и уборщицы», — подумала Янка), нетерпеливо выбегали на волю засидевшиеся в читальном зале студентки, и здание института дремало, готовясь к тихой, одинокой ночи, которую сменит бурный, громкий день.

Инесса явилась без десяти семь, и радостная, смущённая Янка тут же подбежала к ней.

— Я здесь, я пришла! Здравствуйте!

— Привет! — недовольна буркнула Инесса, словно не она сама пригласила Янку. — Пошли, скоро начнётся.

— Давайте я вашу сумку понесу, — Янка изо всех сил старалась быть полезной. А как иначе отплатить за доброту и щедрость этой незнакомой тётке?

Инесса молча отдала Янке сумку (она была совсем лёгкой) и направилась к небольшому кафе, ютившемуся тут же, в вестибюле. Янка, конечно же, уже его приметила и, затаив завистливое дыхание, наблюдала, как туда торопятся разряженные в пух и прах девицы.

— Ваши студентки уже пришли, такие нарядные! — зачем-то сказала Янка и тихонько вздохнула. Хоть бы на неё саму никто внимания не обращал, очень уж неправильно, страшно она одета.

— Ещё бы они не пришли! — фыркнула Инесса и обидно добавила, как будто бы именно Янка еле ковыляла, а не она сама. — Давай, шевелись, я устала, сесть хочу. — Сюда. Устраивайся.

Столик, на котором стояла табличка «занято» располагался в центре небольшого помещения, в котором уже была устроена импровизированная эстрада, то есть стоял высокий стул, маленький столик с магнитофоном и графином с водой.

— Мишка уже здесь, наверняка ликёром глотку полощет! Вот сладкоежка! — усмехнулась Инесса, плюхнулась на стул и Янке велела сесть и не мозолить людям глаза. — Чай нынче не подают. Кофе любишь?

— У меня нет...

— Кофе любишь или нет? Здесь, вроде бы, и молоко можно добыть, но противное, кипячёное, как по мне, так гадость редкостная. Соглашайся на кофе.

— Да я...

— Всё, кофе и пирожные, ликёром тебя не угощаю, мала ещё, — Инесса махнула кому-то рукой, вытащила из сумки носовой платок, брезгливо протёрла стол и наконец-то слегка угомонилась. — Видишь ли, любая пакость имеет свои преимущества. Мне вот, кривоножке, заказ принесут, даже не фыркая, жалко им калеку, хотя вообще-то здесь официантов нет, самому нужно к стойке идти, — усмехнулась Инесса, а Янка снова поразилась, как эта Каракатица нисколько не смущается своим положением! Не прячется, не стыдится! И одета снова красиво и «правильно», это сразу острый Янкин глаз подметил (тёмно-синее вязанное платье с красивыми, необычными рукавами, толстая золотая цепочка, кольца с диковинными камнями, браслеты, всё те же дублёнка, сапоги и сумка), и ведёт себя так, словно весь мир ей должен! Загадочная тётка!

Янка поёрзала на стуле и уже совсем было собралась спросить, как так получилось, что Инесса охромела (надо же разговор поддержать, да и интересно!), но тут к их столику подошёл мужчина. Да какой мужчина! Янка думала, в обморок упадёт от такой красоты, такая же только в кино бывает или на фотографиях в импортных журналах мод (у Таньки был один, сестрица разок даже разрешила Янке полюбоваться на шикарную жизнь)!

— Привет, Инночка! Это кто с тобой? Твоя протеже? Та самая Нуянка? Планы на вечер в силе? — красавец многозначительно и игриво подмигнул Каракатице, а Янка чуть со стула не свалилась от изумления. Что всё это значит?

— В силе, в силе, привет, Мишаня! — Инесса картинно протянула ему руку для поцелуя, а красавец, ни секунды не раздумывая, склонился и послушно её поцеловал. — Ликёром баловался, негодный мальчишка? Без меня?

Янка глазам не верила. Эта страшила, эта калека снова преобразилась. Глаза её блестели, лицо сияло и веяло от Инессы таким очарованием, что хотелось не только поклясться ей в вечной любви, но и бросить к её ногам абсолютно всё, включая душу.

— Совсем капельку! Для глубины голоса, исключительно для неё! — ответил Мишаня, подмигнул ошарашенной Янке и вдруг громко, на всё кафе, сказал:

— Начнём, пожалуй! Все готовы?

И все замерли.

Голос у Михаила Николаевича Короткова был чарующим, бархатным, обволакивающим сердца томной негой, обещая любовь, страсть и вечное наслаждение. Пел Михаил Николаевич русские и французские песни, Янке абсолютно не знакомые. Только одну она вроде бы слышала. Слова там были забавные: «О, шанзелизе!» Почти шимпанзе, но наверняка не об обезьяне поётся в такой невероятной песне! А дальше «парапапапам» и снова «оооо, шанзелизе!» дальше ещё непонятнее и ещё красивее. Янка так заслушалась, что не заметила, как кто-то поставил на столик кофе и тарелочку с пирожными, а Инесса, внимательно смотрит на Янку и снова словно решает сложную задачу.

— Нравится? — спросила Инесса, когда Мишаня объявил перерыв и вышел покурить.

— Да! — прошептала Янка, не понимая, на каком сейчас она свете. — Очень!

— Не сомневалась. Кофе твой остыл. Заказать свежий?

— Что? Нет, спасибо! Я не хочу, — смутилась Янка.

— Глупости! Пей и пирожные ешь, все тебе, я такие не люблю.

Янка неуклюже взяла крошечную чашечку и робко отхлебнула кофе.

— Я никогда такое не пила, думала, его только в кино варят, не по-настоящему.

— Такой.

— Что?

— Кофе мужского рода. Никогда такого не пила, вот как надо было сказать. Бесит меня эта ошибка!

Янка лишь робко улыбнулась. Лается Инесса, да и ладно! Лишь бы не разозлилась и не прогнала! Это ведь самый настоящий рай! Вот, оказывается, как можно жить! Янка осмотрелась и словно прозрела, словно проснулась. Ей захотелось плакать, нет, рыдать и крушить всё вокруг себя! Почему она, Янка, живёт не так? Чем она хуже этих девиц, этой Инессы? Почему у неё такая горькая судьба? Сама того не осознавая, последний вопрос она выпалила, глядя в пустую чашку.

— У тебя горькая судьба? — картинно удивилась Инесса. — Не примеряй на себя лохмотья мученицы, Яна. Тебе и не снилось, какие испытания могут свалиться на голову и что может выдержать человек. У тебя же просто был неудачный старт. А судить будут по финишу. Так вот тебе до него ещё очень далеко. И всё может...

— Продолжаем? — весьма некстати прозвучал голос бодрого Мишани, а Янка, взволнованная и разочарованная, чуть не расплакалась. Что хотела сказать Инесса?

Но плакать и переживать было не ко времени. Янка пообещала себе, что этим она займётся ночью, когда будет лежать в кровати и заново переживать этот удивительный вечер. Вот тогда и реветь можно и судьбу клясть, а пока...

Янка закрыла глаза и позволила чарующему голосу вести её душу туда, куда ему будет угодно. Ей показалось, что песен было спето совсем немного, поэтому когда музыка вдруг смолкла, а уставший Михаил Николаевич поблагодарил всех слушателей за прекрасный вечер, Янкино сердце чуть ли не разорвалось от разочарования. Как? Это всё? Ей не хотелось в это верить, поэтому Янка глупо и отчаянно сидела за столиком, не обращая внимания на шум, восхищенные ахи и стук стульев. Кафе быстро опустело и лишь Янка и Инесса чего-то ждали.

— Теперь Мишка нас порадует только в конце весны. Расстроена? — Инесса улыбнулась.

— Да, — искренне ответила Янка и тут же спросила:

— Можно я буду к вам на лекции приходить? Пожалуйста!

Инесса лишь кивнула, про себя подумав, что в девчонке она не ошиблась. Будет из неё толк, жалеть себя прекратит и будет!

— Мы тебя подвезём, поздно уже, да и кофе ты нахлесталась, ещё в драку с кем-нибудь ввяжешься, — пошутила Инесса и тяжело встала со стула.

Янка не успела спросить, кто это «мы» и как Инесса водит машину с такой покалеченной ногой, как Михаил Николаевич, румяный и довольный, подскочил к их столику и спросил, готова ли Инесса к шампанскому, конфетам и прочим глупостям.

— А как же! Янку только домой подкинем, — подмигнула Мишане Инесса и поковыляла к выходу.

Янка стояла соляным столбом, не веря собственным глазам и ушам. Эти двое... Они женаты? Так получается? Красавец и чудовище? Как такое возможно?

— Ты идёшь? Без тебя уедем.

— Иду, иду!

***

— А почему вы хромаете?

— Короткая и поучительная история. Ты точно хочешь её услышать?

— Точно! Зачем бы я тогда спрашивала?

Янка и Инесса сидели в пустой аудитории (на лекцию явились три студентки и Инесса, вспылив, отправила их восвояси, сказав, что завтра же всерьёз поговорит с деканом их факультета), пили кофе из термоса и ели бутерброды (Инесса оказалась наблюдательной, запасливой, заботливой, понимающей и очень умной тёткой).

— От жены любовника убегала. Упала, покалечилась. Всё.

— Нет! Не может быть! Я думала, что...

— Родовая травма или же несчастный случай, бедная девочка, вся жизнь искалечена. Так?

— Да, — Янке почему-то стало немного стыдно.

— Эх, детка, жизнь намного проще и сложнее одновременно. А на твой вопрос я ответила. Можешь думать о следующем.

— Нет, расскажите подробнее! Это же...

— Интересно? Как в кино или цирке? Я тебе клоун, что ли? — разозлилась Инесса.

— Нет, что вы. Просто... — Янка умолкла, боясь продолжать. Вдруг Инесса совсем озлится и выгонит?

— Ладно, расскажу. Тем летом я только закончила Институт живописи в Ленинграде, сюда приехала в гости к подруге, мы вместе учились, думала отдохнуть немного, может быть поработать, природа-то здесь необыкновенная, а потом уже точно решить, как жить дальше (были у меня планы, конечно же). И вот однажды вечером пошли мы с подружкой в ресторан, захотелось нам потанцевать и себя показать этой протухшей провинции. И вот там-то я и познакомилась со своей Судьбой, вернее, с её гонцом. Звали его Павлом, был он импозантен, красив (меня, как художника, всегда привлекали крайности: либо красота, либо уродство), пел комплименты аки соловей, очаровал меня одним движением брови, и в конце вечера я с радостью поехала к нему домой, понимая, что это будет лишь мимолётная связь, приятная и ни к чему не обязывающая. Самое-то забавное, что пострадала я ни за что. До дела дело не дошло. Мы лишь успели выпить бутылку шампанского (а так как до этого я уже довольно много употребила вина, развезло меня отчаянно), я начала раздеваться и тут, как в плохой мелодраме, раздался звонок в дверь. «Жена!» — зашипел мой незадачливый кавалер. Была бы я трезва, я бы наверное просто встретилась с «противником» лицом к лицу, объяснила бы всё и оставила супругов разбираться друг с дружкой. Но алкоголь придал мне глупости и смелости, а душа возжаждала приключений, поэтому я схватила вещи и выпрыгнула из окна. Это был первый этаж и всё должно было бы обойтись, но я была на высоченных каблуках (почему-то в первую очередь я кинулась в прихожую за туфлями и быстро обулась, не подумав, что лучше бы мне натянуть платье), пьяна, а под окном зачем-то были набросаны камни. В общем, переломалась я вся. Боль адская была, даже вино и шампанское её не смогли смягчить. Орала я как резанная. Ясное дело, скорую вызвали, меня отвезли в больницу, и сразу покатили на операцию. Вот, как видишь, она была не совсем удачной.

Инесса умолкла и задумалась, видимо вспоминая тот жуткий вечер. Янка и дышать боялась, не то что говорить! Вдруг испортит всё одним единственным словом, и Инесса не станет заканчивать свой рассказ?

— Меня, конечно же, спросили, кому позвонить, кого известить о несчастье, но я отмалчивалась. Мне было отчаянно стыдно перед родителями, они ведь вкладывали в меня столько сил, питали надежды, надеялись на мой талант, трудолюбие и удачу. И позвонить им и сказать, что я вляпалась в дурно-пахнущую историю? Нет, как-нибудь сама. Вот поправлюсь и... Так я наивно думала и не понимала, почему на меня и врачи, и медсёстры, и ворчливые нянечки смотрят с жалостью. Наверное неделю я провела в той больнице, когда появилась она. Тоже моя Судьба, то есть второй её гонец, мрачный и настроенный на месть, а то и казнь.

Янка не утерпела и взволнованно спросила:

— Кто? Кто появился?

— Жена моего неудавшегося любовника. Неожиданно, правда?

— А то! И что она вам сказала? Сильно ругалась?

— Она посмотрела на меня брезгливо, так смотрят на навозную муху в мороженом. А я страшно удивилась и визиту, и такому неприязненному взгляду, я ведь её в лицо не видела. Ну, она представилась и сказала, кто она. Звали её Людмила Дмитриевна и была она так строга, так красива и надменна, что я поразилась отчаянности Павла. Таким женщинам, как правило, не изменяют.

— Почему?

— Потому что такая баба изменнику и яйца оторвёт, и жизнь испоганит, и посмешищем выставит. Нет, тогда я этого ещё не понимала, молодая была, не опытная. Просто почувствовала, что эта мадам очень опасна. Впрочем, это моё предчувствие вскоре улетучилось. Эта стерва сделала всё, чтобы приручить меня, как больную шавку, чтобы потом безжалостно мучить, держа на коротком поводке и дёргая его безо всякого повода. Мда... неприятно вспоминать о своей глупости. Мне бы мозги включить, задуматься, но я была одинока, несчастна, неопытна и избалована счастливым детством, удачей и обществом приличных, добрых людей без фиги в кармане. Я бы и здоровой ничего не заподозрила, а вот такой, искалеченной и сломленной... Болезнь — тяжкое занятие, а уж когда ты совсем одна, в чужом городе, то там хоть вешайся, хоть доверяй любому. Моя подружка поначалу прибегала ко мне, но, в конце концов, сказала, что надо звонить родителям, что нужны деньги, да и вообще... Я её не осуждаю, надо было послушаться совета, но эта ведьма, Людмила Дмитриевна, всё испортила. Ах, как же она за мной начала ходить, сколько гостинцев приносила! Как заботливо отнеслась! И все вокруг в один голос твердили: «Святая!» (О природе моей травмы, конечно же, вскоре узнала вся больница.) Ах, какая женщина! Ухаживает за любовницей мужа! (Святая женщина не стала уточнять, что мы с Павлом только познакомились и что, по всей видимости, согрешить не успели; моя история была искажена, краски наляпаны густо, щедро, вернее, я ими заляпана.) Она мне говорила, что родителей моих беспокоить не стоит, что во всём виноват подлец Пашка, ему и отвечать, а так как она тоже косвенно несёт ответственность за своего мужа-искусителя невинных душ и тел, то она почитает своей святой обязанностью помочь мне выздороветь и поскорее встать на ноги. Так она мне убедительно говорила, а я верила. Была ли её вина в том, что ещё одна операция прошла не очень удачно, и я осталась калекой на всю жизнь? Не знаю, что и думать. Вполне возможно, она просто повлияла на ход событий силой мысли. Очень необычная женщина была, очень сильная.

— Была?

— Да, я смогла с ней поквитаться. Моё участие в её судьбе было мизерным, почти не заметным, но даже эта малость греет мне сердце.

— И что же вы сделали?

— Сначала я должна коротко рассказать, что она со мной сделала. На первый взгляд Людмила Дмитриевна вроде бы одарила меня: устроила на работу в этот самый институт (Павел был бездарью, дорогу себе пробил красивой физиономией и обаятельностью, поэтому дальше преподавателя и кандидата наук не продвинулся, но вот у его жёнушки мозги были, поэтому она дошла до стула декана факультета и даже метила в ректоры). Меня же она определила ассистентом на кафедру культурологии (на которой я и по сей день нахожусь), сказав, что я вполне могу дорасти до должности повыше. Она называла меня умной, талантливой девочкой, которая безвинно пострадала и теперь их с Павлом долг — мне помогать.

— Но она же действительно помогла! На работу устроила! А вы родителям всё-таки написали?

— Да, конечно. Я думала уехать в родной город, но знаешь, когда мама с папой приехали за мной и кто-то (даже догадываюсь кто) рассказал им якобы мою историю падения (падения во всех смыслах), в родителях что-то сломалось. Они страшно разочаровались во мне. Не отказались от меня, конечно же, они были готовы заботится о калеке, но знаешь, когда я увидела, что они тоже смотрят на меня как на муху... Во мне тоже что-то надломилось, и я решила принять щедрое предложение о работе, тем более, что и общежитием меня сразу обеспечили. Мне бы насторожиться, пораскинуть мозгами, но я была просто раздавлена всеми событиями. Ведь моя жизнь развалилась на куски. Я мечтала, что буду ездить по миру сначала запечатлевая его красоту, а потом и показывая ему своё вИдение, свои картины! Мне грезились персональные выставки, известность и слава! Я была обыкновенной, наивной девочкой, которую жизнь сломала об колено. Была ли моя вина в произошедшем? Несомненно! Но наказание, как мне до сих пор кажется, было несоизмеримой жестокости. Ладно, продолжу, а то мы тут до утра просидим. Да, с первого взгляда всё выглядело, как милость, доброта. А теперь представь: институт, где абсолютно все преподаватели живут сплетнями и интригами, где едят друг дружку, чавкая и отплёвываясь. И вот в этот серпентарий приходит молоденькая девчонка с историей, оплёванная, заклеймённая развратницей и похитительницей чужих мужей. Это с одной стороны. Представляешь, как на меня смотрели? Как перешёптывались? Сейчас я понимаю, что если бы Людмила оставила меня в покое, обо мне быстро бы забыли, ведь всем жизнь постоянно подкидывает испытания, всех норовит макнуть мордой в лужу! Но обманутая жена очень тонко подпитывала закваску сплетен, не переставая показывать, как она добра ко мне, как заботится об этой дряни, чуть не уведшей у неё мужа! Святая женщина!

— Может быть она действительно о вас заботилась?

— Чушь! Она специально привязала камень к моей ноге, не дала мне уехать, чтобы потом полностью контролировать мою жизнь. Она распускала сплетни, а когда интерес к моей личности всё-таки начал утихать, на кафедре случилась кража. Угадай, кого обвинили? Кошелёк потом нашёлся, но память о том, что сначала все подумали на меня, на нищую калеку, осталась. Потом я стала преподавать, и на меня начали жаловаться студенты. Якобы я с кем-то заигрывала, якобы с кого-то требовала взятку... Рыдала я почти каждый день. Тяжело было со всем справляться. Почему я не ушла? Почему не вернулась к живописи? Ведь не обязательно карабкаться в гору, чтобы написать пейзаж? И с моей ногой можно творить! Почему я терпела все издёвки, все унижения? Боялась. Я ненавижу себя за тот страх! Болезнь утопила меня в нём! Раньше я была бесстрашной... Ну, что было, то было. Немного позже я снова научилась храбрости! Так вот, моё присутствие в этом институте была наказанием и для Павла Викторовича. Мы часто случайно встречались с ним в вестибюле или столовой, и каждый раз он должен был лицезреть калеку, которая была создана по воле его похоти и неверности. Ну и жена, конечно же, не давала ему (и не только ему) забыть обо мне! Признаюсь, он уговаривал меня вернуться к родителям или уехать в Ленинград, деньги предлагал, пытался откупиться от меня, но, как я уже сказала, я боялась. Я была зачарованным, трусливым кроликом, который смотрит на открытую дверцу клетки, видит яркий, манящий пейзаж и трусит, так как свобода пугает больше, чем манит...

Инесса умолкла и задумалась, потом взглянула на часы и ахнула.

— Ох, опоздала! Мишка уже наверняка устал меня ждать! Всё, прощаемся! Потом всё расскажу!

Инесса быстро оделась, позволила Янке донести свою сумку до стоянки такси и с шиком умчалась куда-то. А Янка побрела домой, ошеломлённая и почему-то очень напуганная.

Глава 5

— Когда ты в кровь обдираешь лоб, руки и коленки, стремясь пробить бетонную стену, самое главное — помнить, что там, за этой вроде бы неприступной толщей, кто-то есть. И этот кто-то (или что-то) с интересом наблюдает за твоими бесплодными, как тебе самой начинает казаться, попытками. И вот когда ты доходишь до высшей точки отчаяния, когда ты почти сложила руки, в стене открывается дверь и некто или нечто удивлённо спрашивает, так ты действительно хотела сюда попасть? А почему сразу не сказала? Так бывает абсолютно всегда, а если вдруг тебе не открывают, ты просто ошиблась стеной.

Янка ничего не поняла, но побоялась переспрашивать. Инесса была в редком для себя благодушном настроении. Лекцию прочитала спокойно, не язвила и не обзывала студенток сонными мышами на сносях, а позже, когда лекционный зал опустел, и Янка робко спросила, продолжит ли Инесса свой рассказ, она кивнула, вытащила из сумки термос и пакет с бутербродами, и сказала вот эти странные слова о стене.

— Я это к тому, — Инесса поняла, что выразилась абсолютно туманно, — к тому, что мне довольно скоро надоела навязанная мне роль, и я начала пробивать стену, вырываться на свободу (которая, вне всякого сомнения, вещь весьма условная). Почему так произошло? Да я два года варилась в этой помойной яме и, что меня спасло, меня это страшно разозлило! Эти постоянные намёки, взгляды, шепот за спиной, ехидные улыбки и постоянные неприятности. Что я могла сделать? Уехать, убежать? Я почти дозрела до этого. Тем более, что измученный Павел (жена не позволяла ему обрести покой; впрочем, он получил по прошлым заслугам: в ветвистых рогах его дражайшей жёнушки могла поселиться стая соловьёв) продолжал предлагать мне откупные (сумма всё увеличивалась и увеличивалась и, признаюсь, я почти заглотила эту приманку). Но наконец-то я пораскинула мозгами и решила не бежать с поля боя.

— И что вы сделали? — Янку настолько захватил рассказ, что она даже не притронулась к еде, хотя мечтала об этих бутербродах с колбасой весь день.

— Для начала я добилась, чтобы в вестибюле института прошла выставка моих картин. Да, я продолжала писать, это была единственная отдушина в моей жизни, поэтому полотен накопилось предостаточно. Это были незрелые, робкие работы, но в них была вся я, вся моя боль и все мои переживания. Они дышали и жили, эти мои картины! Мне не сразу позволили, конечно, но я интриговала, настаивала, даже притворно рыдала и добилась своего! Мой враг — Людмила Дмитриевна — узнала о моей крошечной победе постфактум, когда картины были расставлены в вестибюле. Ах, как же она бесилась, поняв, что я сделала крошечный, но очень верный шаг в сторону, ушла с дороги, на которую она меня запихнула. Я стала не только «той самой бл...ю, попытавшейся разрушить райскую семейную жизнь», но и начинающей художницей, стойким борцом с невзгодами, о котором даже написала местная «сплетница»!

— Кто написал?

— Ты разве не знаешь, что нашу местную прессу так называют? «Городская сплетница». Я познакомилась с корреспондентом, когда он пришёл к нам на кафедру делать репортаж о заведующей. Тогда нашей бабке стукнуло семьдесят, она была бодра и отказывалась уходить на пенсию. Не знаю, кому пришло в голову написать о ней, видимо нужна была статейка в раздел «образование и культура», но мне эта случайность сослужила огромную пользу. В те годы я была молода и привлекательна, несмотря на хромоту и полноту (и как тут не растолстеть, когда двигаться толком не можешь!), но, как и ты, считала себя несчастной, покалеченной уродиной. А тот корреспондентик оживил меня, вернул в этот мир, сказав банальное «красота в глазах смотрящего», и цинично или прагматично добавил, что я теперь могу требовать от мира огромную компенсацию за своё увечье. Я, конечно же, спросила, что он имеет в виду. Ответ мне не очень понравился. «Не скрывай свою ногу, наоборот, утрируй уродливую походку, тычь всем в лицо своей хромотой, вызывай чувство вины и желание тебе помочь!» Странные слова, жестокие. Но знаешь, я запомнила их. Кстати когда этот корреспондент писал обо мне статью (это была моя идея), он всерьёз сокрушался, что я не передвигаюсь на инвалидной коляске, представляешь! Сказал, так бы эффект был сильнее! — Инесса засмеялась и, на секунду став прежней, ворчливо сказала:

— Ешь бутерброды! Для кого я это принесла?

Янка послушно откусила большой кусок и, прожевав, быстро спросила:

— А дальше? Дальше что было? И почему о вас согласились написать статью в газету?

— Видишь ли, в любом институте ведётся научная, серьёзная работа. Но её плохо видно, она долгая, нудная, кропотливая. Это ещё Стругацкие отметили, читала их «Понедельник»? Нет? Зря! Так вот, о настоящей работе писать скучно, не интересно (не всегда, но, как правило), поэтому нужны события, конфетти, фантики, что-нибудь яркое, запоминающееся, простое! Чтобы любой мог вспомнить, чем же славен институт! Вот я этим ярким пятном (одним из них, конечно же, все пятна имеют обыкновение приедаться, поэтому людям нужно постоянное мелькание красок) и стала. «Калека, превозмогающая страшные боли, вкладывающая в картины душу и последние силы». Что-то в этом роде. Весьма забавно, я хохотала, читая этот бред, вспоминая, как мы его с корреспондентом (забыла его имя, представляешь?) сочиняли. Хорошо помню, как он велел мне придумать цель жизни и планы на будущее, а то статья родится куцей, без громкого финала. Ну я и ляпнула, мол, хочу второе высшее образование, с детства мечтала лопотать на французском (брехня, конечно), поэтому и собираюсь поступить на заочное, чтобы потом самой рассказывать восторженным парижанам о своих картинах. Сказала и тут же забыла об этом, но позже задумалась: а почему бы и не поступить? Это был ещё один самостоятельный шаг!

— И вы...

— Да, подала документы на заочное отделение французского факультета (экзамены я и не заметила, как сдала; ещё бы! ведь я уже была своей, а к своим не придираются), где и познакомилась с Мишаней, то есть можно сказать я приняла судьбоносное решение!

— Он ваш муж? — Янка и сама не поняла, как этот простой вопрос сорвался с языка.

— Бывший, а сейчас просто любовник, — честно ответила Инесса, а Янка рот разинула. Ну дела!

— Всё, надоела мне эта история! Ты скажи мне...

— Нет, погодите! Хоть коротко, расскажите, что дальше-то было!

— Дальше? Какая ты любопытная! Ну, ладно, позволю себе слегка насладиться воспоминаниями. Видишь ли, я стала прислушиваться и присматриваться. В любом коллективе есть группировки, а между ними, как правило, вражда и интриги. Я очень аккуратно, очень медленно разнюхала, кто против кого воюет и какие цели перед собой ставит. Так вот, у «святой» Людмилы Дмитриевны конечно же были враги, желавшие, чтобы эта амбициозная дама (если бы она пробралась на ректорское кресло, многим пришлось бы несладко) сломала себе если не шею, то гордыню, а лучше карьеру. Так вот, у неё (впрочем, как и у многих преподавателей, я прекрасно понимала, в какое интригующее место меня занесла судьба и розовые очки сняла очень быстро) на каждом курсе были осведомители, они же передавали ей «благодарности» за сданные зачёты и экзамены. Не буду тебя утомлять, но я выяснила имена всех тех, кто вечерами имел обыкновение наушничать в деканском кабинете.

— Зачем? Что вам было от их имён?

— Мне? Абсолютно ничего! Но я шепнула эти имена тем, кто не хотел, чтобы Людмила Дмитриевна устроила свой подтянутый зад в кресле ректора (да, тогда ей было до него далеко, но люди умные прекрасно провидели эту возможность, равно как и решимость, с которой будет сметено любое препятствие). К событиям, произошедшем далее, я не имела прямого отношения. Просто однажды Людмилу Дмитриевну схватили за руку, когда она принимала стопку зачёток с денежными «благодарностями». Надо же было такому произойти! — злорадно захихикала Инесса, и Янка поняла: этой калеке дорогу тоже лучше не переходить, забьёт палкой до смерти. — Её не уволили, конечно, да и делу ход не дали, просто цыкнули и указали на её место. Если бы хотели жизнь сломать, так бы и сделали, а так просто попугали и отпустили слегка помятой. Мирное соглашение было достигнуто. Но какой ценой? «Сиди под лавкой, то есть в деканском кресле, пока сиди, и не смей вякать!» Думаю, что-то в этом роде кто-то обречённый властью сказал дорогой Дмитриевне и, тем самым, сломал её.

— Как это?

— Видишь ли, есть люди, для который покой и неизменная рутина, смерти подобны. Моему врагу закрыли путь наверх, да ещё и пригрозив (как я думаю, при судьбоносном разговоре я не присутствовала, как ты понимаешь) сбросить её на несколько ступенек ниже. Была бы она помоложе, могла бы перейти в другой ВУЗ, начать всё заново, сплести более прочную и умную паутину интриг, но ей в те годы было лет пятьдесят. Не старость, конечно, но и не расцвет сил. Вот события её и подкосили. С виду ничего не было заметно, вроде бы всё та же властная Людмила Дмитриевна, уверенная в себе, когда надо святая, когда надо беспощадная и всегда энергичная. Но я иногда видела тоску и ужас в её глазах. Думала, мне это просто мерещится, я просто придумываю то, что хочу видеть, но вскоре поняла, что ничего мне не показалось: у Дмитриевны обнаружили рак груди (то ли совпадение, то ли переживания действительно сыграли свою роль, не знаю), и она очень быстро отправилась на тот свет, да не одна, а ещё и мужа позвала за собой. Бедняга, освободившись от строгого пригляда жены, не долго притворялся горюющим, вскоре пустился во все тяжкие и, какая ирония, его прирезал ревнивый муж.

— И вот так всё и было? — ахнула Янка. — Вы не врёте?

— Следи за языком, а то зубов не досчитаешься когда-нибудь, — рявкнула Инесса, а потом очень мирно добавила:

— Не вру, зачем мне это делать? Они получили по заслугам, да и я наверное тоже. Кто знает, какими законами и резонами руководствуются высшие силы, когда казнят и милуют. Они меня, конечно, покарали, но и дали сил выстоять. Сначала тебе дают по физиономии, потом ты падаешь, но когда поднимаешься, становишься сильнее и идёшь вперёд. Поняла?

— Да, — соврала Янка. — А французский вы выучили? Выставку в Париж возили?

— Выучила, не возила. Художник из меня вышел посредственный, малюю на продажу всякую приторную банальщину. Миленько и сладенько. Тьфу, самой противно, но денежно, а деньги нужны, чтобы в Парижах разных себя человеком ощущать, да и не только там, здесь тоже.

Это Янке было понятно. Были бы у неё деньги... Янка тяжело вздохнула.

Эта ведьма Инесса хмыкнула и спросила:

— Вот представь, дали бы тебе тысячу рублей, что бы ты купила в самую первую очередь?

— Мамину швейную машинку выкупила бы, — быстро, не задумавшись ни на секунду, ответила Янка. — Её отец и мачеха вот-вот пропьют. Мачеха раньше шила, а сейчас... А мама... — Янка махнула рукой и отвернулась, чтобы Инесса не увидела лишнего. И так разоткровенничалась с почти незнакомой тёткой.

— Ты меня снова удивила, Нуянка, — ответила Инесса и неожиданно спросила:

— Чем будешь заниматься после школы? Ты же десятый класс заканчиваешь, так?

— Работать пойду.

— А учиться? Что умеешь делать?

— Ничего, — буркнула Янка и засобиралась уходить. Что о себе говорить, только настроение портить.

— Сиди смирно, уйдёшь, когда я разрешу! Хорошо, что хотела бы делать? Чему научиться?

— Ничего, ничему. Я бездарь и бестолочь без всяких дарований.

— Так не бывает, всё равно к чему-то должно тянуть.

Янка чуть не сказала, что её тянет к варёной колбасе и ромовым бабам, но сдержалась и лишь плечами пожала. Вот пристала эта Инесса!

— Ну и куда ты пойдёшь работать?

— Уборщицей наверное, куда мне ещё.

— Угу, ладно. — Инесса помолчала а потом приказала:

— Вот что, завтра приходи в вестибюль ровно в десять. Подождёшь меня около кафе.

— Зачем? Да и уроки у меня.

— Прогуляешь, не велика трагедия, всё равно ничего не учишь, сидишь мебелью. Приходи обязательно, иначе пожалеешь, — чуть ли не с угрозой велела Инесса, оделась и велела проводить её до стоянки такси.

***

«Идти или не идти? Зачем вообще Инесса велела приходить? Чего ей ещё от меня надо?» — думала Янка и медленно шла по улице (на первый урок уже опоздала, зачем торопиться, а если решит ехать в институт, то и подавно бежать не надо). «Вдруг на работу меня устроит! А кем? Уборщицей, ясное дело, я сама ведь ей сказала!» Янка остановилась и задумалась. Уборщица. Это что же получается, она будет в грязном халате полы драить, а мимо неё будут торопиться на занятия её ровесницы, нарядные, взволнованные, румяные, радостные. Они будут учиться, получат диплом и уедут в Париж или ещё куда-нибудь, а Янка будет продолжать таскать тяжёлые ведра с грязной водой и сварливо кричать на тех, кто топает по чистому полу в грязных сапожищах. Янка настолько ясно представила себе эту картину, что её затошнило. Вот это будет её жизнь? Не песни про «шанселизе», кофе и пирожные, а синий халат, косынка и швабра с тяжёлой тряпкой? Янка встала посреди улицы (прохожие обходили девчонку и тихонько ругались, обзывая её растяпой и балдой) и, с трудом сдерживая слёзы (коварная Судьба нарочно подсунула ей тот вечер, тот концерт, поманила пряником, а потом отвесила королевский подзатыльник, пнула под лавку, как ту Инессину «святую»), почему-то швырнула сумку с учебниками на грязный тротуар, а потом и пнула её изо всех сил.

— Что, двойку получила? Мстишь? — ехидно спросил кто-то (потом Янка даже не могла вспомнить, мужской или женский голос то был).

— Да! — рявкнула Янка, схватила сумку и побежала, куда глаза глядят.

Янкины ноги сами решили, куда идти, так как прибежала девчонка на трамвайную остановку, а тут как раз и «четвёрка» подошла. Значит, надо ехать на встречу с Инессой.

«Ну и ладно, ну и буду полы мыть! Что же, уборщицы не люди, что ли?» — думала Янка, всё же капельку надеясь, что Инесса задумала нечто более привлекательное, нечто, что поможет Янке войти в мир, наполненный французскими песнями, картинами Джотто и всякими разными Парижами.

А с чего она вообще решила, что Инесса призвала её, чтобы помочь, Янка и не подумала. Просто затеплилась в груди глупая надежда.

Глава 6

— Говорить буду я. Стой, молчи, кивай и не смей слова поперёк сказать! Поняла?

— А что...

— Ещё раз повторяю! Замолчи свой рот и не вякай!

«Замолчи свой рот!» Как она забавно сказала! Янка некстати поняла, кого ей напоминает Инесса. Маму. Самую, самую малость напоминает. Мама так не ругалась, конечно, но тоже любила говорить забавно и странно. Возможно, это добрый знак? Янка взбодрилась, а её сердце забилось часто-часто.

Инесса же даже не поздоровалась, даже не ответила на Янкино робкое «доброе утро», а, строго приказав не перечить, повела Янку в дебри пустынных (шли занятия) коридоров, чтобы остановиться и отдышаться перед дверью, на которой была табличка: «Кафедра культурологии».

— Хоть слово скажешь, больше ко мне не подходи. Поняла? — ещё раз пригрозила Инесса и, хромая сильнее обычного, вползла в кабинет, велев Янке не отставать.

— Павел Иванович, родной, я к вам с добрыми вестями, — совсем другим голоском, мило и как-то по-домашнему, словно говорила с отцом или братом, сказала Инесса и проковыляла к столу, за которым сидел кроткого вида старичок, весь седой и улыбчивый.

— Слушаю вас, Инночка! Вы же моя жар-птичка! Что дряхлому кафедральному в клювике принесли?

— Не что, а кого! Новую секретаршу! Знакомьтесь, это Яна.

— Позвольте, Инночка! Но у нас же есть секретарша! — старичок кивнул на молодую девицу, сидящую около окна (Янка, ошеломлённая новизной и интригой, даже не заметила её).

— А разве Юлечка не известила вас, что она готовится стать матерью и совсем скоро уйдёт в декрет? — притворно удивилась Инесса, а девица мрачно, неприязненно глянула на неё.

— Не может такого быть! Юлечка! Это правда? Что же вы молчали, милая?

— Как раз сегодня собиралась сказать, Павел Иванович, — недовольно процедила девица.

— Ах, мужчины! Какие вы, право, не наблюдательные! — игриво продолжила Инесса. — Ведь и тошнило нашу Юлечку, и от запаха чая воротит, да и живот уже виден! Как же вы ни одного вопроса не задали, а кафедральный вы наш? Впрочем, всё очень удобно складывается. Вот вам Яна — умная, добросовестная, пунктуальная особа. Прошу любить, жаловать и подписать заявление.

— Гм, гм, а печатает она хорошо?

— Отлично! Немного медленно, но зато, — Инесса ехидно глянула на Юлечку, — почти без ошибок и помарок, очень чистые, ровные, без помарок страницы, прямо загляденье!

— Гм, гм, это хорошо, просто отлично! А вы, милая моя, где сейчас трудитесь? — спросил старичок Янку, но та, помня Инессины приказы, промолчала.

— Какой трудится! Она школу заканчивает, вот закончит и тут же явится на работу! Юлечка, вы когда собираетесь нас покинуть? Через месяц, полтора? Ну, подумаешь, поживём без секретаря немного, зато потом вы, Павел Иванович, поймёте, какой бриллиант я вам привела. Ну как? Оценили моё рвение? Соглашаетесь?

— Да я... надо бы подумать, поискать, поспрашивать...

— Ах, какой вы зануда! Зачем всё это? Я ручаюсь за Яну. Я! Понимаете? Я! Когда ей писать заявление?

— Ну вот Юлечка в декрет уйдёт, тогда и...

— Ну и славно! Не пожалеете, вот увидите! Яна, попрощайся и пойдём, дам тебе ещё одну часть методички, чтобы ты не торопилась и не делала ошибок.

— Да, методичка! Инночка, вы в срок успеваете?

— А как же! Не переживайте, дорогой наш кафедральный, я ещё и над статьёй работаю, так что за план научной работы можете не волноваться! — бодро сказала Инесса и пинками выдворила Янку из кабинета.

— До свидания, — пискнула Янка, надеясь, что хоть за эти слова её не будут ругать (Инесса ведь сама велела попрощаться).

— Ну вот, полдела сделано! Эта беременная овца тянула время, так как хотела пропихнуть на своё место свою золовку, а она тупая, хоть анекдоты о ней придумывай, видела эту козу. А ты поумнее будешь. А вторые полдела...

— Я печатать не умею! Вы зачем ему соврали? И кто это вообще? — прошептала ошеломлённая Янка, не знаю, то ли пнуть Инессу в жирный бок, то ли благодарить её за участие и заботу.

— Павел Иванович — заведующий кафедрой. А вторые полдела будешь сама выправлять, — невозмутимо, словно Янка и не перебивала её, словно и не покраснела до волос и не готова была разреветься то ли от счастья (секретарша! она никогда не думала, что может получить такую должность!), то ли от горя (как пить дать выгонят сразу же! ну какая из неё секретарша!). — Иди в любую городскую библиотеку, бери самоучитель машинописи, перерисуй из него клавиатуру пишущей машинки на большой лист бумаги и тренируйся, делай упражнения, вырабатывай мышечную память или как там она называется, когда не думаешь, куда пальцем тыкаешь!

— Где же я буду тренироваться? — почти закричала Янка.

— В читальном зале! Яна, включи мозги и сообразительность, иначе я не буду с тобой возиться!

— Меня выгонят!

— Из читального зала? Естественно, когда он будет закрываться, а до этого никто на тебя и не посмотрит.

— Посмотрят, как на идиотку.

— А тебе какое дело, даже если так и произойдёт?

Янка промолчала.

— У тебя есть пара месяцев. Может быть три. Как только почувствуешь, что готова сесть за машинку, придёшь ко мне домой, будешь методичку печатать, черти бы её в котле сварили, я ведь ещё и не начинала её писать! — хихикнула Инесса, а Янка, изумлённо посмотрев на эту лгунью, тоже тихо засмеялась. — И не бросай мои понедельники, хоть о ком-то кроме Джотто, да узнаешь.

— А школа? — глупо спросила Янка.

— Получишь аттестат и всё. Что ещё? Думаешь, тебя на второй год могут оставить? Кому это надо! Дохаживай, досиживай, получай бумажку и вперёд, во взрослый мир! — торжественно, как с трибуны, выпалила Инесса и велела Янке уматывать в библиотеку или в школу, или к чертям, или куда там ещё можно, так как дел у самой Инессы очень много.

***

Янка брела по улице, не зная, что и думать. Очень уж всё неожиданно вышло! Ещё вчера у неё не было никаких перспектив, никаких планов и дел и вот пожалуйста! Судьба преподнесла ей чудесный подарок, правда его ещё надо будет заслужить, иначе вырвут из рук, не спросив позволения.

«Совета у кого-нибудь спросить бы», — подумала Янка и тут же обозвала себя идиоткой. Какой совет? Какие раздумья? Хвататься надо за это предложение! Вот он, единственный шанс выбраться из болота, в котором живёт Янка. Пусть секретарская зарплата и крохотная, и в Париж на неё не съездишь, но работать нужно будет в тепле и покое. Может быть даже учиться Янка сможет? На кого? Кем она хочет стать? Вот бы в картинах научиться разбираться, как Инесса! Но это, наверное, невозможно. Сколько она училась, сколько трудилась, да и талант к живописи нужен, а где его взять?! Янка размечталась, чуть не упала, опомнилась, вспомнив любимое выражение бабы Фроси «дурак думкой богатеет», и побежала в центральную городскую библиотеку, чтобы, не откладывая, начать учиться машинописи.

В читальном зале на Янку посмотрели равнодушно и со скукой. Пожилая тётка выдала Янке учебник и, нисколько не интересуясь, что там девчонка делает, углубилась в вязание. А Янка, сначала стесняясь и оглядываясь, не наблюдает ли кто за ней, не смеётся ли, начала читать самоучитель, а потом старательно перерисовала клавиатуру в тетрадь и, снова убедившись, что за ней никто не следит, неловко поставила пальцы на «клавиши» и, чувствуя себя невероятно глупо, начала делать упражнения. «О, л; а, в» указательный, средний палец, правая, левая рука. Янка старательно тыкала пальцами в бумагу, пока ей не надоело, и пока она не поняла, что теперь до самой смерти не забудет, где эти буквы находятся. «Наверное, можно переходить к следующему упражнению», — решила Янка, а потом, подумав, что она вполне может заниматься и дома (когда отец с мачехой спят или где-то бродят), быстро переписала несколько упражнений в ту же тетрадку.

Янка ещё не понимала, но в тот самый момент, когда она записалась в библиотеку, когда тренировалась «печатать», стена, в которую она билась, сама того не осознавая, поддалась, и та самая тайная, спрятанная дверь приоткрылась. За ней стояла вечно недовольная, язвительная Инесса и приветственно махала Янке рукой.

***

Как и предсказывала Инесса, школьный аттестат Янке выдали легко и просто, просто чтобы отделаться от тупой девчонки. Янка обрадовалась долгожданной свободе от нотаций и издёвок, от усмешек одноклассников и тяжелых, обречённых вздохов учителей. Папаша в честь этого знаменательного события напился (поставил девку на ноги! теперь она папке помогать будет, за харч сплачивать, а то ведь прорва какая уродилась! жрёт и жрёт, как не в себя!), а мачеха, на несколько дней вынырнув из алкогольного дурмана, быстро пошила (так она говорила) Янке юбку и блузку (откуда взялась материя Янка не стала спрашивать, опасаясь услышать объяснение, которое не позволит ей носить обновы). Наряд вышел так себе, но был новым, а это главное. Инесса, увидев Янку при всём параде, скривилась, но промолчала, лишь спросила, готова ли Янка к практическим работам по печати проклятой методички.

— Готова, — пискнула Янка, отчаянно труся и потея от страха. Она настолько добросовестно выполняла упражнения, что клавиатура пишущей машинки ей уже начала сниться, а та самая тётенька из читального зала запомнила Янку и даже разок угостила её конфетой, как самого прилежного посетителя библиотеки.

— Тогда завтра приходи ко мне, тренируйся хотя бы неделю, а потом быстро заявление напишем, а то наш кафедральный уже лысеет от волнения. С трудом его сдерживаю от найма какой-нибудь идиотки.

Инесса продиктовала Янке адрес и велела не мозолить ей глаза и уматывать.

Инессина квартира в Янкиных мечтах представлялась шикарной, набитой старинной мебелью и ценной посудой. На стенах ковры и картины, на полу паркет и ковры, шкафы ломятся от красивых вещей, а холодильник от продуктов. И бар, обязательно есть бар с заграничными бутылками, высокими стаканами и соломинками (Янка такое в каком-то фильме видела). В общем, ожидания у Янки были великими и (она ещё об этом вселенском законе не знала), они не могли не оказаться ошибочными.

Инесса жила в самой обычной «пятиэтажке» в крохотной двухкомнатной квартире, войдя в которую Янка чуть не расплакалась от разочарования: прихожая, кухня и спальня были самыми обыкновенными, блёклыми, даже «бабскими», да и то у бабы Фроси обои побогаче выглядели! Зато вторая комната, отведённая под мастерскую, Янку немного примирила с банальной реальностью. Были там и ковры (свёрнутыми стояли в углу), и картины на стенах (Янка постеснялась их рассматривать, решив это сделать попозже, тайком, чтобы не позориться глупыми вопросами), и мольберты, и краски, и разные забавные вещицы, и старинные вазы, и много ещё чего. Глаза у Янки разбежались, и она даже не заметила маленький столик в углу, на котором стояла пишущая машинка.

— У меня, как видишь, механическая, а на кафедре электрическая, так и скажешь, что не привыкла на электрической печатать, поэтому и шевелишься медленно, и нажим не можешь угадать. Тут можно и правду сказать. Ну, смотри!

Инесса показала, как заправлять лист бумаги в каретку, дала Янке несколько страничек рукописи и велела начинать.

— Мне картинку закончить надо, внимания на меня не обращай, я всё равно ничего не вижу и не слышу, когда пишу, да и спиной к тебе буду. Не смущайся и не торопись, — неожиданно ласково сказала Инесса, надела старый, пятнистый халат и села перед мольбертом, а Янка, вытерев взмокшие ладони о юбку, начала печатать.

Хотела ли Инесса Янку морально поддержать или же абсолютно случайно дала ей печатать статью о творчестве Джотто ди Бондоне? Янка не знала и решила не удивляться совпадению, а как можно лучше напечатать выданное задание. Пальцы её поначалу не слушались, то ударяли по клавишам так сильно, что Янка подскакивала от громкого звука и ужаса, боясь, что могла пробить бумагу насквозь, то руки её внезапно ослабевали, и легко, почти невесомо касались клавиш. Где расположены буквы, какие бывают интервалы, как и где правильно напечатать номер страницы — всё это Янка вызубрила лучше таблицы умножения. Но как она на бумажной «клавиатуре» могла научиться нажиму? Как научиться рассчитывать силы? Янка старалась изо всех сил, но напечатанная страница выходила неловкой, странной, совсем не похожей на аккуратный текст, показанный в самоучителе. Янка старалась изо всех сил, внимательно всматривалась в каждое слово, пытаясь запомнить, как оно правильно пишется (вот, оказывается, зачем нужно было делать упражнения по русскому; мысль очевидная и весьма запоздалая) и сил на одну единственную страничку у неё ушло столько, что Янка страшно устала и проголодалась.

— Как дела? — Инесса подкралась к Янке тихо, как мышка.

— Вот, я только одну страничку напечатала и не очень хорошо, — прошептала Янка, почти плача. Всё пропало! Наверняка! Сейчас Инесса скажет, что это всё ерунда, и она в Янке ошиблась.

— Гм, на первый раз неплохо, даже хорошо. Погоди, внимательно прочитаю. А, ты молодец, Нуянка! Внимательная! Немного практики, и из тебя выйдет отличная машинистка! Курсы закончишь, корочку получишь и вот тебе прекрасная профессия! Хорошие машинистки всегда в цене, чтобы ты знала! — торжественно заявила Инесса и позвала Янку пить кофе, сказав, что после умственного труда всегда адски хочется есть. — А ты мозгами так скрипела, что даже я слышала! Ничего, что тяжело, дальше легче будет.

Янка пила кофе из большой чашки, ела яичницу с колбасой и думала, что такого прекрасного, счастливейшего дня у неё после маминой смерти ещё не было.

Через две недели усиленного печатанья (Инесса снова стала самой собой, начала обзываться, издеваться и дерзить, но Янку это только бодрило, подстёгивало её самолюбие), когда Янка почти закончила печатать нудную методичку, Инесса решила, что можно Янку вести к кафедральному на экзамен и работу.

— Вот сейчас не изображай из себя немую. Говори всё, как есть. Школу закончила, печатать умеешь, правда не очень быстро. В глаза кафедральному смотри прямо, ласково, внимательно. Не спорь, не дерзи, со всем соглашайся. Усекла?

Ягка кивнула. Эта задача не из сложных, с остальными бы справиться!

— А что твои родители говорят? — неожиданно спросила Инесса, делавшая вид, что Янка живёт в каком-то вакууме, абсолютно одна.

— Папаша радуется, что деньги в дом начну приносить, перестану на его шее сидеть, мачеха ничего не говорит, иногда плачет, что её родная дочь в Москву укатила, даже не попрощавшись.

— Сильно плохо тебе живётся?

Янка даже поперхнулась. Услышать такое от Инессы? Ловушка или проверка?

— Обычно. Люди по-разному живут, сами знаете, — осторожно ответила Янка, и Инесса, кивнув, сменила тему:

— Хотела я тебе деньжат одолжить на новую одежду, но передумала. Ты выглядишь несчастной и забитой. Не спорь и не обижайся! Это к лучшему. Жалкого человека не воспринимают всерьёз, никто не думает, что он способен кусаться и лягаться, а также мало кто вообще замечает такого человека, не подозревая, что у него есть уши и память. В коллективе, в обществе подобного индивида, все расслабляются и могут сболтнуть нечто лишнее, крайне полезное для умного слушателя.

— Вы меня в стукачи вербуете? — слова вырвались, не успела Янка их поймать, и тут же испуганно вжала голову в плечи. Сейчас Инесса разойдётся!

— Вот ещё! — захихикала Инесса. — Зачем мне информаторы в нашем прогнившем болоте? Поверь, Яна, на нашей кафедре ничегошеньки интересного не происходит! А там, где жизнь бурлит, у меня уши имеются. Просто внимательно всё слушай, это тебе может пригодиться. Слушай, мотай на ус и ни в коем случае не пересказывай то, что услышала, не разноси сплетни! Их с удовольствием слушают, но рассказывающего откровенно презирают. И запомни: жалость — прекрасная шапка-невидимка. Когда тебя жалеют, ты неуязвима. А если вдруг тебя начнут склонять на чью-то сторону, всегда помни, что вместе с падшим королём на дно идёт вся его свита.

Странные вещи говорила Инесса, Янка мало что поняла. Что за глупости такие? Но возражать не посмела, просто постаралась всё запомнить, решив обдумать услышанное позже, если поумнеет, а, возможно, и никогда. Инесса тем временем продолжала строить планы:

— А через несколько месяцев разберёмся с твоей одеждой. Зарплату не транжирь, пирожными не объедайся. Поняла?

— Да, — ответила Янка и попыталась Инессу поблагодарить, но та раздражённо махнула рукой, мол, умолкни.

Глава 7

С первой получки, как Янка и планировала, она выкупила у папаши мамину швейную машинку. Предок запросил сто рублей, сказав, что сейчас такие уже не делают, что этот «Зингер» ему дорог как память о любимой женушке, поэтому расстаться с ним тяжело и за миллион! Но так как они люди родные, то... Много он чего говорил, хныча и оценивающе поглядывая на Янку опухшими глазками. А ну как дочка кобениться начнёт и цену собьёт? Он бы, конечно, и за четвертной старьё отдал и даже за червонец, нутро-то горит, но чем чёрт не шутит! Дурная Янка вполне может и сотню отвались. Ишь, стоит, вылупилась, богатейку из себя строит!

— На руки я семьдесят получаю. Вот тебе пятьдесят. Вторую часть отдам в следующем месяце. Договорились?

— И минимум четвертной за еду! Хватит на моей шее кататься! Вот ты где у меня сидишь! — омерзительно облизывающийся, развеселившийся отец, не рассчитав силу, стукнул себя по загривку и охнул.

— Сама продукты покупать буду. Хватит с тебя полтинника, — дерзко ответила Янка и, не давая отцу опомнится, подсунула ему бумагу на подпись.

— «Договор купли-продажи», — прочитал папаша и притворно восхищённо выругался. — Ах, ... твою мать! Образованная какая стала! Да ещё и напечатано на бумажке! Ну ладно, смотри не обмани папку! — и дрожащей рукой расписался в самом низу.

С договором подсказала Инесса, сказав, что у алкоголиков память короткая, послушная зову засушливой глотки, то есть портвейнозависимая, а бумажка — вот она — доказательство того, что машинку Янка не спёрла, а честно купила. Янка повиновалась совету (напечатала договор сама, конечно же), но, понимая, что это свидетельство не остановит папашу от притязаний на ценную вещь, всерьёз задумалась, как обезопасить первую серьёзную свою и крайне важную покупку. Думала Янка врезать в дверь своей комнаты замок, но папаша развопился, взъярился. Его, хозяина, в собственной хате будут ограничивать замками? Да не пошла бы ты... Дальше он долго, удручающе однообразно ругался и плевался. Думала Янка попросить бабу Фросю приютить память о маме, но соседка к тому времени умом ослабла, начала подозревать всех в желании отправить её на тот свет и прибрать к рукам ладную квартирку, поэтому когда Янка вежливо попросила об одолжении, бабка, как и папаша, пришла в бешенство и начала орать так громко, что Янка, испугавшись, как бы соседи не вызвали милицию, выскочила во двор и дала себе слово: больше к бабе Фросе не приходить. О том, чтобы попросить Инессу об одолжении, Янка даже не думала. Любой помощи есть предел, нужно и своей головой работать. Раскинула Янка мозгами (родни нет, друзей нет, кого просить?) и отправилась с поклоном к Танькиной бабке. Может быть войдёт в отчаянное Янкино положение?

Как уже говорилось, Танькина бабка, то есть мачехина мать, была женщиной не злобной, возможно даже участливой. И помогала она Янке пусть и не слишком много и часто, зато от чистого сердца, не имея ни малейшей даже мысли об огромной сиротской благодарности и отработке трудом, вниманием или любовью старой одежды и нехитрой еды. Она бы, конечно, и больше могла помочь, весомее, но кто же всерьёз станет заботиться о чужом ребёнке, когда вот она, любимая внучка Танечка — надежда и опора в старости! Так думала Танькина бабушка, и попытки внучки вырваться из крепких объятий провинциального болота почитала за оскорбление и подлость.

— У нас что, не жизнь? Такие же люди, такая же работа! Поступай в институт здесь! Куда ехать? И где жить? В общежитии? Будешь голодная на занятия бегать! А тут всё домашнее, свеженькое! И еда приготовлена, и вещи постираны, поглажены! И уборкой я тебя не нагружаю! А там, в чужом городе! Совсем одна! Что ты, внученька! И не думай даже! — так убеждала любящая бабушка строптивую внучку.

Но Танька думала быстро, действовала решительно и, сказав, что она бабушку, конечно, очень любит, но тратить единственную жизнь на эту гнилую провинцию не готова, укатила покорять столицу. Бабка сначала озлилась, потом поостыла и опечалилась. Единственная родная душа упорхнула! Дочка осталась, конечно, но какая дочка! Пропитая, почерневшая, с дрожащими руками и потухшим взглядом. Как вернуть её в человеческий облик? Душа подсказывала: никак.

Вот так Танькина бабушка (а звали её Елизавета Сергеевна) и осталась одна. В то, что внучка вернётся домой, она не верила (хотя и надеялась на чудо). Слишком уж горел в Татьяне жадный до жизни огонь. Такой или спалит ко всем чертям или прожжёт в чаще судьбы широкую и интересную дорогу. Огонь этот велик и требует простора, который родной город предоставить никак не может. Всё это Елизавета Сергеевна понимала, поэтому тосковала и заранее оплакивала своё одиночество...

Впрочем, оно недолго продлилось. Всю пенсию она отправляла внучке, а сама устроилась на работу в поликлинику: карточки больным выдавала, жалобы выслушивала, от хамства отбрехивалась, да и сама не раз грубила. Работа нервная, дёрганная, как раз то, что надо, чтобы печальные мысли не гнили под спудом лёгкости и комфорта. Покрутишься, полаешься, утешишь, успокоишь, а самой-то и легче становится! Да и на людях постоянно, видишь, что жизнь бьёт болезненным (а каким ещё? поликлиника — это вам не санаторий) ключом и продолжается, кто бы куда бы не уезжал.

Янке Елизавета Сергеевна обрадовалась, даже прослезилась. Схватила за руки, усадила за стол и ну расспрашивать, как там мачеха, как Янка живёт, чем занимается, может быть помощь нужна.

— Только у меня с деньгами сейчас не очень, Яна! Танюше много отправляю, самой пшик остаётся, — печально сказала баба Лиза и шмыгнула носом беспомощно, как ребёнок.

— А я с другим к вам пришла, — Янка, сама не понимая, почему ей так жалко чужую бабку, что она готова отдать ей всё, что есть, постаралась говорить уверенно и вложила в голос столько силы, что баба Лиза удивлённо на Янку глянула. — Можно у вас мамина швейная машинка побудет? Я её у отца выкупила, но, боюсь, всё равно пропить могут! Она и так чудом сохранилась.

— Выкупила? Какая же ты молодец, Яночка! Привози, конечно привози, вон туда поставим, рядом с Танюшиной кроватью, — баба Лиза быстро вытерла слёзы и начала суетиться. Надо же, как хорошо получается! Оказывается, она не совсем одна, у неё есть Янка. Пусть чужая, пусть страшная и ершистая, но человек, почти родной человек!

Янка, чувствуя в себе неведомую доселе мощь и странную уверенность (оказывается, у неё есть и характер, и воля), перевезла старенький «Зингер» в квартиру бабы Лизы и пообещала приходить почаще и навещать и бабушку, и машинку.

— Приходи, Яночка! Обязательно приходи! — баба Лиза, просительно вглядываясь в Янкино лицо, улыбалась печально (вот бы Танюша вернулась! вот бы она сейчас стояла на этом самом месте!) и душевно (хорошая она девочка, Янка! несчастливая, но это не её вина!).

***

Жизнь наладилась так славно и вроде бы как сама собой, что Янке порой даже страшно делалось. Вдруг это всё сон? Вдруг она сейчас проснётся и окажется, что Инесса — лишь призрак, что Янка сейчас сидит в грязной, зловонной квартире и, давясь дешёвым пойлом и сигаретой, слушает пошлые, самодовольные папашины шуточки. В мгновения, когда к Янке вдруг являлись такие мысли, она легонько щипала себя за руку и строго убеждала себя в незыблемости и ясности бытия.

«Я работаю секретаршей на кафедре культурологии, — говорила самой себе Янка, чтобы гвоздями слов закрепить именно эту реальность, — уже закончила курсы машинописи, получила «корочку», и когда Юлечка вернётся из декрета, я легко найду себе другую работу! Вон, хотя бы в той же поликлинике, где баба Лиза работает!» При мысли о бабе Лизе в груди у Янки теплело так сильно, словно Янка на картину Джотто смотрела. «И живу я сейчас как нормальный человек! В чистоте и покое! И бабушка меня всегда ждёт!» Янка понимала, что баба Лиза пригласила её к себе пожить от безысходности, от тоски по Таньке (внучка в институт не поступила, но домой и не думала возвращаться, устроилась куда-то на работу и продолжала упорно «прожигать» себе дорогу в интересную жизнь), что как только Танька засобирается домой, Янку выпрут из уютной квартирки (тут она была не права, баба Лиза в то время и подумать не могла о подобном), что Янка и баба Лиза друг другу никто, и что лишь жизненные обстоятельства свели их вместе.

«Но всё равно! Пока у меня есть и бабушка, и жильё, и работа, и... — Янка замирала от восторга и мысленно считала рубли в своей заначке, — и... деньги! Мои собственные! Пусть и совсем немного». Эта мысль приводила её в такой восторг, что Янкино дыхание сбивалось и, чтобы не спятить от этого волшебного чувства, она начинала медленно, шаг за шагом вспоминать, как она пришла к жизни такой, и раздумывать, что эта самая жизнь готовит ей в будущем.

***

На кафедре Янку встретили прохладно. Ещё бы! Инессина протеже (Инессу не любили за злобный, колкий язык, поэтому в бой нос к носу не лезли, а вот подгадить тайно, исподтишка, обожали), а потому лакомый объект для гадостей и насмешек. Инесса Янке это всё заранее понятно объяснила и посоветовала ни на что не обращать внимания, а ещё лучше притворится наивной идиоткой и разреветься от первого же гнусного намёка или события, тем самым показав свою жалкость и беззащитность. Янка же, запомнив мудрые слова, решила играть роль недалёкой простофили, которая даже не понимает, что её обижают или унижают; всё принимает за чистую монету, а ещё почти не разговаривает. Мебель она, а не человек! Вот так! Янка росла одиночкой, и потребности в бестолковых разговорах по душам не испытывала, скорее, ей нравилось, что её вскоре оставили в покое (кафедральные дамы, слегка плюнув в новенькую застоявшимся ядом (Инесса оказалась права: кафедра была скучной, никому не интересной и интрижки в коллективе затевались хилые, чуть ли не детские), видимо всё-таки проверили её на вшивость, то есть на склонность к доносам, обмусолив в Янкином присутствии мелкие сплетни. А когда эти самые сплетни не полетели дальше, ещё больше уверились, что новенькая глупа и неразговорчива, а, значит, не интересна и безобидна и её можно оставить в покое, пусть себе занимается тем, что делать умеет, пусть усердно стучит по клавишам) и она спокойно может печатать бесконечные статьи, методические указания и прочие нудные вещи.

Печатать! Как же Инесса верно с этим угадала! Вот оно, Янкино призвание! Янка, поначалу печатая медленно и не уверенно, была внимательна к каждой буковке и запятой, как юный сыщик на первом задании. «Никогда не бойся показаться смешной! Не бывает глупых вопросов, когда дело касается твоего ремесла! Не бойся переспросить, какое именно слово нацарапала тупая кафедральная курица в никому не нужной статье!» — так строго сказала Инесса, и Янка послушалась: подчёркивала непонятно написанные слова, внимательно относилась к любой неясности и так тщательно работала с рукописью, что понемногу её начали уважать за подобный педантизм (Юлечка им не страдала, приучив всю кафедру к неряшливым страницам). А уж когда поняли, что медлительная Янка выдаёт идеально выполненные странички, то тут же простили ей близкое знакомство с Инессой и уже очень скоро выстроились в очередь со своими диссертациями и статьями, так что шабашками (а, значит, и дополнительным заработком) Янка была обеспечена на несколько месяцев вперёд.

— Уважай свой труд! Никогда ничего не делай даром, это не ценят и быстро начинают почитать доброту за твою обязанность! Есть такса, её и придерживайся. Не проси лишнего, но и не преуменьшай ценность своих без ошибочных страниц! Деньги не транжирь! Реши, что тебе действительно нужно. О чём мечтаешь? — строго спросила Инесса однажды после факультатива, на котором, как и почти всегда, студентов было совсем мало (Янка же продолжала ходить на Инессины лекции и, к своему изумлению, поняла, что очень многое ей становится ясным, что нить, соединяющая абсолютно все эпохи и страны, события и судьбы действительно существует, как и утверждала Инесса).

— О чём мечтаю? — Янка не знала, стоит ли доверять сокровенные мысли Инессе, не поднимет ли она Янку на смех.

— Неужели о вечной любви? — усмехнулась Инесса.

— Нет, какая любовь! Я страшная, на меня никто и не смотрит, — смутилась Янка. Она действительно считала себя уродиной, обречённой на вечное одиночество, и если вдруг ловила на себе внимательный взгляд, тут же выпускала иголки и клыки и чуть ли не шипела в сторону заинтересовавшегося.

— Вот глупости! Во-первых, не страшная, во-вторых, красота — не гарантия любви и счастья!

— Вот ещё! Гарантия! И талант гарантия!

— Ох, дурная ты ещё! Да ладно, жизнь наверное тебя научит. Так о чём мечтаешь? Уточню: о чём материальном?

Янка вздохнула и решилась:

— Хочу побывать в Париже и в Падуе! — и даже глаза закрыла, чтобы не видеть ехидной Инессиной улыбки.

— Европа? — судя по голосу Инесса совсем не была удивлена. — Что ж, тогда копи деньги. Это дорого и очень сложно, но, как сама догадываешься, оно того стоит!

И Янка начала копить, то есть экономить на всём, да так рьяно, что нарвалась на очередную Инессину нотацию.

— Я же велела тебе купить новые сапоги! В чём ты ходишь? Что это за убогое, даже не старое, а старинное рваньё? — грозно спросила Инесса Янку. — И не надо мне петь, что нету ничего приличного! Ты в «Универмаг» заходишь? А в наш обувной?

Янка покраснела. Сапоги выходили слишком весомо для кошелька, лучше она эти деньги придержит, а то до Падуи (то есть до фресок Джотто) очень уж далеко. Хотелось Янке что-нибудь соврать, но знала: Инесса не поверит в жалостливую историю и заставит сказать правду.

— Не захожу. Я экономлю, сами же сказали!

— Я тебе также сказала не выглядеть нищей с помойки! Отпрашивайся у кафедрального и марш по магазинам!

В простенький Инессин секрет Янка сначала не поверила, думая, что та нагло врёт, а сама покупает красивые вещи только у спекулянтов, у которых есть всё, но так дорого, что простому человеку в этот рай путь заказан. Так в основном оно и было, но и элементарная хитрость присутствовала.

— Если прошвырнуться по магазинам в разгар дня, когда все на работе, иногда можно найти что-нибудь приличное и в нашей дыре, магазинам ведь план нужно делать, вот и выкидывают дефицит, — так однажды сказала Янке Инесса, объявила Павлу Ивановичу, что Янка должна проводить её к врачу, а потом вернётся на работу и не уйдёт, пока не допечатает всё, что нужно, и потащила удивлённую Янку сначала в новый обувной магазин (шикарными, финскими сапогами там и не пахло, но зато обнаружились вполне приличные, венгерские весенние туфли, как раз на широкую Янкину лапу), затем в «Универмаг», где как раз выбросили тонкие, красивые колготки, а очередь за ними стояла совсем не большая. Инесса, прикинувшись несчастным инвалидом, влезла первой, выцарапала у продавщицы несколько пар и поковыляла в отдел женской одежды, где выбрала для Янки юбку и кофточку.

— В тех, что тебе мачеха сшила, будешь на субботнике пылиться, а на работу ходи в этом. Пусть и не импорт, но вполне прилично.

Ошеломлённая Янка растерянно смотрела то на пустой кошелёк (если уж совсем точно сказать, абсолютно пустым он не был: в нём лежали пять копеек и бумажка, на которой Инесса записывала, сколько денег она одолжила Янке), то на бумажный пакет в руках, и радуясь (столько новых вещей!), и огорчаясь (столько денег потрачено, а их ещё и вернуть надо!) одновременно.

— Потом ещё что-нибудь помогу купить, у меня здесь знакомая работает, просто на больничном сейчас. Пальто тебе нужно. И плащ. И сапоги, конечно же. Сама тоже не зевай, в «Универсам» за продуктами бегаешь, вот в обувной и заглядывай, вдруг что выбросят. Всё равно мимо идёшь! Поняла?

Янка кивнула, но позже, когда Париж и Падуя стали манить её багетами и фресками, Янка стала экономить каждую копейку, делая исключение лишь для ежедневной сладкой булочки и бутылки молока.

Глава 8

Янкину ненормальную и нелогичную страсть к сладким булочкам и молоку, купленным именно в «Универсаме», на кафедре заметили быстро.

— Зачем туда тащиться? Можно сбегать в институтскую столовую или в кафе и купить это же молоко, а вместо булки — коржик, — говорили Янке, а она и под страхом смертной казни не призналась бы в том, что своими ежедневными походами просто пытается загладить свою вину перед большим магазином.

Прийти к директору «Универсама» и сказать, что она воровала продукты? Нагло и часто? Что сейчас готова за всё заплатить? Правда она лишь приблизительно может сказать, сколько всего съела. Так сделать? Страшно, глупо, страшно глупо и наивно. Да и не поверит никто в то, что Янка лишь недавно осознала, что воровство — оно всегда воровство, даже от голода. Скажут, что дурочкой прикидывалась. А потом что скажут или сделают? В милицию потащат? Или запомнят и в магазин пускать не будут? Все эти варианты Янку категорически не устраивали, поэтому она и решила «компенсировать» свои задарма съеденные булочки ежедневными покупками. Глупо и наивно, но что она ещё может сделать? А кроме всего прочего, выпечка и хлеб там всегда свежие (и выбор есть), да и молоко тоже не бывает вчерашним. Вот так Янка придумала и каждый день, ровно в полдень, бежала за обедом и отпущением грехов. Кафедральные дамы сначала над этим смеялись, а потом смекнули: можно попросить недалёкую и отзывчивую секретаршу купить и им хлеба, молока или колбасы, чтобы после занятий не стоять в очередях и сразу ехать домой.

Первой ласточкой стала противная Одуванчик — так за глаза звали преподавательницу этики и эстетики («Фигетики», — презрительно уточняла Инесса) за её внешность: худенькая, маленькая, она (было ей лет сорок) всегда почему-то рядилась в чёрное (но то был не в убогий, жалостливый траур, а дорогие, красивые вещи), а светлые волосы взбивала такой пышной, большой, ровной сферой, что у любого, кто видел эту забавную дамочку, сразу же в голове возникало лишь одно слово: «Одуванчик». Несмотря на это ласковое, воздушное прозвище, Одуванчик (звали её Клара Игнатовна) была злобна, противна и жадна. Она единственная отказывалась платить Янке два рубля в месяц за мытьё посуды (чаёвничать на кафедре любили, а вот тащиться потом с чашками и тарелками в туалет, к старой раковине, желающих не было) и поддержание порядка в маленьком холодильнике и на особом, «обеденном» столике.

— Она целыми днями зад отсиживает, ей эта вынужденная прогулка только в удовольствие! — отбрехивалась Клара, когда после получки все подходили к Янкиному столику, благодарили её за порядок и награждали рублями. — Кроме того, она шабашками неплохо подрабатывает! На кафедральной пишущей машинке, между прочим, даром! — этими словами Одуванчик переходила все границы человечности и вступала на земли скользкие, вонючие.

Янка бы поняла, если бы Одуванчик была из племени нуждающихся, голодных людей, считающих каждый рубль, но Клара Игнатовна, как уже было сказано, была одета дорого, богато, обожала золотые украшения, а на работу ездила исключительно на такси.

— Сволочь она, просто жадная сволочь, наша цветочная игогошка! — так однажды презрительно сказала о ней Инесса и непонятно добавила:

— Далеко укатилась хурма от яблони, а еще говорят, что в роддомах никого не подменяют! Как же! Гляньте на этот живой гербарий! Ах, какая у нашей вздорной, прижимистой, склочной Клары удивительная матушка! Золото, а не женщина, правда, ядовитая.

Янка робко попросила объяснений, но Инесса, уже сожалея, что сболтнула лишнее, отмахнулась.

— Ерунда! Занимайся своей жизнью!

А Янка именно ей и занималась. Если бы Янку спросили, счастлива ли она, она бы впервые в жизни ответила: «ДА!» Если бы её спросили, чего ей не хватает, Янка бы ответила: «Парижа, Падуи и финских зимних сапог». Если бы её спросили, к чему она стремится, Янка бы ответила: «К Парижу, Падуе и финским, зимним сапогам». Многие Янку бы высмеяли за подобную приземлённость. Надо же, какие «высокие» стремления, особенно обувные! Но Янка бы лишь презрительно фыркнула на подобные придирки. Человек она простой и маленький и желания у неё такие же. Думайте, что хотите, а лучше живите свои жизни и не суйте носы в чужие! Янка вот своей невероятно довольна и в будущее смотрит уверенно, можно даже сказать с оптимизмом. Ведь всё так славно складывается! Работа, можно сказать, любимая, уютная, денежная (Янка прислушалась к Инессиным словам, перестала рьяно экономить и какое же она получала удовольствие от лёгкого транжирства и возможности порадовать и себя, и бабу Лизу вкусным тортом или дорогой колбаской), но, что Янка ценила больше всего, в её жизни была стабильность, рутина успокаивающая и сладостная: работа, приятные домашние обязанности (бабушка учила Янку «хозяйновать», так она говорила, то есть натирать окна старыми газетами, готовить и правильно мыть полы), выходной, за который нужно успеть сделать столько дел, что голова радостно кружилась. Ежемесячное посещение отца и мачехи (как со знанием дела говорила спятившая баба Фрося, жить им оставалось совсем капельку, но соседка ошибалась), чтобы слегка разгрести мусор, накопившийся за время веселья, подкинуть харчей и червонец. Мачеха от такой щедрости плакала пьяными слезами, а папаша то умилялся, то требовал увеличить дань, говоря, что дочка живёт шикарно, вполне может и поделиться с тем, кто её в люди вывел.

— Ты на себя намекаешь? — презрительно спрашивала Янка и отстранённо, как на чужого, смотрела на маленького, худого человека с почерневшим лицом. — Обойдёшься! Вы на десятку дня три гулять будете! Дать вам больше, зальётесь и помрёте.

— Ах ты, гнида! Родному отцу в мелочи отказываешь? — отец иногда лез с кулаками, пытаясь вырвать из Янкиных рук сумку, но быстро скисал. А Янка вглядывалась в его физиономию и всё пыталась отыскать в ней хотя бы тень того весёлого парня, которого без памяти любила мама.

***

Единственной каплей дёгтя в Янкиной судьбе, были причитания бабушки Лизы по поводу её, Янкиного одиночества.

— Человек так устроен, что не может жить один! Тебе всенепременно нужно выйти замуж, родить деток, ведь...

— Во-первых, кто на меня такую страшную взглянет, а во-вторых, зачем плодить уродство, — перебивала бабушку Лизу Янка и строго махала рукой, мол, всё, закончен разговор!

Но упрямая бабка не сдавалась, говоря, что Янка своим нежеланием вить гнездо наносит непоправимый вред человечеству. Что если все девушки, чья внешность не подходит под стандарты красоты современного общества, начнут выбирать монашеский образ жизни? Что тогда будет? Коллапс и пустыня, наполненная стариками и старухами. И кто в этом будет виноват?

— Ты, Яна! — строго говорила бабушка Лиза и приглашала на чай очередного кандидата в мужья, присмотренного, конечно же, в поликлинике (удобно и умно! можно тайком посмотреть карточку и узнать, есть ли у жениха серьёзные болячки или же он мается обыкновенным несварением от холостяцкого образа жизни). Выбирала она людей почтенных, поживших, понимающих, что красивая жена — это та ещё головная боль, а жена внешности средней надёжна, как старенький «Зингер». Но то ли судьба у Янки была такая, одиночная, то ли кавалеры привередливыми были, но никак Янкина личная жизнь не складывалась.

Бабушка Лиза тихонько оплакивала свою «бездетную» старость. Танечка, кровиночка, выскочила замуж в Москве и носа на родину не кажет, наверняка стыдится убогой бабкиной квартиры, а когда изредка звонит, на все вопросы о детках отвечает злобным, раздражённым шипением. Яночка — умная, хорошая девочка! А жениха никак не найдёт. Молодым красавиц подавай, а кандидатам повзрослее интересны послушные, вялые невесты. А невзрачная Янка, что огонь на ветру. Жжётся, огрызается, не желает быть покладистой женой. Уж как баба Лиза её уговаривала, как мудростью женской делилась, всё строптивице в одно ухо влетало, из другого просачивалось в песок.

Инесса тоже Янку слегка покусывала по этому важному вопросу, говоря, что внешность у Янки не такая уж и страшенная, и не с такой физиономией в ЗАГС счастливо ходят, причём, не по одному разу.

— Ага, во второй раз, чтобы развестись! — ехидно замечала Янка, но Инесса продолжала зудеть, что настырный комар:

— Вот перестанешь ходить с этой причёской тифозного каторжанина, и на тебя обязательно обратят внимание! — внушала Янке Инесса и пристально, жестко осматривала подопечную с макушки до пяток.

— Не перестану! — Янка упрямо сжимала губы и продолжала стричься «под уголовника» (так папаша как-то пошутил).

— Дура! — срывалась Инесса. — Глянь на себя! Фигура нормальная, одета ты прилично, в подол не сморкаешься, работа есть! Чем ты хуже других? Сходи в субботу в ЗАГС, посмотри, каких крокодилиц в жёны берут! И живут они потом счастливо, между прочим!

— Вы что-то ещё раз туда не собираетесь, — дерзила Янка, а Инесса, лишь на мгновение поколебавшись (вмазать ли зарвавшейся протеже по физиономии или же обратить всё в шутку?), отвечала с ехидным смехом:

— Мы с Мишаней — люди опытные и знаем: незачем портить нашу прекрасную любовную связь грязной посудой и не глаженными рубашками. Сама подумай! Это же чувство с большой буквы! Возвышенное! Светлое!

Янка сначала не могла понять: Инесса дурит ей голову или же действительно верит в это? И стеснительно спрашивала:

— Но он же женат! Вы же... он же...

— Изменщик? А я разрушаю брак? Ну, так думаешь?

— Какая разница, что я думаю! Это же так и есть на самом деле!

— Так, да не совсем. Мала ты ещё, чтобы понять! Да и мы с ним когда-то женаты были, так что это не совсем измена.

— Но...

— Всё! Достаточно!

Инесса переводила разговор на другую тему, а Янка про себя тихонько думала: «Разберитесь уже со своими сложными отношениями, а ко мне не лезьте! Мне и так хорошо!»

Если и лукавила Янка, обманывала саму себя, то лишь немного (ох, немного ли?). Хотелось и ей любви, отчаянно хотелось! Но она это своё желание придавила тяжёлой гирей, втоптала в самое дно сердца, убеждая себя, что для таких, как она, жизнь любящего мужа не припасла. И о чём тут говорить? Лучше смириться и жить, как живётся. Копить на Париж и Падую, читать запоем, навёрстывая упущенное (если бы не секретная просьба Павла Ивановича, Янка так бы и не поняла прелести путешествий в выдуманных мирах), и радоваться, что есть всё это у тебя!

Янка и радовалась, искренне и удивлённо, крепко вцепившись в то, что суровая судьба милостиво кинула в цепкие, крепкие Янкины руки, а всё остальное... все вздохи и бешеный стук сердца, все слёзы и мечты... Пусть они утихомирятся, а потом и вовсе исчезнут! Янка и без них проживет! Наверное... возможно.... вполне возможно.

Дом, работа, покой и уверенность. Что ещё человеку нужно?

***

Как уже было сказано Клара Игнатовна Одуванчик первая сообразила нагрузить Янку лишней работой.

— В «Универсам» пойдёшь? Купи мне, пожалуйста, две бутылки молока и две баночки сметаны, — так однажды приказала Янке Одуванчик (стоит ли удивляться, что Янка эту даму с трудом терпела) и скрупулёзно, до копейки, отсчитала деньги.

Янка не стала спорить и отказываться, ей не сложно, всё равно за булочками побежит.

— Яночка, птичка, а не купишь ли ты мне кяту? — вторая просьба последовала от самого Павла Ивановича, который выдал Янке два рубля, а когда она, выбрав и купив самую большую и свежую, попыталась отдать ему сдачу, яростно замахал руками. — Что ты, милая, мелочи какие! Купи себе мороженое! — Павел Иванович ласково посмотрел на Янку, и ей показалось, что он чуть не погладил её по голове, как любимую внучку.

— Спасибо, — прошептала Янка и покраснела, а потом зачем-то разоткровенничалась:

— Я деньги собираю на поездку. Очень хочу фрески Джотто посмотреть!

Павел Иванович смеяться не стал, конечно же, но глянул на Янку удивлённо, с интересом и лишь сказал:

— Джотто? Вот как! Молодец! Достойная цель!

Янка запоздало испугалась, что эта её тайна, мечта, такая несбыточная и неподходящая Янке, станет известна всей кафедре, и Янку поднимут на смех. Куда, мол, собралась? Ты себя видела? Кто ты такая? Кто тебя пустит в Европу? Но Павел Иванович либо забыл о Янкиных словах (что вряд ли), то ли, как и Инесса (недаром он её любил и выделял, называя не птичкой, как всех своих подчинённых, а жар-птичкой), умел держать язык за зубами.

Янка, слегка пожурив себя за излишнюю откровенность, поволновавшись, успокоилась, отметив для себя, что в этом сволочном мире, населённым разными алкоголиками и бандитами, а также склочными одуванчиками, попадаются очень добрые и порядочные люди. И Янке страшно повезло, что она их встретила.

***

Три года Юлечкиного декрета подходили к концу быстро, словно и не было их.

— Ах, Яночка, птичка ты наша! Жалко с тобой расставаться! — так однажды сказал Павел Иванович Янке.

Янка пожала плечами. И ей было жалко уходить, но что делать!

— Яночка, голубчик, — Павел Иванович (он дождался, когда кафедра опустела и стеснительно, робко, как школьник, подошёл к Янкиному столу) мялся и тёр нос, словно не решаясь что-то сказать.

Янка удивилась. Грехов за собой она не ведала, искать другую работу ей в любом случае придётся, это не та новость, которой начальник не хочет расстраивать, так в чём же дело? Откуда в спокойном кафедральном столько неуверенности и робости?

— Яночка, я знаю, что иногда ты допоздна тут задерживаешься, всё печатаешь...

— Вы же мне разрешили! — тут же насторожилась Янка.

— Да, да, не спорю! Тут в другом дело... Я супруге хочу подарок сделать. Особенный, — Павел Иванович умолк и снова начал энергично растирать нос.

— Вы хотите, чтобы я вам помогла? — спросила Янка, даже не представляя, как она может это сделать.

— Да, какая ты догадливая, Яночка! Но видишь ли... Гм, как бы это сказать. Это не запрещено, ничего такого там нет, но почему-то его не печатают, а я бы хотел... — Павел Иванович, внимательно оглянувшись по сторонам, вытащил из портфеля самую обычную папку с завязками. Очень толстую папку. — Вот! Ты можешь мне перепечатать этот роман? Я заплачу тебе, обязательно заплачу, но только это нужно держать в тайне, понимаешь? Не то, чтобы за это могут наказать, нет. Все в курсе, все читают, но, видишь ли, не издают его! Поэтому вот так и получается! Ты напечатаешь, а у меня друг, переплётчиком всю жизнь работал, он мне красиво всё оформит, не как эти листочки, — он бережно погладил затёртый картон.

— То есть вы хотите, чтобы я перепечатала этот роман? Верно? — удивилась Янка. Какая пустяшная просьба, а столько слов и волнений!

— Да, только это тайна, ты поняла?

— Поняла. А почему тайна?

— Потому что... — Павел Иванович замялся, покраснел, и Янке стало его жалко.

— Неважно, почему. Я всё поняла!

— И славно! Вот тебе ключик, всё будешь запирать в нижний ящик моего стола. Ясно? Ты только не торопись и не ошибайся! А я заплачу тебе, сколько скажешь! Договорились?

— Договорились, — ответила Янка, зная, что ни рубля она с Павла Ивановича не возьмёт. — Я прямо сейчас начну. Хорошо?

— Отлично! Ты же моя птичка! — Павел Иванович аккуратно положил папку на Янкин стол и ушёл, а Янка развязала тесёмки и на первой странице увидела следующее: «М.А. Булгаков «Мастер и Маргарита».

Имя автора было ей абсолютно не знакомо, название тем более она никогда не слышала и, чтобы хотя бы знать, что такого особенного в этом романе, почему его не печатают, а Павел Иванович устраивает из пустяковой просьбы целую драму, решила хотя бы мельком просмотреть несколько страниц. Просмотрела первую, тут же внимательно прочитала её, перешла ко второй и... пропала, исчезла из этого мира, растворившись в невероятной истории.

Янка очнулась, когда желудок, измученный непривычным постом, ворчливо забурлил, а телефон на столе Павла Ивановича гремел встревожено и монотонно.

— Яночка, куда ты пропала? Я уже в милицию собралась звонить! — заполошно прокричала в трубку бабушка Лиза, а Янка, на секунду удивившись точному бабушкиному слову «пропала», именно что пропала Янка, ещё не вернувшись из невероятного путешествия, только и смогла ответить:

— Работа срочная была, скоро приеду.

Глава 9

Читать Янка никогда не любила. Зачем переживать о том, чего никогда не было? Зачем вообще кто-то что-то придумывает? А потом старается, исписывает гору бумаги, сотворяя роман, который потом печатают огромными тиражами и утверждают, что без всех этих слов не станешь человеком. Глупости какие! Тот, кто лишь ценники в магазине читает, не человек, что ли? Так считала Янка и искренне не понимала восторга и зависти кафедральных дам, когда они хвастались покупкой редких изданий. Вот альбом с картинами — это вещь, это мечта! У Инессы много их было, и, к сожалению, очень редко она позволяла Янке полистать их. Книги по истории искусства — тоже вещь нужная, в них все хранятся все тайны красок и мастерства. А романы всякие зачем сдались? Кто-то ведь ещё и слёзы льёт над чужими выдумками! Вот чудаки!

Когда Янка вспоминала эти свои мысли, не знала, жалеть ли ту глупую Янку, обделённую фантазией, живущую в одном лишь материальном, унылом мире или же смеяться над дурёхой, не понимающей восторга от искусно рассказанной истории?

— Павел Иванович, у меня к вам просьба, — на следующий день Янка улучила момент, когда кафедральный был благодушен (впрочем он почти всегда пребывал в этом состоянии) и расположен к беседе. — Можно я два экземпляра напечатаю? Той диссертации, которую вы мне вчера принесли, — Янка старательно подмигнула и скорчила «секретную» физиономию. — Я прочитала несколько глав и почему-то мне кажется, что попозже я захочу всё перечитать. Можно?

Павел Иванович потёр нос и, немного поколебавшись, кивнул.

— Конечно, птичка ты наша! Только...

— Я всё помню, не переживайте! — Янка замахала руками и, счастливая и окрылённая, побежала мыть посуду.

Несмотря на срочность и просьбу Павла Ивановича, Янка понимала: пока она не прочтёт последнюю страницу этого удивительного романа, она не сможет начать его перепечатывать. Поэтому несколько вечеров Янки в этом мире не было, так ей самой казалось. Слова, сплетённые, сплавленные в невероятные цепочки, заворожили Янку. Сюжет взял упрямую девчонку в плен и отпускать не собирался.

— Это всё? Но как же так? — Янка, прочтя последнюю страницу, почти заплакала. — А дальше что? Дальше как жить?

Янка была настолько потеряна и ошеломлена, что совершила странное: позвонила Инессе и спросила, как выбраться из понравившейся книги, как вернуться обратно, в свою жизнь и понять, что всё прочитанное было лишь фантазией, чьей-то гениальной придумкой.

— Ещё раз по такому идиотскому поводу потревожишь, забуду твоё имя, — рявкнула Инесса, даже не поинтересовавшись, что такого особенного прочитала Янка, но потом, видимо что-то учуяв в Янкином потерянном молчании, ответила:

— Живи в книжке сколько пожелаешь, а когда почувствуешь, что нить, соединяющая тебя с чужой историей ослабла, рви её и начинай читать что-то другое. Иначе станешь заложницей одного единственного романа и спятишь. Всё! Пока! — и бросила трубку.

Не гениальный совет, но ничего другого у Янки не было и, кроме всего прочего (при этой очевидной мысли Янка взбодрилась), ей нужно перепечатать роман, а это значит, что она снова вернётся туда, в историю, рассказанную каким-то М.А. Булгаковым.

Вот так и началась история Янки — запойной читательницы. «Мастера и Маргариту» она быстро и старательно перепечатала, от платы за работу отказалась, искренне сказав, что такого удивительного наслаждения от чтения никогда в своей жизни не испытывала. «Да, да, роман невероятный!» — согласился Павел Иванович и, чтобы хоть как-то отблагодарить верную птичку, попросил своего друга переплётчика и Янкин экземпляр «одеть» в красивую и прочную обложку.

— Путь этот роман займёт почётное место в твоей домашней библиотеке! — торжественно сказал Павел Иванович, вручая Янке переплетённую работу. Янка покраснела и кивнула, постеснявшись признаться в том, что никакой библиотекой не владеет и что до этого самого момента она искренне не понимала, как люди могут отдать за книгу целый рубль или даже трёшку, а потом читать и перечитывать её, смеяться и плакать, переживать и гневаться.

— Обязательно займёт! — ответила Янка и в тот же день пошла в городскую библиотеку, чтобы начать долгий и такой приятный читательский путь.

***

Новую работу Янка нашла легко. Машинистки всегда в цене, а уж хорошие тем более, а уж если у тебя есть репутация и благодарный начальник... Павел Иванович, довольный Янкиной работой, составил ей протекцию, и работать бы Янке секретаршей главного инженера на большом заводе, если бы не всё тот же случай. Его Величество Случай!

Как-то раз (Янка уже готовилась уходить из института, поэтому быстро, ловко и внимательно печатала дипломную работу, торопясь закончить в срок) Одуванчик явилась на работу неожиданно увядшая и какая-то потрёпанная, даже волосы её выглядели так, словно хозяйка забыла их качественно взбить и залакировать.

— Беда! Страшная беда! — запричитала Одуванчик, едва Павел Иванович и все кафедральные дамы лишь взглянули на её растрёпанную личность. — Мама обезножила! Вчера прооперировали грыжу и крайне неудачно! Ах, что делать? Что делать? — Одуванчик разрыдалась, и слёзы её, как показалось Янке, были искренними и немного злыми. — Пока она в больнице, я там с нянечкой договорилась. А дома-то как?

— Погоди, может быть всё образуется! — кто-то из преподавательниц попытался Одуванчика подбодрить.

— Как образуется? Ты хоть знаешь, что такое межпозвоночная грыжа и что такое позвоночник вообще? Что ты лезешь, куда тебя не просят! — взъярилась Одуванчик на жалостливую особу и этим криком тут же распугала всех, кроме Инессы, которая внимательно, словно в первый раз увидела, рассматривала Одуванчика и что-то явно замышляла.

— Наймёшь сиделку домой. Какие проблемы? Матушка у тебя габаритная, сама не справишься, — тихо сказала Инесса, а когда Одуванчик открыла рот, чтобы и на неё наорать, спокойно продолжила:

— Она же не идиоткой стала, нет? Только ноги не работают? Голова, руки в порядке? Ну вот и прекрасно! Вернее, не так всё ужасно! Что нужно, попросит. Телефон рядом с ней поставишь, позвонит, если плохо станет. И сиделка, опять же, поможет.

— Да ты знаешь, сколько эти твари просят? Сколько берут за уход? — всё-таки завопила Одуванчик.

— А ты нищая, да? Брось прикидываться, Клара! Матушка-то кофточки будет продолжать вязать? Несомненно! А ученики? Думаешь, их отпугнёт то, что востребованный учитель в постели валяется? Учебник опять же. Наверняка напишет, она у тебя тётка цепкая, хватучая, умная. И со всего этого ты не можешь заплатить сиделке? Не ври!

— Ты... Ты... тебе бы только чужие деньги считать! — заорала во всё противное горло Одуванчик, но Инесса даже бровью не повела.

— А почему бы и не пересчитать, если ты сама забыла, сколько их у тебя? Может память вернётся? — усмехнулась Инесса и, ковыляя, вышла за дверь.

Янка на эту склоку внимания не обратила. Одуванчика она не любила, мать её не знала, какое ей, Янке, дело до незнакомой тётки-калеки? Вот работу доделать надо, деньги за неё получить и устроить на кафедре прощальное чаепитие надо, а всё остальное не её проблемы. Янка и думать забыла и про Одуванчика, и про неприятные её крики, но через неделю Клара снова затеяла тот же самый разговор.

— Мама дома. Ноги не работают. Лежит, — трагическим тоном оповестила всех коллег Одуванчик и вытерла слёзы. — Ума не приложу, что делать. Нужна сиделка. Надёжная, опытная, сильная...

— С крылышками, — неожиданно влезла Инесса и усмехнулась. — Своей щедростью, я так догадываюсь, ты отпугнула всех, кого тебе посоветовали в больнице. Да?

— Ты не представляешь, сколько они требуют!

— Птичка моя, но ведь это тяжелейшая работа, — осторожно подал голос Павел Иванович.

— Неквалифицированная! А просят за неё столько, будто бы я доктора наук горшки выносить нанимаю! — огрызнулась Одуванчик.

— И вариантов у тебя не осталось, — задумчиво, притворно сочувствуя, сказала Инесса. — Как же вы с матушкой управляетесь?

— Ох, Инночка, не спрашивай! — вот тут Одуванчик расплакалась совершенно искренне. — Очень тяжело! Особенно ночью, спать не могу! То то надо, то это! А помочь-то и некому! Родни нет! Соседей нет! Вернее, есть, но не оставишь же калитку и дверь открытыми и ключи никому не дашь! Приготовила я маме бутерброды, чай в термосе (столик передвинула поближе к кровати) и ушла, а как она там без меня? Вдруг плохо станет и позвонить не хватит сил? Ох, сердце болит!

— Мда, сиделка абсолютно необходима. Да такая, чтобы и жила у вас.

— Что ты! Где же у нас? Как?

— В вашем особняке не найдётся пустующего чулана для дешёвой прислуги? Так, что ли?

— Ох, не смеши меня! — оскорбилась Одуванчик и выскочила за дверь.

— Даже не думала, — задумчиво сказала Инесса, внимательно посмотрела на Янку и вдруг строго велела ей прийти в гости этим же вечером.

— Я с шабашкой не успеваю, — посмела спорить Янка, но Инесса велела ей заткнуться и делать то, что велят умные люди.

— Ладно, приду, но поздно, часов в 8.

— Хоть в 9, — ответила Инесса.

***

— Матушку нашего Одуванчика зовут Маргарита Васильевна...

— Как? — изумилась Янка такому странному совпадению. Фантазии этого М.А. Булгакова ещё Янку из плена не совсем выпустили.

— Маргарита Васильевна. Что тебя удивляет?

— Нет, ничего, — смутилась Янка. Не рассказывать же Инессе о прочитанной книге, это тайна!

— Королева Марго, так мы её неоригинально называли, я ведь у неё училась, на заочном она у нас преподавала. Прекрасный специалист, учитель от Бога и, как я всегда утверждала, Господь одарил её слишком большим количеством талантов, чтобы она жила жизнь обыкновенную и безмятежную.

— Талантов много не бывает, — осмелилась перебить Инессу Янка.

— Умолкни и слушай дальше. Маргарита Васильевна была редкой красавицей и умницей и решила сделать свою внешность эдаким тараном, пробивала дорогу в жизни статной фигурой и утончённым профилем (анфасом тоже).

— Это как?

— Замуж выгодно выходила, да всё за людей солидных, состоятельных и пожилых. Особую слабость наша королева питала к адвокатам и зубным врачам. Забавно, да?

— Вы так говорите, словно она замуж несколько раз выходила.

— Так и есть! Она стала профессиональной вдовой.

— Это как? — снова влезла Янка, не сумев сдержаться.

— А вот так! Уводила из семьи престарелого любовника, который по воле новой супруги склочно делил всё имущество, жила (не очень долго) с ним в законном браке, а потом становилась горюющей вдовой со сберкнижкой и квартиркой. У неё нюх был особенный, так я думаю, да и удача ей улыбалась. Ведь можно было заполучить прикованного к постели маразматика и ходить за ним долго-долго, тратя свою жизнь на человека, к которому испытываешь лишь усталое отвращение. Но, как я и сказала, все её мужья (не знаю, сколько их было и кто на самом деле помог Одуванчику увидеть этот мир) уходили быстро и аккуратно, оставляя Марго добро, нажитое непосильным трудом! А она, чертовка, не только сохраняла всё, что попадало в её цепкие руки, но и преумножала. А руки-то у неё золотые, кстати! Вяжет так, что не только в нашем болоте, но и в самом Париже за её кофточки, кардиганы и прочие свитера отваливают приличные деньги.

— В Париже? Это как?

— Ещё раз скажешь это тупое «это как», я тебя выгоню! Просто! Сначала сама Марго туда смогла попасть, изредка возила счастливчиков студентов в Сорбонну и умудрилась проторить дорожку для выгодных сделок, а сейчас Мишаня — декан факультета — ездит во Францию не так, чтобы очень часто, но ездит. Вот и приторговывает не только черной икрой и матрёшками, но и творениями, вышедшими из ловких рук Маргариты, подробности не выпытывай, сама не знаю, да и не стремлюсь к этому. Мне-то оно зачем? У меня свои дела имеются, — Инесса помолчала, то ли испытывая Янкино терпение, то ли собираясь с мыслями, а потом продолжила:

— И учитель она прекрасный. Ученики к ней за год вперёд записываются, а она не с каждым соглашается работать, с дураками и бестолочами возиться не желает. Берёт дорого, учит качественно, от души. Ко всякому подход найти может. Отъявленные хулиганы после её занятий Бодлера в подлиннике читать начинают.

Янка сдержала любопытный вопрос и постаралась запомнить красивое имя. Спросит в библиотеке, есть ли там книги этого Бодлера.

— А живёт она действительно по-королевски. В старом особняке, их в центре города несколько. Как она законно смогла расселить все квартиры и устроиться в этом доме одна, вернее, с дочерью, я не понимаю. Наверняка заковыристые юридические знания передались ей половым путём от мужей. Да и связями она обросла, что старый корабль ракушками. И вот теперь представь эту властную, умную, решительную женщину прикованной к постели! Вот, где ад! Не там, не после смерти, а здесь, на Земле! Наказание ли это? Или же просто очередное препятствие, коих у неё в жизни было очень много? Не мне судить, да и не интересно.

— Всё вам не интересно! — буркнула Янка, слушавшая эту историю, как сказку, небывальщину.

— И с Одуванчиком, конечно, ей не повезло, — Инесса сделала вид, что Янка ничего не говорила. — Не дочка, а придурь! Тупая, жадная, замуж её мать сватала за того, кого надо, так она мужа не смогла удержать, всё ныла и деньги клянчила, вылетела из роскошной квартиры, как пробка.

— А почему она всегда в чёрном ходит?

— Решила, что он ей идёт. Чёрный всем идёт, но это же не значит, что нужно носить один единственный цвет! Говорю же, глупая она! И даже такая мать, как Марго, не смогла вылепить из Клары ничего приличного, а это о многом говорит.

— А зачем вы мне всё это рассказываете? Интересно, конечно, но...

— Выслушай меня. Сначала мои слова покажутся тебе глупостью, но ты их обдумай, а лучше доверься мне. У меня ведь тоже есть чутьё, и ого говорит мне, что хорошо бы тебе пойти в сиделки к Маргарите Васильевне! Молчи и слушай!

Янка и не думала перебивать, уж слишком неожиданны были слова Инессы.

— Что тебя ждёт в жизни, если пойдёшь работать секретаршей? Никакого роста и развития. Машинка, пожизненно машинка. Скопишь на Падую, съездишь, посмотришь, что дальше? Рутина, работа, старая бабка и папаша-алкоголик... Замуж выйдешь, родишь кого-нибудь. Так?

Янка кивнула. Вообще-то всё описанное Инессой звучало очень привлекательно (хотя с замужеством вышел перебор, фантастика это, ведь никто страшную Янку не полюбит)! А что ещё человеку надо? Но, зная зловредный Инессин характер, спорить Янка не решилась.

— От тоски помереть можно! Главное, перспектив ноль! А человеку так на роду написано: он должен идти вперёд, всё время вперёд! Преодолевать себя, преодолевать трудности, рассекать волны! Я вот уверена, что прикованная к постели Марго не тратит ни минуты своего времени на жалость к себе и принимает болезнь, как очередное приключение, как вызов, как возможность сделать невозможное! Ладно, лирика всё это. Если войдёшь в дом Маргариты Васильевны, если понравишься ей, то твоя жизнь может измениться самым неожиданным образом.

Янка снова промолчала, хотя Инесса сама себе немного противоречила, хотя и колкий вопрос о том, как вынос вонючего судна сможет благотворно повлиять на её судьбу, вертелся на языке, но лучше уж держать рот на замке, знала Янка, целее будешь.

— Я не про деньги и не про наследство, на это даже не надейся, Одуванчик своего из цепких лапок не выпустит. Ты... — Инесса задумалась, заново прислушиваясь к себе. Правильно ли она подталкивает девчонку? Доверять ли своим догадкам и чутью? — Ты всегда сможешь вернуться к машинке. Да, не получишь сосватанную нашим кафедральным должность, но будет другая. Может быть даже лучше! А этот шанс... такого больше не будет.

— Да какой такой шанс? — не удержалась Янка. — Мыть лежачую старуху? Терпеть издёвки Одуванчика? Работать за копейки? Вы же сами говорили...

— Я прекрасно помню, что я говорила! Но видишь ли, Яна, жизнь — это не валун неизменный (да и камень вода точит), обстоятельства меняются и выживает тот, кто чувствует эти изменения и держит нос по ветру. Я повторяю: моё предложение (кстати, Одуванчик вполне может от него отказаться) не логично и странно, но я твёрдо знаю: тебе следует его принять.

— От добра добра не ищут, — буркнула Янка и, отказавшись от чая и бутербродов, побежала домой. Думать она и не собиралась. Глупости какие! Только-только она вылезла из зловонной ямы, только-только у неё начало что-то получаться, как Инесса хочет всё испортить! Завидует она Янке, что ли? Нет, глупости! Какая зависть? Наверное действительно хочет помочь, но весьма оригинально. Янка потрясла головой, словно избавляясь от странного предложения и, вспомнив, что дома её ждёт бабушка Лиза, ужин и интересная книжка («Трое в одной лодке, не считая собаки»), окончательно стряхнула с себя морок неприятного разговора и прибавила шаг.

Если бы Янка верила в чёрную магию, и если бы в квартире Инессы водились котлы и зловонные зелья, Янка бы решила, что всё то, что произошло в следующие несколько дней — происки злобной колдуньи — каракатицы Инессы.

Глава 10

Тревожные звоночки (как позже, с фатальным опозданием поняла Янка) начались пару месяцев назад. Ей бы обратить на них внимание и строго выпытать у бабушки Лизы, что же с ней происходит, но Янка, решив, что нагло вламываться в чужую душу не стоит, просто ждала, когда бабушка сама расскажет, что же случилось, почему она так изменилась.

Баба Лиза, прежде почти довольная жизнью, стала рассеянна и плаксива, и Янка часто заставала её в слезах или в послеслёзье (так сама бабушка называла состояние удручённое, не облегчаемое и не смываемое глазной влагой), а когда Янка, тревожась, спрашивала бабушку, что же такое страшное случилось, она лишь головой качала и рукой беспомощно взмахивала, отговаривалась неприятностями на работе и дурными снами, и Янка, дурочка, верила. Появились у бабы Лизы и странные привычки: то она пристально, чуть ли не враждебно вглядывалась в Янку, словно пытаясь прочесть её самые спрятанные мысли, то вдруг говорила, как сильно она к Янке привязана, какая она славная, и в жизни у неё всё будет хорошо.

— У вас ничего не болит? Может быть к врачу сходите? — предлагала Янка, предположив, что бдительная баба Лиза придумала себе какую-то страшную болячку, совсем как в романе Джерома.

— Нет, нет, всё хорошо, Яночка! Не беспокойся! — отвечала баба Лиза и задумывалась, словно сложное уравнение в уме решала.

— Если вам деньги нужны на лекарства, я дам. Скоро на завод пойду работать, там оклад выше, правда с шабашками хуже будет, но я что-нибудь придумаю! — утешала Янка бабу Лизу и не понимала, почему у той глаза намокали.

Разгадка объявилась скоро, накануне Янкиного прощального кафедрального чаепития. Разгадка ждала Янку в прихожей и была настроена жёстко и решительно.

— Ну здравствуй, сестрица! — сказала Янке какая-то яркая, незнакомая девица.

Янка сначала Таньку не узнала. Как одета (дефицитно и со вкусом)! Как причёсана! Картинка! На пальцах кольца, на запястьях браслеты, шея обвита толстой цепью. Никогда бы Янка Таньку не узнала, если бы не знакомый взгляд: тот самый, неприязненный, цепкий, оценивающий.

— А мы вот за бабушкой приехали! Где она там? Лиза, куда ты бабушку запрятала? Лиза — это моя дочка, назвали в честь бабушки, как сама догадываешься. Ну, — Танька понизила голос и оглянулась, — я тебя, конечно, понять могу, уцепилась ты за одинокую старуху крепко, хорошо, что мозгов у тебя не хватило на себя недвижимость переписать или дарственную затребовать. Сама бы я действовала лучше, быстрее, а ты, к моему счастью, всегда была недалёкой. В общем, собирай манатки и уматывай. У тебя жильё есть, а это я продаю. И не смей мне палки в колёса вставлять! Пожалеешь!

Вот так и рушится мир. Просто, быстро, аккуратно. Как тем же вечером призналась Янке бабушка Лиза (рыдала, просила прощения, руки Янке гладила), Танька начала регулярно звонить несколько месяцев назад («И всё это время настойчиво, целенаправленно и упорно обрабатывала, убалтывала бабу Лизу», — верно додумалась Янка). Рассказала, что успела родить девочку, назвала её в честь бабушки, что муж у Таньки — солидный, пожилой человек, детский крик выносит с трудом, а саму Таньку «хочет поступить» (так сестрица и сказала) в МГИМО, так что ребёнок, хоть он и необходим, как ни крути, — обуза, а потому срочно требуется вызвать к себе бабку, и поселить двух Лиз на даче. Пусть и старая, и малая дышат чистым воздухом, а Танька с мужем будут их навещать и кратко наслаждаться родственными связями.

— Правнучка, кровинушка! Яночка, ты пойми, это сильнее меня! Я так мечтала, что Танечка родит! Я так надеялась!

— А я? — глупо спросила Янка, прекрасно понимая, что она, пусть и дорога бабе Лизе, но, в сущности, никто.

— Яночка, им деньги нужны на ремонт дачи, ведь мы с Лизонькой там круглый год жить будем! Я просила Танечку подождать, чтобы ты что-то нашла, как-то привела дела в порядок, но она ни в какую не соглашается! Прости меня, Яночка! Я с дочкой поговорю, пристыжу её, скажу, чтобы они тебя не обижали, — лепетала баба Лиза беспомощно, жалко.

— Бабуля, ну что ты делаешь трагедию из пустого места! — влезла в разговор (подслушивала за дверью) Танька и, как самый весомый аргумент, перечёркивающий все бабушкины сомнения и совесть, завела в комнату маленькую Лизу — ребёнка спокойного и серьёзного и, что важнее, родного и очень красивого. — У Яны есть отец и квартира! Я на ту жилплощадь, кстати, не претендую, хотя и могла бы, право имею! — Танька умолкла, словно давая Янке шанс поблагодарить её за необыкновенную щедрость. Не дождалась и уже жёстче, настойчивее продолжила:

— Там она и будет жить! Не на улицу же ты её выгоняешь!

(Как мило прозвучало это «ты выгоняешь»! То ли Танька от рождения была великим психологом и манипулятором, то ли училась быстро и понимала, что чувство вины — это петля на шее, дёрнешь за неё, придушишь немного, и «виноватый» сделает всё, что пожелаешь. Вот и решила подстраховаться и в лоб «утешить» бабушку: «Ты выгоняешь, не я! Твоё решение!»)

Если посадить на одну чашу весов бабы Лизиного сердца милую, родную правнучку, а на другую страшную, пусть и преданную и внимательную, но чужую Янку, сразу станет понятно, кто перевесит.

Янка кивнула, попросила неделю отсрочки и, сославшись на срочное дело, выскочила из этой квартиры и этой привычной, приятной жизни. Куда идти? Кому в жилетку поплакаться? Янкины ноги сами понесли её к Инессе. Примет или прогонит? Если велит уматывать, куда податься? Вернуться к бабе Лизе? Да, придётся, но не сегодня! Ни за что!

— Что случилось? — недовольная Инессина физиономия вмиг изменилась, когда она увидела Янкино лицо.

— Из дома гонят, — ответила Янка и коротко рассказала о коварной Таньке.

Если бы Инесса начала нести утешительные глупости или ругаться,

Янка наверное молча бы всё выслушала, а потом пошла к папаше и упилась

бы вусмерть, а, возможно, и до смерти. Но Инесса лишь головой покачала и строго велела идти на кухню.

— Общежитие тебе не положено, прописка-то местная есть. Попробую похлопотать, — неожиданно сказала Инесса. — Жить с пьянью в одной квартире... Нет! Сама замараешься!

Инесса видимо разозлилась (или вспомнила подобный случай из своей жизни) и яростно начала разбивать яйца на холодную сковородку.

— Вы газ забыли включить, — тихо сказала Янка и наконец-то разревелась. — Почему так всё происходит? Почему я такая несчастливая?

— Опять себя жалеешь? Ладно, иногда можно! — недовольная Инесса наконец-то зажгла газ под сковородкой и догадалась положить на неё кусочек масла.

— Пригорит, — всхлипнула Янка.

— Да и чёрт с ним, с ней и со всем этим миром! — Инесса схватила сковороду и швырнула её в мусорное ведро. — Скотина такая, всегда на ней всё подгорало!

— Это у вас руки кривые! — вдруг Янке почему-то стало очень смешно. То ли слишком перенервничала, то ли где-то глубоко в голове её собственный, неожиданно мудрый голосок шепнул: «Разве же это трагедия, Яна? Просто неприятность. Или комнату снимешь (живут же как-то студенты на стипендию, а у тебя всё-таки зарплата!), или папашу к ногтю прижмёшь! Что-нибудь, да подвернётся!» Янка ухмыльнулась, а слёз как не бывало. Надо же, догадалась сказать Инессе, что у неё руки не из того места растут!

— На свои посмотри, — рявкнула Инесса и захихикала. — Вот идиотки! А ведь у обеих руки — чистое золото!

Янка расхохоталась, и ей стало немного легче.

— Можно я мамину машинку у вас оставлю? Отец как пить дать на портвейн сменяет.

И снова умница Инесса не сказала никакой банальности или даже пошлости, а лишь понимающе кивнула:

— Можно. Все вещи можешь привозить. А дальше...

— Если Одуванчик ещё ищет сиделку... Деваться мне некуда.

Инесса не стала говорить, что она сразу так и задумывала, только и сказала:

— Значит, действительно судьба. Только не жалей себя и не думай, что жизнь тебя в чине понижает. Вот увидишь, всё будет очень интересно! Сложно, но интересно!

***

На следующий день (Янка ночевала у Инессы, спала плохо, беспокойно и на утро выглядела помято, даже жалко), в последний день работы на кафедре, Янка купила у «Универсаме» самый дорогой торт и бутылку сладкого вина («Фу, пошлость какая!» — недовольно сказала Инесса и отправила Янку за коньяком), наслушалась добрых, искренних слов и тёплых пожеланий, получила в подарок от кафедры великолепный альбом Джотто ди Бондоне (ах, добрый Павел Иванович! всё-то он помнил, на всё обращал внимание!) и настоятельные просьбы не забывать об институте и уверения в том, что здесь всегда найдётся для Янки шабашка, сбегала в отдел кадров, получила трудовую книжку и вернулась за вещами как раз в тот момент, когда Инесса не только всерьёз взялась за кошелёк скупого Одуванчика, но и вытряхнула из него пятьдесят (на самом деле сто) рублей в месяц.

— Сиделку так и не нашла, Клара?

— Нет, Инночка! Из сил выбиваюсь! Мочи моей нет! Сейчас чуть легче, конечно. Кресло-каталку купили, но ты бы знала, какая мама тяжёлая, как мне не по силам её в это кресло пересаживать! А во двор же она выехать не может! Калитку открыть не может! А если плохо станет? А учеников как пускать? Кошмар! Ужас, ужас!

— Ужасно выглядишь! — с чувством (почти радостно) подхватила Инесса и якобы сочувственно поджала губы. — Долго так не протянешь. Вдруг сама заболеешь? Что тогда с вами будет?

— Ох, не пугай! Сама всё понимаю! Но ты бы знала, какие бессовестные цены эти наглые санитарки ломят! Это же...

— Так найми не профессионала! Вон, посмотри на Яну! Чистоплотная, внимательная, добросовестная, руки сильные, здоровая, как лошадь! Ну, как тебе идея?

— Но она же...

— Сколько ты готова платить? Сотню сможешь? Яна здесь её и зарабатывала.

— У неё оклад около семидесяти рублей, — тут же начала сбивать цену Одуванчик.

— А шабашки? С ними и больше ста выходило, я уверена!

— Но она же жить у нас будет! На всём готовом, между прочим!

— Жить и работать, круглосуточно, между прочим. Сколько сиделка просила за сутки? Давай умножим на тридцать дней. Ну, сколько?

— Ой, какая разница! Но сто рублей — это очень много! Пятьдесят максимум, и то неизвестно, на сколько она наест, а то может быть и столько платить слишком много!

Одуванчик и сама не заметила, как случайно уже почти согласилась на Янкину кандидатуру, хотя и в мыслях у Клары не было брать на работу какую-то секретаршу!

— Яна и с учебником матушке поможет, кстати, напечатает, что надо без дополнительной платы, — вроде бы случайно заметила Инесса, а Одуванчик, задрожав от жадности, тут же сказала:

— Решено! Нанимаю!

— Погоди! Нанимает она! А Яну мы спросили?

В этот момент Янка и открыла дверь, а Инесса, подмигнув, тут же лениво спросила, не хочет ли Янка пойти в сиделки за пятьдесят рублей в месяц.

— Нет, конечно! Меня на заводе ждут, — тут же искренне ответила Янка, немного надеясь на то, что сейчас Одуванчик взбрыкнёт от отказа, и весь Инессин план развалится на части (и где же Янка тогда будет жить?).

— Уже завтра ждут? — заинтересованно спросила Инесса, будто бы она вчера не выпытала у Янки все подробности.

— Нет, через месяц, а я пока...

— Сколько тебе там наобещали?

— Сначала сто, потом сто двадцать.

— Но Яночка, подумай, ведь тебе придётся тратиться на дорогу и столовую, да и дома нужно что-то есть, — притворно заботливо чуть ли не запела Одуванчик.

— Конечно, а как иначе? Все так живут!

— А я предлагаю тебе полный пансион! Понимаешь? Нет? О, Господи! Будешь есть и жить за наш счёт. Готовит нам с мамой одна милейшая женщина, прекрасная кухарка! Соседка помогает с уборкой, то есть твои пятьдесят рублей...

— Постойте, вы так говорите, словно в гости меня пожить зовёте, — не сдержалась Янка.

— Нет, конечно! Маме нужен круглосуточный уход. Возможно, ты в воскресенье сможешь на несколько часов уходить, но...

— Клара, мне кажется, ты её в рабство вербуешь, — ехидно заметила Инесса и снова украдкой подмигнула Янке.

— Рабство бесплатное, а я готова платить целых пятьдесят рублей! — спесиво вякнула Одуванчик и спросила, согласна Янка или нет.

— Мне надо подумать, — ответила Янка, уже зная, что странное предложение примет.

— Думай, но не долго, иначе я другого найму.

Одуванчик гордо выплыла за дверь, а Инесса рассмеялась.

— Другого она наймёт! За полтинник в месяц! Хорошо, что наша королева Марго ещё мозги не растеряла, соображает! Я ей звонила сегодня, про тебя рассказала, порекомендовала, объяснила, что жадина-дочь не будет тебе платить нормально. Маргарита тебе тайком ещё полтинник давать будет, это наша дамская, тайная договорённость. Она её выполнит, не сомневайся! Хотя, должна тебе сказать, за такую адову работу и сотни мало. Ну, посмотрим, куда ветер дунет! Поработаешь месяц, а там видно будет. К машинке ты всегда успеешь вернуться, я в этом уверена!

Янке бы Инессину уверенность!

***

Дом Маргариты Васильевны Ковалёвой был словно пришельцем из прошлого века. Старинный особняк (построен в 1890 году) стоял в глубине просторного участка, засаженного липами и старыми яблонями, являя центральной улице города гордый, слегка чванливый и крайне породистый фасад, украшенный изящной террасой. Дом и его хозяева, будто бы уверовав в собственную неуязвимость и индивидуальность, не озаботились надёжной, высокой оградой и каждый прохожий мог лицезреть и сам уютный двор, и кресло-качалку на террасе, и клумбы, засаженные розами, сквозь кованное кружево низкого забора.

«В таком доме люди жить не могут. Современные не могут», — подумала Янка и нерешительно нажала на кнопку звонка. «Вполне возможно, я ошиблась, и сейчас покажется строгий сторож и скажет, что это санаторий, спросит мою санаторную книжку и начнёт ругаться, а Одуванчик и её мама живут рядом, вон в том унылом, безыскусном, без всяких финтифлюшек, доме», — Янка нервничала и в голову ей лезла всякая чушь. «Ничего не теряю! Только то выгодное место на заводе! И в любой момент могу уйти отсюда! Да я же ещё и не зашла! А уже собираюсь бежать! Что за глупости!» — Янка глубоко вздохнула и когда всё-таки Одуванчик, а не грозный сторож подошла к калитке, уже готова была ко всем трудностям и даже несчастьям.

— Проходи! Мы тебя заждались! — недовольно сказала Одуванчик и быстро пошла к дому, на ходу рассказывая, что Янке нужно сделать, причём очень срочно! А именно: погладить постельное бельё, помыть полы, съездить в «Универсам» за ряженкой, курами, хлебом и прочими продуктами и...

— Можно я сначала познакомлюсь с Маргаритой Васильевной? — спокойно перебила Одуванчика Янка. — Ведь вы меня нанимаете, чтобы я за ней присматривала? Верно?

— Да! — буркнула недовольная Одуванчик и с кислой миной проследила, чтобы Янка разулась. А когда та вытащила из большой сумки домашние тапочки, скривилась при виде этого убожества и повела Янку по коридору, который ей показался бесконечным.

— Здесь кухня, вон там ванная комната, это наша столовая, мамина спальня дальше, рядом с ней комнатка, в которой ты и будешь жить. Потом покажу кабинет, кладовую и мою комнату, в которой тебе делать нечего. Никаких гостей, никаких разговоров по телефону, никаких рассказов о том, как тебе здесь живётся! Поняла?

Янка хотела было спросить, позволено ли ей вообще разговаривать и дышать, но сдержалась. Одуванчик — тётка противная, без чувства юмора, с ней шутить, что монаху скабрезные анекдоты рассказывать.

— Поняла, — покорно сказала Янка и, волнуясь, вошла в комнату, где и лежала её подопечная.

— Вот и ты, моя дорогая! — ласково сказала королева Марго и приказала:

— Подойди поближе, дитя моё!

Янка, конечно же, повиновалась, и пока Маргарита Васильевна пристально разглядывала всю Янку, беззастенчиво уставилась на больную, пытаясь угадать в ней ту самую королеву Марго, красивую вдову.

Глава 11

Ухожена, надраена до блеска — так сказала бы ошарашенная Янка о своей подопечной. Янка думала увидеть жалкую, измождённую болью старуху с погасшими глазами, вонючую и сварливую (весьма странные, даже глупые мысли, ведь подобная картина никак не вязалась с Инессиным рассказом), но Маргарита Васильевна была румяна, причёсана, одета в красивую блузку с рюшами и, как позже выяснила Янка, просторную юбку; уныния на лице не показывала, благоухала какими-то сладкими духами и вид имела довольный и цветущий. Да и несмотря на то, что былой красотой больше не могла похвастаться, несмотря на то, что и ходить сама не могла и что положение её, больное и постельное, делало её заложницей любого ходячего, была бодра и весела.

— Приятно познакомиться! Яна, верно?

— Да. Здравствуйте. Мне тоже очень приятно, — неловко ответила Янка, почувствовав себя букашкой, которую с интересом рассматривает опытный энтомолог. Что она, мелкое насекомое, могла сделать? Только ждать вердикта (ценная она букашка или нет) и робко осматриваться.

— Прекрасно! — с чувством сказала королева. — Что ж, Кларочка, иди уже, опоздаешь на работу, а мы с Яной начнём детальное знакомство с домом и обязанностями.

— Я уже ей сказала, что надо съездить за...

— Клара! — голос Маргариты Васильевны налился свинцом. — Беги, опоздаешь! Я сама со всем разберусь. Яна, помоги мне перебраться в кресло и поедем завтракать.

Клара, фыркнув, испарилась, а Янка неловко, почему-то стесняясь себя самой, робко обхватила старуху за талию и с трудом перетащила её в инвалидное кресло. Марго охнула, и Янка тут же покраснела и растерялась.

— Больно? Извините.

— Ничего. Я же у тебя первая, — спокойно ответила Маргарита Васильевна и добавила:

— Надеюсь, и последняя, и больше за такими развалинами тебе не придётся ходить. Поехали! Вон туда! К кофе и бутербродам! Ты наверняка не завтракала, а у меня припасён прекрасный кусочек сыра!

Так начался ещё один судьбоносный день Янкиной жизни.

***

— Самое главное в жизни человека — режим и ритм, — так утверждала Маргарита Васильевна, и, глядя на бодрость и энергичность больного, прикованного к кровати или инвалидному креслу человека, Янка была склонна верить этому высказыванию.

Каждый час был у Маргариты Васильевны расписан и наполнен важными делами. Завтрак, обед, ужин, вечерний чай, работа над учебником, вязание, ученики, чтение, просмотр «Клуба путешественников» и художественных фильмов по новому, цветному телевизору, массаж, парикмахер и маникюрша, таинственные разговоры по телефону и не менее таинственные посетители, приносившие Маргарите свёртки, пакеты или же ценные новости. Жизнь обезноженной была наполнена событиями и смыслами так плотно, что Янка диву давалась и понимала, что её собственная, вроде бы набитая до отказа беготнёй и делами, на самом деле пуста и не интересна и что если бы Янке сейчас предложили обменяться с Маргаритой телами, она бы с радостью это сделала, лишь бы почувствовать эти жизненную наполненность и нужность, востребованность. Лукавила Янка, конечно же. Ничем бы она не менялась (да и вообще глупо об этом думать!), а вот научиться жить именно так, с пользой, ей бы очень хотелось. Что Янка понимала под этой пользой, она и сама не могла объяснить, просто чувствовала, что жизнь Маргариты Васильевны... есть, а вот дочь её, сварливая Клара, просто коптит небо своими мелочными претензиями и жалобами. «И чем она в корне отличается от папаши или мачехи?» — иногда думала Янка, глядя на Одуванчика. «Такое же скучное, предсказуемое существование, разве что трезвое. Вечно недовольна, вечно ходит с кислой физиономией, а по выходным сидит сиднем в своей комнате. Чем она там занимается? Телевизор смотрит? Читает? Пишет письма? Странно. У такой матери и такая дочь. Наверное если бы не я, не возможность придраться ко мне, ей бы было совсем скучно. Как можно так жить?»

Иногда Янка даже жалела Клару, но это зыбкое чувство быстро исчезало, когда Одуванчик, к примеру, заводила мерзкую пластинку о том, что аппетит у Янки такой, что вся семья Ковалёвых скоро пойдёт по миру. Янка сначала смущалась, потом огрызалась, а после вообще перестала обращать внимание на мелкие, нудные придирки. Хочется Кларе, пусть бурчит. В конце концов, Янка не с ней работает, а с невероятной Маргаритой.

«Теперь понятно, почему Инесса заталкивала меня в этот дом», — думала Янка, вытирая пыль с книжных полок, заставленных старыми книгами на французском языке. «Хочешь, не хочешь, мудростью напитаешься!» — посмеивалась Янка, а сама с нетерпением ждала вечера, когда Маргарита Васильевна, уже искупанная, обряженная в свежую ночную сорочку, будет читать вслух какой-нибудь длинный роман, наполненный описаниями и отступлениями. Делала она это не для Янки, для себя, говоря, что таким образом она поддерживает плавность и красоту речи. А Янкины уши просто оказываются в нужное время в нужном месте. «Кларочка не любит меня слушать», — вздыхала Маргарита и, тут же взбодрившись, говорила: «Сегодня начнём «Легенду об Уленшпигеле». Прекраснейший роман! Надеюсь, ты его не читала!» «Проще сказать, что я читала», — отвечала Янка и с нетерпением ждала, когда Марго наденет очки и начнёт. Голос у неё был прекрасный, яркий голос, такой никогда не забудешь. Он играл красками и интонациями, вёл за собой подобно дудочке Крысолова и сопротивляться ему не было никакой возможности. «Даже если бы Марго была страшна, она бы с лёгкостью влюбляла в себя одним лишь голосом», — думала Янка и пыталась подражать Маргарите. Пусть у неё, Янки, голосок пожиже и слабее, но ведь интонации она сможет повторить? И Янка начала тренироваться. Получалось на первых порах так себе. Язык не слушался, слова выговаривались отрывисто, резко, предложения выходили ломаными, неуклюжими, с неловкими паузами и меканьем, но Янка не сдавалась и, когда никто её не слышал, тихонько, стараясь говорить плавно и напевно, совсем как Маргарита, беседовала сама с собой, рассказывая, как проходят её дни и почему у неё уже нет никакого желания уходить с тяжёлой должности сиделки.

— Моя жизнь мне очень нравится, хотя она трудна, и устаю я до чёртиков, да и жизнь эта мне сейчас не принадлежит. Всё это звучит странно, но так оно и есть, — тихонько говорила Янка, лёжа в ванной, наполненной расслабляюще тёплой водой, и внимательно рассматривая красивую бутылочку с шампунем. — Я полностью завишу от распорядка дня Маргариты Васильевны. И, повторю, как это ни странно, мне это нравится. Наверное человеку свойственно любить ту рутину, в которой нет места сомнениям и вольностям. Правильную рутину. Так утверждает Маргарита. Скорее всего она права, она бабка очень умная, не то что я или её дочурка! И... Что я хотела сказать? Да, мне нравится моя жизнь. Я встаю в семь утра (а часто и ночью Маргарита меня будит, если ей что-то нужно), помогаю Марго с утренними процедурами и везу её на кухню, где она сама варит крепкий кофе и тоненько нарезает сыр для бутербродов. Она получает от этого действа какое-то детское, смешное, наивное наслаждение! Я нарезаю хлеб, а Маргарита намазывает его маслом (маслёнка у неё чудная, привезённая из Франции, что-то вроде рюмки, в которую вмазано масло, а сама рюмка перевёрнутой стоит в стакане с водой, Марго рассказывала, так раньше, до холодильников, сохраняли масло свежим; невероятная вещица, мне страшно хочется иметь такую маслёнку). Так вот, она намазывает хлеб тоненьким слоем, а потом торжественно, красиво укладывает на масло сыр, ветчину или колбасу и веточку петрушки. Любуется творением рук своих, говоря, что красивая еда усваивается лучше, потом медленно пьёт кофе и также медленно ест (пока она справляется со своим бутербродом, я уже проглатываю парочку и бегу застилать постель, чтобы не сталкиваться с самого утра с Одуванчиком и не становиться объектом её придирок). Маргарита же наслаждается своим кофе долго, может и час в кухне просидеть, просматривая газеты и давая наставления дурной Кларе, которая с утра всегда не в духе. Затем я мою посуду, а Маргарита работает над учебником. Дальше...

Дальше Янка никогда не успевала рассказывать, в тёплой воде ей становилось сонно-сонно, и она, понимая, что сейчас заснёт, быстро вылезала из ванной и шла спать, чтобы утром проснуться, пересадить Маргариту в кресло и... жить очередной день.

Дни проносились быстро, ёмко. Спроси кто Янку, какое сегодня число, не ответила бы. Она жила Маргаритиным расписанием и отмеряла дни визитами врачей, массажистки, маникюрши, парикмахерши и, конечно же, прилежных учеников, коих у Маргариты была чёртова дюжина.

Сначала Янка просто провожала их к Маргарите в кабинет и шла заниматься разными делами, но немного позже, когда Маргарита Васильевна попросила Янку начать печатать свой учебник «La Petite Souris. Французский для малышей», ситуация изменилась. И вот как:

— Смотри, Яна. Вот две машинки. Одна с кириллицей, другая с латиницей. Как будешь работать, слушай внимательно: напечатаешь, к примеру, задание на русском, потом переставишь лист во вторую машинку и напечатаешь само упражнение. Или же можешь сначала напечатать всё на русском, оставляя необходимое место для текста на французском. Но так, мне кажется, будет сложнее.

Янка тупо смотрела на две пишущие машинки, на рукопись в руках у Маргариты и покрывалась холодным потом.

— Я не смогу. Это же как точно нужно всё рассчитать! И французский я не учила!

— Во-первых, точность не особо нужна, это лишь черновик, я его ещё буду править, весь исчеркаю, а во-вторых, сможешь деточка!

Маргарита вручила Янке растрёпанную кипу бумаги и сказала приступать.

— Ко мне сейчас один знакомый должен прийти, я с ним немножко посекретничаю. Ты его впусти и печатай себе внимательно. Что непонятно, потом спросишь, меня не беспокой. Помни: мы никуда не торопимся, а к идеалу всего лишь стремимся, — ласково приказала Маргарита Васильевна и велела отвезти её в столовую.

Янка послушно дождалась того самого знакомого (пожилой импозантный мужчина, благоухающий так соблазнительно, что хотелось прижаться к его пиджаку носом и втянуть в себя весь умопомрачительный аромат), проводила его к Маргарите и села за работу.

С текстом на русском никаких проблем не возникло. Это сразу ясно было. А вот с французским.

— Что это за закорючка? А это что за буква? — терзалась Янка. — А или е? Или как они там произносятся? И спросить нельзя, отругает!

В Янке вдруг очнулся профессионал, не желавший, чтобы его тыкали физиономией в глупые ошибки. Профессионал раскинул мозгами, нашёл на книжной полке франко-русский словарь (тут же выяснилось, что La Petite Souris — это маленький мышонок, забирающий выпавшие детские зубки; интересно, за каким лешим они ему сдались?), и дело пошло быстрее и бодрее, но уже после нескольких страниц Янка устала так же сильно, как и тогда, когда в первый раз села за Инессину машинку.

— И зачем в мире столько языков? Одного было бы вполне достаточно! — сказала Янка толстому словарю и решила отдохнуть, то есть перестелить постель Маргариты.

***

«Как же интересно всё в мире происходит! Как всё тонко завязано или связано, что узор, выползающий из ловких рук Маргариты Васильевны!» — так думала Янка на следующий день, когда, как по волшебству, во время глажки белья (Маргарита обожала свежее постельное бельё, требовала менять его каждые пять дней, но прачечной брезговала, говоря, что умные люди придумали стиральную машинку не для того, чтобы их простыни и пододеяльники стирались в негигиеничной куче чужого белья, а уж погладить выстиранное труда не составит; именно поэтому глажки у Янки всегда было предостаточно) Маргарита занималась с самыми маленькими своими учениками, оттачивая на них методические приёмы и упражнения из своего учебника. Комнатка, в которой стояла гладильная доска, располагалась рядом с кабинетом, в котором величественная, строгая и очень чуткая Маргарита проводила свои занятия. Поэтому Янка тихонько приоткрыла дверь в кабинет и увлечённо (не забывая исправно водить утюгом по льняным простыням) слушала, как произносятся все те непонятные слова чужого языка, которые она накануне старательно печатала, с трудом находя нужные клавиши на непривычной клавиатуре. «Если услышать, как эти слова произносятся, да ещё и запомнить, как их перевести, печатать будет намного легче и интереснее», — подумала Янка и вслушивалась в каждое слово, сказанное Маргаритой, а потом тихонько, чтобы её никто не услышал, старательно повторяла фразы и предложения вместе с шаловливыми учениками.

Так и началось тайное Янкино учение. Теперь она старалась подгадывать глажку так, чтобы «присутствовать» на всех занятиях, но быстро поняла: бойкий картавый стрёкот готовящихся к поступлению в институт, ей не понятен, хотя и приятен для слуха. А вот уроки с мелкотой или детьми чуть постарше (как уже было сказано, учеников у Маргариты было достаточно и все разного возраста) вносили в Янкину голову чёткое, упорядоченное знание, приносившее ей почему-то огромное удовольствие и даже удовлетворение. Это было странное, новое чувство, иногда оно Янку даже пугало. Как можно радоваться тому, что правильно ответил на вопрос (пусть учитель тебя и не слышал)? Или почему она так гордится собой, когда усердно выполняет упражнения вместе с семилетней мелкотой? Разве такое возможно? Раньше такое бывало лишь тогда, когда Янка читала о Джотто или разглядывала альбом с его картинами. Но то другое, то понятное удовольствие, а как объяснить радость от учёбы? Янка знала, что есть чудаки, обожающие учиться, но никогда не думала, что станет одной из них.

Медленно, трудно, но верно Янка продвигалась в учении. Зачем оно ей было нужно? Она не знала, но радость охватывала её, когда она запоминала новые слова и, запинаясь, могла сказать по-французски, что сегодня прекрасный, солнечный день, и она очень счастлива! А уж когда Янка услышала ту самую, понравившуюся ей песню о «шанзелизе» (Янка уже знала, что поётся в ней о Елисейских полях, Маргарита сказала) и вдруг поняла несколько слов: «под дождём, под солнцем, в полдень или полночь», она замерла, ошеломлённая, не верящая в то, что она, глупая и несчастливая Янка, может сказать, о чём поёт этот удивительный Джо Дассен. «Вот бы найти текст этой песни и узнать, что же там происходило под дождём или солнцем», — подумалось Янке, и всего лишь через пару месяцев это её желание сбылось.

***

Если бы кто-то попробовал описать обычный Янкин день, он бы подумал, что девчонка бьёт баклуши, даром ест хозяйский хлеб (Одуванчик не уставала это повторять) и получает за это целых сто рублей в месяц (Маргарита Васильевна строго выполняла договорённость с Инессой и тайком выдавала Янке хрустящий полтинник).

— Подумаешь, маму она в ванную отвезла, подмыла, переодела! Подумаешь, постель перестелила, бельё погладила! А как в магазин сбегать, так она занята! Зато деньги любит, аж трясётся в день расчёта, нет, чтобы самой понять: много она получает, ох как много! Была бы благодарной, брала бы двадцать пять рублей, а не пятьдесят! Мы же её кормим тем же, что и сами едим! — Клара глупо попробовала пожаловаться на Янкину лень Инессе.

— А могли бы отдельно варить? Как собаке? Из костей и очистков? — язвительно парировала Инесса и спросила:

— Если так всё просто, зачем вам вообще сиделка, а? Сами бы справились! Подумаешь, утром маму в кресло бы перетащила и пусть себе барствует до конца твоих занятий. А в туалет захочет, так терпеть надо или в штаны ходить. А ты бы прибежала, быстренько всё простирнула бы, маму помыла бы, накормила, ублажила, бельё перегладила, полы протёрла, посуду сполоснула, мамин учебник напечатала. Делов-то! А, Клара? Зачем вам сиделка? Ну, ничего, потерпите немного! Юлечка наша во вкус размножения вошла, снова о декрете заговаривает. Вот Янка сюда вернётся, так вы хотя бы икорки всласть пожрёте, никто не увидит, никто не объест!

Одуванчик задохнулась от негодования и ужаса, не зная, что делать: то ли отругать Инессу, обозвать её по-всякому и обидеться на грубые слова, то ли спросить, действительно ли дрянная Юлечка может уйти в ещё один декрет и таким косвенным образом бросив их с мамой на растерзание почасовых сиделок.

— Ты, ты... Что ты говоришь такое? — наконец-то смогла вымолвить Одуванчик.

— Говорю, что думаю. Девчонка у вас чуть ли не в рабстве. А ты кусок хлеба пожалела. Что ты сама по дому делаешь, а? Всё на Янку легло и на эту вашу, как её... кто вам есть готовит и на рынок бегает?

— Неля, — буркнула Одуванчик, отчаянно жалея, что начала этот разговор.

— Ну вот и давай разберёмся: Янка...

— Заладила! Что ты её так нянчишь? Что ты к ней так прицепилась? Какая тебе корысть?

— Ты первая разговор начала, — огрызнулась Инесса. — Радуйся, что у тебя мать мудрая, а то бы сидели обе по уши в...

— Ну, в чём?

— Не в розах, это точно! А Янку не обижай, девчонка не за деньги жилы рвёт, за совесть вкалывает на ваших галерах. Не обеднеете, небось в холодильнике запретную полку сделала?

— Это она тебе насплетничала? — разозлилась Одуванчик.

— Клара, ты предсказуема, как букварь. За буквой «а» всегда следует «б», а потом, как ты догадываешься, «в». Ты такая жадная, что я уверена: икру, осетрину и крабов ты держишь под замком. Неужели отдельный холодильник для деликатесов купила? — догадалась Инесса и расхохоталась. — И наверняка поставила его в своей спальне!

— Мне надоело с тобой разговаривать! Хватит! — спесиво сказала Одуванчик, не желая признаваться в правильности Инессиной догадки.

Глава 12

То, что Маргарита и Одуванчик делятся с ней не всей едой, Янка прекрасно знала и не обижалась на это. Подумаешь, проблема! Им, возможно, и проблема, и неудобства, а ей — нет, она ест вкусно и до сыта (Неля готовила невероятно, «Как в ресторане!» — восхищалась наивная Янка, не разу не бывавшая в этом заведении, а Неля краснела от похвалы и спрашивала, что бы Яне хотелось отведать, что лично для неё приготовить) — это главное, а все эти крабы и дорогая рыба ей не интересны! Кроме того, они — хозяйки, что хотят, то и делают, а она лишь прислуга. Маргарита, конечно, никогда бы не опустилась до того, чтобы тайком, без скатерти и красивых тарелочек запихивать в рот деликатесы, поэтому, когда им с Кларой хотелось вкусных и дорогих излишеств, они просто отсылали Янку из кухни или столовой, и пока мама с дочкой наслаждались чёрной икрой, Янка ходила в магазин или мыла полы или печатала или ещё чем-нибудь занималась. Работы ей всегда хватало. Если же вдруг все дела были сделаны и неожиданно появлялось свободное время, Янка жадно читала, пытаясь поскорее впитать всё придуманное писателями волшебство, пропущенное ей в школе.

«Когда наконец-то заполучу свой и только свой угол, с каждой зарплаты буду покупать книги!» — дала себе слово Янка, уже поняв: в некоторые истории хочется возвращаться, перечитывать их, даже зная, чем всё закончится, но получая от чтения не меньше, а даже больше удовольствия, так как во второй или третий раз начинаешь обращать внимание на красоту слов. Янка не сама до этого додумалась, Маргарита подсказала. Очень часто во время вечерних чтений, она два или даже три раза читала предложение, приведшее её в восторг, и призывала Янку насладиться чудом словесной вязи.

— Почувствуй эту гармонию, прелесть! Переставь хотя бы одно словечко в предложении, и впечатление будет другое. Слово — ценнейшая вещь, обращайся с ним бережно, вдумчиво, — так учила Янку Маргарита Васильевна, вернее, даже не учила, а просто размышляла вслух. У Маргариты и в мыслях не было заниматься Янкиным образованием. Зачем? Сразу понятно, доктором наук она не станет, на роду не написано. А вот научить девочку чему-нибудь нужному можно. Вязать, к примеру. Это полезно и может пригодиться в жизни, тем более, что вкус у Янки есть. А если и талант к ремеслу имеется, то спицы и пряжа — верная дорога к благополучию и сытой жизни.

Так считала Маргарита и попыталась научить Янку этому волшебству (из рук Маргариты Васильевны выходило именно оно; как узнала Янка, Инессина вязаная кофточка, на которую в институте смотрели со страшной завистью, была плодом труда именно Маргаритиного). Но Янкины руки, сильные, ловкие, когда дело касалось пишущей машинки или мытья посуды, подло подводили её, стоило ей лишь взглянуть на пряжу: деревенели, становились «чужими», роняли спицы и путались в петлях.

— Нет, Яна, это не твоё, — поняла Маргарита.

— Я и сама знаю. В школе я даже фартук сшить не сумела, а вот мама была... — Янке почему-то очень захотелось поговорить о маме, но Маргарита слушать не возжелала и всё продолжала талдычить о другом:

— Наверняка у тебя есть какой-то талант, просто его нужно отыскать.

— Я печатаю хорошо, — слегка обиделась Янка. Вот же её талант! Но Маргарита отмахнулась:

— Глупости, это навык, его и шимпанзе освоить может! Талант другой, он яркий, особенный, его не спрячешь.

— Значит, я очень хорошо это делаю.

— Что именно?

— Прячу талант, — буркнула Янка, прекращая этот ненужный разговор.

— Именно прячешь! Не веришь мне, поговори с Инночкой! В это же воскресенье и поговори, обещаешь?

— Да, — соврала Янка, не собираясь тратить единственный выходной день на сомнительные и глупые размышления.

Это Янкино отдохновение выбила, конечно же, Инесса. Клара считала, что Янка особо не перетруждается, зачем ей целый день отдыха? Маргарита же полагала, что время, проведённое с ней, наполненное мудростью и утончённостью, стоит десятка выходных, а поэтому Янке нет нужды целый день шататься где-то. Как Инесса смогла убедить обеих, что им сказала? Янке она не призналась, как та ни просила (очень уж интересно было).

— Какая тебе разница! Просто отдыхай! Сходи в кафе, в кино, папашу проведай, ко мне иногда заглядывай. А то совсем зачахнешь в цепких лапах этих барынь, — недовольно сказала Инесса, будто бы не она сама подтолкнула Янку в эти самые лапы.

Впрочем, Янка не жаловалась. Понятно, что бесконечно сиделкой она быть не может, но какой прок загадывать, что будет дальше? Уже прозагадывалась! Думала, что баба Лиза стала родной и на тебе!

***

Свой нехитрый скарб Янка забрала из баб Лизиной квартиры почти сразу же после той ошеломительной беседы, под зорким Танькиным присмотром (как бы сиротинушка не прикарманила что-нибудь ценное). Сложила вещи в Инессиной мастерской, а бабе Лизе (почти искренне) пожелала счастливой и долгой жизни на даче.

— Яночка, я письма писать тебе буду! Ты отвечай мне, ладно? И дочку мою проведывай! Если вдруг что понадобится... — баба Лиза тогда расплакалась, давление у неё подскочило, и Янка подумала: а сможет ли бабушка уехать? Как в таком приличном возрасте отрываться от корней? Выживет ли на чужбине?

Но баба Лиза уехала, поначалу писала Янке часто, почти каждую неделю. Рассказывала, как прекрасна дача, на которой их с Лизонькой поселили (о том, что ремонт дому был не нужен, и что Танька забрала себе деньги, вырученные за квартиру, она постыдилась Янке сообщать), что жизнью она довольна и очень счастлива, вот только за Яночку сердце болит. Янка тоже сначала старательно отвечала на каждое письмо. Соврала, что живёт в общежитии, что работает на заводе, как и собиралась (зачем бабе Лизе потрясения? узнай она, что Янка подалась в прислугу, испереживалась бы до гипертонического криза), что почти регулярно, примерно раз в неделю навещает отца и мачеху, что они всё также пьют, но, вопреки предсказаниям бабы Фроси, живы и бодры, хоть и страшны на физиономии как инопланетяне, а вот сама бабка померла (Инесса, кстати, как-то предупредила Янку, чтобы та ни в коем случае никому не «отмеряла» жизненные сроки; по словам Инессы выходило, что высшие силы не любят, когда за них пытаются что-то решить и поэтому из ехидства часто забирают догадывающегося раньше тех, кого он «приговорил» к скорому уходу; судя по тому, что папаше и мачехе часто пророчили чуть ли не немедленную кончину, но они продолжали существовать и иногда даже переживали предсказателей, Инесса в чём-то была права). Янка писала бабе Лизе о прочитанных книжках, хвасталась, что купила с получки джинсы за целых сто рублей (верный Инессин Мишка привёз их из Москвы специально для Янки), что экономит, как баба Лиза и учила, и каждый «лишний» рубль относит в сберкассу, что жизнью своей довольна, а что будет дальше, то никому не ведомо. Баба Лиза же робко приглашала Янку в гости, хотя обе прекрасно понимали: никто никуда не поедет, ведь то тепло, то родство, что неожиданно связало их, уже в прошлом, и отныне их общение сводится лишь к письмам, которые обе начали писать всё реже и реже, потому как и говорить стало не о чем.

***

Спросил бы кто Янку, довольна ли она своей жизнью, она бы без раздумий ответила: «Очень!» Да, тяжело, да, иногда унизительно, да, перспектив вроде бы никаких, но страшно интересно, как Инесса и обещала! Особенно ставший любимым французский язык. Янка всё также исправно «посещала» занятия, послушно повторяла певучие слова и даже выучила песню о маленьком мышонке, который приходит к детям за выпавшими молочными зубками. А уж когда Маргарита попросила Янку о простеньком одолжении, чуть не разревелась от счастья и неожиданной удачи.

— Яна, мне нужно, чтобы ты напечатала вот этот текст. Это слова песни. Иннокентий споёт её на школьном конкурсе. Говорила балбесу, чтобы выбрал что-нибудь пооригинальнее! Хотя бы Азнавура, уж не говоря о ком-нибудь вроде Жильбера Беко, но нет! Упёрся в эти надоевшие «Елисейские поля»! Сказал, его мама эту песню обожает, он её ей на юбилей подарит: споёт в ресторане, мол, папа уже и с лабухами договорился. Фу, слово какое мерзкое! Лабух. И банально это! Весьма банально! Но упёрся, баран! Сделай два экземпляра, пожалуйста.

Где два, там и три. Янка, ни секунду не поколебавшись, взяла лишний лист копирки и бумаги. Вот она, та самая песня! Немного потрудиться, потом поработать со словарём и всё станет ясно! Янка быстро справилась с заданием, свой экземпляр спрятала под матрас (зачем? она и сама не знала) и с нетерпением начала ждать Иннокентия, чтобы «вместе» с ним разобрать песню и спеть её.

Как выяснила потом Маргарита Васильевна, Иннокентий маялся от мук первой, неразделённой любви, поэтому был рассеян и забывчив, всё ему приходилось повторять по несколько раз (Янка была этому очень рада) и этим он терпеливую Марго довёл до крика и чуть ли не оскорблений.

— Как ты собираешься что-то там петь и даже куда-то поступать, если забываешь элементарные слова и говоришь так, словно рот горячей картошкой набит! — к Янкиному удовольствию повысила голос Маргарита. Во-первых, ей не нужно прислушиваться, а во-вторых, то, что для Иннокентия забытое старое, для Янки — свежайшие новости. — Давай, ещё раз, повторяй за мной: Je m'baladais sur l'avenue...*

Счастливая Янка старательно шевелила губами и в такт водила утюгом по пододеяльнику. В те мгновения Париж и Елисейские поля, площадь Звезды и площадь Согласия казались знакомыми, почти родными, просто очень позабытыми. Словно когда-то Янка там бывала, но потом что-то произошло, и коварная память просто вымарала из своих записей те прогулки, а чудесная мелодия всё возвращает на свои места.

Песню Янка выучила быстро и по воскресеньям, гуляя по улицам, тихонько её напевала, наслаждаясь тем, что она не только с лёгкостью произносит красивые слова, но и понимает их. Абсолютно каждое!

***

«Нам кажется, что наша жизнь наполнена случайностями, но на самом деле, всё происходит абсолютно закономерно», — так когда-то сказала Янке Инесса. Янка не согласилась и начала спорить, но Инесса велела ей умолкнуть и просто внимательно смотреть на мир, анализировать всё, что происходит и уже потом, когда «случайность» приходит на порог, не разевать пасть заполошно и глупо, не зевать, а сразу же пользоваться тем, что щедро дарит жизнь, если, конечно, это подарок, а не очередное испытание. Хотя и его тоже нужно уметь принимать и не ныть, а действовать.

Янка проработала у Ковалёвых год, когда очередная случайность, изменившая её судьбу, яростно ворвалась в её жизнь. Тот день был самым обычным. Разве что Маргарита Васильевна чувствовала себя неважно, «погасшей», так называла это её состояние Янка. В такие дни королева Марго тосковала о былом, слегка жаловалась на своё не ходячее состояние (хотя обычно принимала его спокойно, без истерик и причитаний), была раздражительна и плаксива, а потому отменяла и занятия с учениками, и парикмахершу, и маникюршу. Не желала говорить по телефону, а вечером долго сидела в темноте, цедила коньяк из старинной рюмки и вздыхала. Именно в такой день, когда днём Марго вдруг решила подремать в кровати (обычно она не позволяла себе подобной слабости), а у Янки вдруг нашлось время, чтобы тщательно вытереть пыль на большом книжном стеллаже, всё и произошло. Янка, как ей показалось, плотно закрыла дверь в Маргаритину спальню и приступила к интересному, нужному и важному делу: бережно снимала книги с полок, протирала и полки, и книги мягкой тряпочкой, а потом, не нарушая порядка, расставляла тома. Работа лёгкая, но слегка нудная, поэтому Янка, чтобы слегка развлечься, стала напевать вполголоса. Сначала она вспомнила понравившуюся ей песню из шпионского фильма. «Я в весеннем лесу пил берёзовый сок», — тихонько выводила Янка. Песня быстро закончилась, а работы было ещё много, поэтому Янка два раза спела песенку о том самом «стоматологическо-волшебном» мышонке (вот бы на самом деле за выпавшие зубы давали деньги!), а потом, дабы уборка пошла ещё веселее, запела о Елисейских полях. Песню эту Янка обожала и сама не заметила, как голос её стал звучать громко-громко и опомнилась лишь тогда, когда из спальни Маргариты Васильевны раздалось громкое:

— Яна, поди-ка сюда!

— Я вас разбудила? Извините, пожалуйста, — испугалась Янка, ибо вид у Марго был грозный и недовольный.

— В какой школе ты училась? Кто вам французский преподавал? — неожиданно спросила Маргарита.

— Я в школе английский проходила, я вам говорила, — пискнула Янка, догадавшись, что сейчас ей будет знатная выволочка.

— А вот эти песни. Откуда ты их знаешь и как так получается, что произношение у тебя весьма приличное? — Маргарита посмотрела на Янку так, как смотрят на тех самых шпионов.

«Скажу правду, выгонит. Как пить дать! Соврать? Больно надо! Выгонит и ладно, не пропаду!» Янка почему-то разозлилась. С чего это ей неудобно и стыдно? Ничего такого страшного она не делала! Не воровала и не обманывала! Так Янка и выпалила, а потом, немного успокоившись, рассказала, как тайно и абсолютно для себя неожиданно начала учить французский.

Маргарита Васильевна спокойно её выслушала и вдруг сказала:

— Apportez-moi un verre de lait chaud, s'il vous plaît. — Nous n'avons plus de lait, — запинаясь ответила Янка и, поражаясь собственной храбрости, добавила: — Si vous veux, je peux aller au magasin.**

— Voulez, vous voulez— машинально поправила Маргарита. — Множественное число.

— Да, точно! — покраснела Янка! Вот дурочка, она же прекрасно знает это! Почему именно veux вырвалось!

Маргарита Васильевна, тем временем, смотрела на Янку так, словно вдруг увидела перед собой сказочного персонажа.

— Гм... — только и сказала Маргарита, а Янка увидела, как меняется, оживает её взгляд. Появились в нём чертовщинка и искорка. — Гм... И музыкальный слух у тебя есть... Гм... А ну-ка, почитай мне! — и выдала Янке ей же напечатанный текст из своего учебника о бедном мальчике, его свинье и о трюфелях, которые эта свинья искала, а мальчик их потом продавал в ресторан, где ему платили за деликатес не деньгами, а поварскими секретами. Янка прочла текст бегло, лишь слегка запинаясь, Маргарита глупо похлопала глазами, несколько раз энергично поковыряла пальцем в ухе, а когда Янка закончила, долго молчала, раздумывая и рассматривая Янку так, словно она её в первый раз в жизни видит. И когда Янка уже начала расстраиваться и думать, где ей сегодня ночевать, если выгонят, Маргарита громко хлопнула в ладоши (Янка вздрогнула) и обрадовано воскликнула:

— Так вот же он! Вот он твой талант! Это же... невероятно! У тебя несомненные способности к языкам! И очень чуткое ухо! И фонематический слух! А это редкость!

— Не к языкам, а к языку, да и то вряд ли. Английский я в школе...

— Проходила, я помню. Его все проходят, потому что неправильно учат. И это ни о чём не говорит! А вот то, что ты с нуля за несколько месяцев так продвинулась, да ещё и сама...

— Нет, не сама! Я же вас очень внимательно слушала!

— ...да ещё и сама, — Маргарита не обратила на Янкины слова ни малейшего внимания, — у меня просто нет слов!

Маргарита Васильевна, ожившая и весёлая, снова хлопнула в ладоши:

— Решено! В следующем году будешь поступать в наш ин. яз, на французский факультет. Разумеется, на заочное отделение, мне без тебя уже не управиться.

— Нет! Я не смогу! — Янку обуял такой ужас, что она на секунду подумала: лучше бы её выгнали. — Я ничего не знаю! Вообще ничего! Я всю школу не училась, а проходила! Мне тройки поставили лишь потому, чтобы я учителям больше глаза не мозолила! Я...

— Прекратить истерику! Сейчас договоришься до того, что и читать не умеешь! — усмехнулась Маргарита и велела пересадить её в кресло. — День на дворе, а я в кровати валяюсь, как какой-то инвалид! — ворчливо сказала Маргарита, словно именно Янка её чуть ли не силком уложила в кровать. — Главное — язык, а всё остальное — мелочи. Разберёшься, а я помогу.

— Да мне некогда заниматься! Нет, я не...

— Я сказала, что поступишь! И точка! Не смей мне перечить! — разозлилась Маргарита, а потом чуть мягче, с улыбкой добавила:

— Яночка, детка, позволь тебе помочь. Вот увидишь, будет сложно, но очень интересно!

«Сговорились они с Инессой, что ли?» — подумала Янка и неохотно кивнула. Ладно, раз уж Маргарите так хочется, можно и согласиться. Отказаться она всегда успеет и сумеет.

* Начало песни "Елисейские поля" — Я шёл по проспекту.

**— Принеси мне стакан теплого молока, пожалуйста.

— У нас нет молока. Если вы хотите, я могу сходить в магазин.

Глава 13

— Как я и думала! — выдохнула Инесса, когда Янка рассказала ей новости. — На что-то подобное я и надеялась! Видишь ли, Яна, наша королева Марго обожает разыгрывать из себя демиурга.

— Кого?

— Бога. Она ведь и мне помогла когда-то лишь потому, что захотела показать этому миру, как много она, Маргарита Васильевна, может! Как она заботится о сирых и убогих! — голос Инессы был не слишком радостным и уж тем более не благодарным, и Янка подумала: в какую игру, в какие интриги затянула тогда Маргарита Инессу? Почему-то вспомнила Янка ту древнюю историю с Инессиной «благодетельницей» — женой неудавшегося любовника. Как бишь там её звали? Возможно, именно Маргарита её и утопила, изничтожила? Спросить? Нет, в другой раз. А Инесса между тем продолжала:

— Может казнить и миловать, вытаскивать из грязи и топить в болоте. Так она всерьёз считает и потому обожает жонглировать человеческими жизнями. Ты была приманкой, я надеялась, что Марго клюнет и начнёт из тебя лепить... Кого? Я не знала. Она ведь говорила о скрытом таланте? Пыталась тебя научить вязать? Да? Но ей и в голову не могло прийти, что у тебя способности к языкам! — Инесса довольно захихикала.

Янка не знала, то ли сказать этой Инессе каракатице, что она мерзкая крыса, то ли в ножки кланяться, то ли просто подождать и посмотреть, как оно всё будет дальше, а уж потом... Янка выбрала последний вариант. Хотя Инесса и поступила подло (никакая Янка не приманка! она живой человек!), но пока что вреда от этого коварства не было.

— Как будто бы вы знали о моих способностях! Да и нет у меня их!

— Не знала, просто была уверена, что в тебе есть многое, о чём ты и сама не подозреваешь! А способности определённо есть, раз Маргарита так сказала. Не перечь ей и старательно занимайся! Когда-то ведь надо умнеть! — ехидно улыбнулась Инесса.

А Янка не нашлась, что ответить, лишь кивнула. Ладно, попробовать всегда можно.

— Но поступать на заочное! Это же работать вроде бы надо? А как...

— Мишка почти выбил себе фонетическую лабораторию, поговорю с ним. Наверняка найдётся ставка лаборантки.

— Но как я буду работать?

— Ты и не будешь! Скучные фонетические мыши с удовольствием поделят и твою работу, и твою зарплату.

— Какие мыши? — не поняла Янка.

— Есть у Мишки парочка, аспирантки его. Нудные, серые, трудолюбивые, очкастые. Мыши, одним словом! А тебе и так пора куда-то устроиться, статью о тунеядстве пока не отменили. Да, так и сделаем! Принеси мне свою трудовую книжку, я всё устрою.

«Я всё устрою!» Звучало это фантастически прекрасно, и Янка взбодрилась.

— Но учиться будешь сама, учти. Ни слова за тебя не скажу!

— Да, да! Конечно! — обрадовалась Янка, ещё не зная, насколько тяжело ей придётся.

— Рано радуешься, — осадила Янку Инесса. — Не все в институте нашу Марго любят, а раз ты будешь её протеже...

— Как же мне это надоело! Всё время я чья-то! Раньше ваша была, теперь вот Маргариты Васильевны. Нет, не обижайтесь, пожалуйста, я вам по гроб жизни благодарна! Если бы не вы... — Янка смутилась. Вот идиотка! Держала бы рот на замке, лучше бы было. Обидела Инессу, а ведь она столько сделала для страшной, непутёвой, несчастливой Янки! — Извините, я зря это сказала.

Инесса, к Янкиному облегчению, ругаться и обзываться не стала, а слегка задумалась.

— Мир так устроен, все мы чьи-то. А если бы не я, тебе встретился бы кто-нибудь другой. Ну, или твою жизнь поставили бы на самый край, чтобы ты выбрала: падать, погибать или что-то менять. Так всегда и бывает с сильными людьми.

— Я не сильная, я просто несчастливая! — перебила Инессу Янка, но та отмахнулась от этих слов.

— И сильная, и несчастливая! Такой вариант не рассматривала? Ты и сама себя не знаешь, я тебе уже говорила это. Но то, что ты не пошла по сомнительной дорожке вслед за папашей и дворовой компанией, о многом говорит. В тебе есть стержень, Яна. Это не твоя заслуга, не смей этим гордиться! Это дар! Он либо есть, либо его нет.

— Вы поэтому мне помогаете? Я...

— Вот пристала! Лучше учись, а то недруги Маргариты сожрут тебя всю, а косточками даже не подавятся! — неожиданно вспылила Инесса и велела Янке уматывать.

***

Год пролетел невероятно быстро. Маргарита Васильевна усердно занималась с Янкой, но не так, как со своими учениками, не регулярно, а вроде бы невзначай, урывками. Требовала, чтобы вечерами они с Янкой разговаривали только на французском, исправляла ошибки, объясняла правила, а потом задавала несколько письменных упражнений, которые Янка должна была сделать тот час же, при Маргарите. Янка старалась, шевелила мозгами так, что голова потом болела, а ведь надо было ещё и историю подтянуть. Как быть с сочинением Янка понятия не имела. Где она, а где размышления о творчестве Толстого, к примеру. «Я ввязываюсь в авантюру!» — справедливо полагала Янка. «С другой стороны, я же ничего не теряю! Подумаешь, не примут! Не страшно, можно попробовать!» — тут же себя подбадривала и старательно занималась.

— Со вступительными экзаменами я тебе помогу, не переживай, но и самой трудиться обязательно надо, — сказала Янке Маргарита Васильевна, а Янка увидела, как она изменилась: посвежела, как после удачного отдыха, стала бодрее, дни тоски и уныния исчезли и, казалось, ещё немного, и Маргарита даже сможет ходить. Янка так однажды ей и сказала, на что Маргарита лишь печально улыбнулась и покачала головой:

— Нет, вряд ли это произойдёт, Яна.

Янка попыталась сказать что-то бодрое, утешительное, но Маргарита велела ей спрятать банальности подальше и заняться делом, а также не упрямиться и привести себя в порядок (то есть обязательно отрастить волосы), чтобы к вступительным экзаменам поразить всех не только своими знаниями («Или их отсутствием», — подумала Янка), но и внушающей доверие и симпатию внешностью.

Янкиной внешностью Маргарита всегда была не довольна.

— Ты не красавица, верно, но каждая девушка может стать милой и привлекательной! Во-первых, красота начинается с мыслей и поступков, — строго говорила Маргарита, и с этим Янка была абсолютно согласна. Посмотришь на вроде бы симпатичного Одуванчика, и во рту так кисло, горько делается, будто бы дольку лимона съела и закусила неудачным огурцом. Вроде бы Клара и миленькая, и одета прекрасно, и образована, но разговаривать с ней не хочется, дружить тем более. Как ни старалась Маргарита, у «кислой» дочери не водилось ни подруг, ни любовника. Бежали от неё все, стоило ей рот раскрыть.

— Во-вторых, очень много зависит от одежды, чистоты и опрятности, ты и сама это знаешь!

С этим тоже Янка не спорила. Очевидно ведь! Когда она в Танькиных обносках ходила, то и чувствовала себя погано, стеснялась, а на поведении это же как сказывается! А сейчас! Одета как куколка! Вещей у Янки мало, но зато какие! Джинсы модные, блузка шикарная (Маргарита отдала свою, почти новую), свитер опять же красивый (Инесса помогла достать) и...Янка до сих пор не верила в своё счастье: те самые финские сапоги из мягкой белой кожи! (Мишка возил Инессу и Янку аж за сто километров, в далёкое село, на так называемый «толчок» — загадочное, манящее место, где можно было купить почти всё, правда задорого). А ещё пальто, плащ и куртка! И впервые в жизни (Янка очень хорошо это чувствовала) она одета правильно, как надо!

— В-третьих, надо уметь себя подать!

А вот с этим постулатом Янка не соглашалась. Как её не подавай, ничего ведь не изменится! Мэрилин Монро она не станет. Так Янка и отвечала и наотрез отказывалась отращивать волосы, чтобы хоть немного походить на привлекательную девушку.

Маргарита сначала долго её уговаривала, а потом, утомившись, сделала вещь гениальную, элементарную и немного подлую: подарила Янке красивейший ободок, обтянутый чёрным бархатом и расшитый ярким бисером. Янка взвыла от восторга и тут же нацепила это чудо на голову.

— «Дары волхвов», — непонятно пробормотала Маргарита и постаралась сделать серьёзное лицо, очень уж забавно и нелепо смотрелся ободок на Янкиной башке.

Можно было бы, конечно, от подарка отказаться, но Янка об этом и подумать не могла! Вещь-то какая красивая! Никогда такой красоты у Янки не было! И что же теперь, в ящике ободку томиться?

— Ладно, буду отращивать! — неохотно согласилась Янка.

— И прекрасно! Светочка придёт меня стричь, оформит тебе милую причёску! — обрадовалась Маргарита своей победе. — Ты сама себя не узнаешь! Но это чуть позже, а пока займись делами.

Дела. Их у Янки стало очень уж много. Одуванчик, узнав, что мать хочет запихнуть эту бестолочь в институт, разозлилась и делала всё, чтобы Янке помешать, заваливала её работой, закатывала истерики и один раз даже попыталась обвинить Янку в воровстве. Выдержала бы Янка это? Кто знает. Возможно и нет. Если бы не один разговор, крепко разозливший Янку...

Обычно Янка спала очень крепко. Бывала у неё бессонница, но редко, да и состояние это было немного странное: не сон и не бодрствование. В такие ночи Янка замирала под одеялом, лежала тихо, не шевелясь, стараясь не потревожить интересные картины и истории, приходящие на ум. Словно захватывающий фильм смотрела или интересную книжку кто-то ей читал.

В ту ночь, когда Янка случайно подслушала Одуванчика и Маргариту, эта странная бессонница её как раз и посетила.

«Завтра буду как варёный рак, дохлая, вялая и неловкая», — лениво думала Янка и в полудрёме смотрела на фиолетовые волны диковинного моря, по которым нёсся огромный пёс с крыльями, а на спине у него... Что или кто был на спине диковинного зверя, Янка так и не узнала, так как дверь в спальню Маргариты громко скрипнула (так называемая, «парадная дверь», ведущая в коридор, на ночь Янка её закрывала, а вот дверь в её комнатушку всегда была открыта, чтобы Маргарита в любое время ночи могла вызвать Янку (для этой цели она использовала колокольчик с голосом настолько звонким и громким, что Янке хватало одного «динь!», чтобы услышать, вскочить и подбежать к больной), и Янка тут же проснулась.

— Мама, ты не спишь? — раздался тихий голос Одуванчика.

— Нет, Кларочка. Что такое? Что-то болит?

— А эта? Спит?

— Яну и пушкой не разбудишь! Засыпает мгновенно, а я вот верчусь, кручусь, как могу, былое вспоминаю, а потом...

— Мама, зачем ты это делаешь? — шёпот Одуванчика напоминал змеиное шипение. — Зачем ты возишься с этой? Учишь её, внешность эту страхолюдную в порядок приводишь!

Маргарита молчала, и Янка даже подумала: наверное она заснула. Одуванчик немного подождёт и уйдёт спать, чтобы утром снова портить Янке жизнь.

— Кларочка, чего тебе не хватает? — голос Маргариты был тих, но Янка так уверила себя, что Маргарита уже спит, что чуть не подскочила от неожиданности. — Хочешь, съезди на море или в круиз по Волге. А может быть в Москву? Большой театр, Таганка, Ленком. Только скажи, любые билеты, любая гостиница, любой ресторан, всё будет. Или Ленинград? Чего ты хочешь? Может быть шубу норковую хочешь? Или полушубок из чернобурки? Сейчас они в моде.

— Никуда я не хочу! Ничего я не хочу! — Одуванчик продолжала плеваться ядом. — Я хочу, чтобы эта мерзавка делала то, за что её здесь держат, а не... Зачем ты её учишь? Что она о себе возомнить может?

— Кларочка, не переживай так! Она умная девочка и прекрасно знает своё место!

Эти вроде бы верные слова ожгли Янкину душу ярким, безжалостным пламенем, больно припечатали калёным железом. Знает своё место! Как собака! И команды знает, и пляшет за кусочек хлеба с сыром и за тот самый ободок с цветком из бисера! Нет, Маргарита всё правильно сказала, Янка и сама прекрасно понимала, что они не ровня! Но одно дело тихонько об этом думать, а другое — слышать неприятные, но верные слова. Но почему же они причиняют настолько сильную боль, если правдивы? Янка и сама не могла понять, как ни старалась. Она не обиделась, не затаила злобу, но с той самой ночи стала относиться к Маргарите немного по-другому, более отстранённо. Благодарна ей была безмерно, старалась угодить и работала на совесть, но какая-то мелочь, безделушка душевная сломалась от этой правды: она знает своё место.

У каждого есть своё место — противная истина, на ней мир стоит, но место это можно изменить, вернее, можно выбрать себе другое место! Янка вот высшее образование может получить! И тогда Одуванчик уже не станет её так шпынять и так презрительно о ней отзываться! Янка разозлилась настолько сильно, что готова была вскочить и начать зубрить билеты прямо сейчас! А Одуванчик пусть говорит, что хочет! Она не собьёт Янку с пути на другое место!

— Знает, кто она и никогда ни на что претендовать не будет! Ты этого опасаешься?

— Вот ещё! Кто она такая! Нет, я не понимаю, зачем ты с ней возишься!

— Клара, я стара. Жизнь долгую прожила, и всё в ней было, абсолютно всё. Знаешь, говорят, тебе всегда даётся время на осознание своей ошибки и на её исправление. Я этой возможностью далеко не всегда пользовалась. Можешь смеяться, но Яна, помощь ей, вроде бы как моё прошение о пересмотре всего того, что я неправильно сделала.

— Грехи замаливаешь, мама! Весьма странным способом!

— Можно ещё в монастырь податься, очень модно раньше было. Ты это хочешь сказать? Так нет у нас монастырей. А Яна — вот она! Помогу ей, глядишь, и зачтётся мне это! Нет, Кларочка, я не собираюсь умирать, но кто знает...

— Но почему именно она? Сколько у тебя учеников! Занимайся с кем-нибудь бесплатно, чем не списание грехов?

— Яна очень талантлива, Клара! Не помочь таланту — тяжкое преступление, запомни это, тебе ещё...

— Да, да, знаю! Жизнь жить! Надоели твои нравоучения! — Клара выскочила из комнаты и громко хлопнула дверью.

Янка подождала несколько секунд и, стараясь говорить сонно, немного невнятно, спросила:

— Маргарита Васильевна, вы меня звали?

— Нет, спи, Яна. Это сквозняк, — спокойно ответила Маргарита, а Янка так и не поняла, догадалась ли она, что Янка слышала весь разговор.

***

Волновалась Янка редко. Не о чем особо было. Мама умерла — горе страшнейшее. Экзамены в школе? Скука смертная, предсказуемая. Баба Лиза предала — обида. Инесса обзывает всякими словами, так это просто немного неприятно, ясно же, не со зла, просто характер такой, противный. А волнение... Что это вообще такое? Нет, было оно, когда Инесса Янку секретаршей устраивала, тогда знатно понервничать пришлось. А в остальном жизнь волнениями не баловала. Зато теперь Янка дрожала как осиновый лист, не знала, куда деть руки и как говорить плавно, не сбиваясь на удушливый, взволнованный хрип.

— Тебе нужно сдать три экзамена. Французский и историю устно, сочинение письменно, естественно. С французским проблем не будет. Темы и грамматику ты знаешь. С остальным, конечно, придётся тебе помочь, — Маргарита Васильевна тоже волновалась, но видно было, что эта эмоция ей в радость, даже удовольствие доставляет. Приятное волнение! — Игоря Андреевича помнишь? Вот он всем и займётся.

Игорь Андреевич — тот самый загадочный и вкусно пахнущий Маргаритин приятель, отнёсся к Янке ласково, чуть ли не как отец родной. Сказал, что он всё время рядом будет, чтобы Янка ничего не боялась и старалась изо всех сил.

С французским всё прошло как по маслу. Янка бойко отбарабанила тему (попалась лёгкая — «Моя семья»), перевела предложения и спокойно ответила на все вопросы (особо ими забрасывала Янку одна из экзаменаторов — пожилая тётка с бесцветными, неприятными глазами; она смотрела на Янку презрительно и даже гадливо, так что Янка сразу поняла: эта преподавательница Маргариту на дух не выносит, а потому жаждет засунуть её протеже мордой в грязь, да поглубже). Янке бы полагалось испугаться и заробеть, но она вдруг разозлилась и на все вопросы отвечала быстро, лишь слегка запинаясь. Игорь Андреевич (а он вошёл в аудиторию, когда Янку уже терзали изо всех сил) недовольно покашливал, а потом не выдержал:

— Думаю, эту абитуриентку пора бы уже отпустить. Как считаете Николай Сергеевич? — подчёркнуто не замечая тётку, спросил Игорь Андреевич у второго экзаменатора. Тот суетливо кивнул, расписался в экзаменационном листе, а Янке сказал, что она может идти.

— Вот грымза, до сих пор зла на нашу королеву Марго! А посему отказалась тебе «пятёрку» ставить! Пёс с ней! Всё равно поступишь! — весело подвёл итог экзамена Игорь Андреевич и спросил, хорошо ли Янка выучила историю.

— Плохо, — честно ответила Янка.

— Ладно, всё решим!

И ведь не соврал! Всё решил! На истории Янкин ответ никто не слушал. Пока она там беспомощно что-то бормотала (сдавала последней, так ей было велено), Игорь Андреевич вполголоса рассказывал экзаменатором анекдоты и сплетни, а когда Янка умолкла, просто махнул ей рукой, мол, иди уже!

С сочинением вышло ещё проще. Вместе с бумагой дали Янке чьё-то сочинение и велели переписать своей рукой внимательно, буква в букву, запятая в запятую, копируя даже ошибки. Что Янка и сделала.

Когда Янка узнала, что она поступила на заочное отделение факультета французского языка (Игорь Андреевич позвонил Маргарите), радости её не было предела! А Одуванчик скорчила физиономию и процедила:

— Кто бы сомневался!

Да и действительно: никто не сомневался!

Глава 14

Янка изменилась. Кем она была раньше? Секретарём-машинисткой, сиделкой? А сейчас? Студентка! Звучит как гордо! Янкина душа была так наполнена радостью, что ей хотелось поделиться этим чувством со всем миром! Она съездила к отцу, чтобы рассказать новости и слегка похвастаться почти своими успехами, но папаша с мачехой были в своём обычном состоянии: храпели на полу загаженной кухни, даже до кровати не смогли доползти. Янка вздохнула, вынесла мусор, немного прибралась в своей комнате (видимо там любили ночевать засидевшиеся и запьяневшие гости, не сумевшие найти входную дверь), сбегала в магазин за продуктами, а потом немного посидела на лавочке около подъезда, вспоминая маму, бабу Фросю, бабу Лизу и Таньку. Соседки Янку не узнали (одета прилично, стрижка модная, взгляд не затравленный, движения красивые, уверенные), а потому с вопросами не приставали, и Янка спокойно осматривала двор, ещё раз удивляясь всем произошедшим с ней событиям.

— А ведь всё могло бы быть абсолютно по-другому, — пробормотала Янка и, запоздало испугавшись другой своей судьбы, быстро пошла на трамвайную остановку.

Если поначалу Янка радовалась и гордилась новым своим статусом, то уже через месяц чуть ли не проклинала его. Одуванчик как с цепи сорвалась: стоило ей увидеть книжку в Янкиной руке, как тот час же миллион дел (и столько же претензий) сваливалось на Янкину голову. Срочных, не терпящих отлагательства дел! Стоило Янке заикнуться, что ей нужно съездить в институт или библиотеку, как Клара начинала визжать, как недорезанная курица, обвинять Янку в дармоедстве и неблагодарности.

— Если бы ты работала на производстве, то... — как-то нагло начала истеричную речь Клара, и Янка не выдержала.

— То что? Имела бы оплачиваемый отпуск, тринадцатую зарплату и никто бы и слова не сказал поперёк, когда мне нужно было бы ехать на сессию. Вы это хотели сказать? А, возможно, вам нужно КЗоТ прочесть, чтобы узнать о норме рабочих часов в неделю, о льготах и гигиене труда? Мне кажется, вам откроется много интересного и, главное, нового! — Янка жестко и прямо глянула Одуванчику в тупые зенки.

— Ты... ты... дрянь неблагодарная! — задохнулась Одуванчик от такой наглости. — Мама! Ты слышала, что она сказала?

Раньше бы Янка смутилась и позволила бы сопернику лить на себя грязь, но невиданная доселе ярость вспыхнула в её душе, и Янка тоже поспешила к Маргарите, чтобы Кларочка не успела переиначить Янкины слова. А ведь так оно и было. Одуванчик уже рассказывала о Янкиной наглости, о требовании двойной оплаты труда и...

— Вы говорите неправду! Вы начали меня упрекать за то, что я езжу в институт, а я ответила, что если бы я работала в соответствии с Кодексом законов о труде, я бы имела право на...

— Вот видишь, мама, какую змею ты пригрела! Ах, какой позор! Она смеет вякать и кусать руку, вытащившую её из грязи! А ты её ещё и учила, бесплатно, между прочим! И в институт запихнула, а за это не одну тысячу можно было бы потребовать, между прочим! И эта шваль теперь смеет...

Жуткая то была сцена, неприятная. Янка быстро поняла, что перекричать вопящую Клару не получится, что сердце Маргариты, естественно, целиком и полностью отдано дочери и что она и пальцем не пошевелит, чтобы защитить Янку. А раз так...

— Если я вас не устраиваю, могу уйти! — полезла на рожон взбешённая Янка.

— Уматывай сейчас же! Чтобы духу твоего... — заверещала Одуванчик.

— Клара, погоди. Яна, выйди из комнаты, пойди помой посуду, пожалуйста, — наконец-то подала голос Маргарита Васильевна, а Янка, злая и расстроенная, метнулась в кухню.

— Скотина, сволочь! Тварь! Они ведь даже уборщицу перестали приглашать, с тех пор как я здесь живу, всё я вывожу, всё на мне! — рыдала Янка и мстительно швырнула в раковину любимую чашку Одуванчика. — Ах, какая я неловкая! Разбила! Интересно, из зарплаты вычитают стоимость битой посуды? Ууууу! Ненавижу!

Что сказала Маргарита дочери? Какие доводы привела? Скорее всего, объяснила абсолютную правду: платят Янке не так уж и много, а эксплуатируют как раба на галерах, отпуск не дают, работой нагружают. Может быть это сказала Маргарита, а может быть она и сама решила избавиться от Янки, но не сейчас, а немного позже, когда найдётся ей достойная и дешёвая замена, а потому просто уговорила дочь потерпеть. Кто знает, какие разговоры велись за плотно закрытыми дверями кабинета? Никто уже не узнает, но через полчаса надутая Клара выскочила в коридор, заперлась в своей комнате и не выходила оттуда до ночи, а Маргарита, печальная, поникшая, попросила Янку не бросать их.

— Ты же в порыве гнева выпалила своё «прошение об отставке»? Это чувство коварно, оно много бед может принести, запомни это, Яна! С Кларой немного тяжело, я понимаю, но...

— Немного! — фыркнула Янка. — Вы хоть понимаете, что за сто рублей в месяц ни одна сиделка не будет так вкалывать! А уж тем более не будет выполнять секретарскую работу! И полы мыть не будет! И посуду! А я...

— Знаю, Яна, знаю, но...

— Я вам безмерно благодарна за то, что занимались со мной, за то, что в институт меня записали, иначе это никак не назовёшь. Но скажите, Маргарита Васильевна, неужели я всё это не отработала? Не продолжаю отрабатывать? — Янка посмотрела на Марго твёрдо, жёстко, и та смутилась.

— Конечно, конечно, но...

— Но что? Вы так не считаете? Вы думаете, я вам должна? Скажите прямо!

— Нет, Яна. Ты мне ничего не должна. Помоги мне лечь, что-то я устала.

Янка отвезла Маргариту в спальню, уложила в кровать, заботливо накрыла одеялом и ушла в кухню, прекрасно понимая, что прежних, сердечных и приятных отношений уже не будет.

***

Еще три года Янка жила у Ковалёвых. Годы те были неприятные, тягостные для всех. Янка и сама не понимала, зачем терпит хамство и грубость, почему не скидывает в пропасть изжившую себя ситуацию? Она ведь несколько раз хотела уйти (разве можно жить в атмосфере постоянной злобы?), но Маргарита почему-то упрашивала её остаться, хотя и сама не была в восторге от атмосферы, царящей в доме. Ядовитая то была атмосфера, губительная и удушающая.

— Всех вас держит страх. Он спаял вас в одно целое. Ты боишься, что останешься на улице (папаша ведь ещё не подох, жилплощадь не освободил, верно?), Маргарита боится, что останется без надёжной помощи (она ведь не дура, прекрасно понимает, что ты работаешь на совесть и вторую такую исполнительную простофилю поищешь, да не найдёшь), а Одуванчик страшно боится остаться одной (и это правильный, пророческий страх; как только Марго сыграет в ящик, наш Одуванчик пропадёт почти сразу же, потому как тупа и к жизни не приучена), — так грубо сказала Янке Инесса одним воскресным днём, когда Янка заскочила к ней в гости.

— И что мне делать? Искать комнату или терпеть?

— Думай сама. Но, что бы ты не решила, помни: ты хозяйка своего страха! Скажешь ему «цыц!», и он тут же спрячется под лавку. Кроме всего прочего, твоё положение намного лучше Ковалёвского. У тебя есть перспектива и жизнь впереди, а у них... Дом, деньги, связи ничего не значат перед лицом финала, а он у матери и дочки будет почти одновременным, если так можно выразиться. Подумай, Яна! Они в твоих руках! Как и твоя собственная жизнь! Помни об этом и не забывай: ты решаешь всё, не они!

Янка к Инессиным словам прислушалась, осознала их и решила немного потерпеть.

— И так можно. Наверное, это верно. Ты владеешь ситуацией, теперь жизнь должна показать, когда и куда тебе нужно идти, — добавила Инесса и вздохнула. — Всё, что не делается, всё к лучшему. Всё яснее и яснее понимаю это. Если не верить в мудрость того, кто руководит всем этим миром, можно свихнуться. Поэтому, когда происходит нечто, что выводит меня из себя и «лучшесть» чего я никак не могу понять, я всегда успокаиваю себя тем, что просто не вижу всей картины.

Янка и в самых безумных фантазиях не могла себе представить, какая «лучшесть» сокрыта в ранней маминой смерти и папашиных запоях, но с Инессой спорить не стала. Если человек верит, если человеку так спокойнее, то зачем спорить и доискиваться до истины?

— Ещё я боюсь, что Маргарита в отместку вышвырнет меня из института, — призналась Янка Инессе.

— Во-первых, пока мстить не за что, а во-вторых, не давай повода! Это же так просто! Учись!

И Янка училась. Училась не просто усердно, а рьяно, высасывала знания из книг и лекций, зубрила, вникала, слушала, открывала для себя не только новый мир, но и ощущала удивительное, порой даже немного пугающее чувство — удовольствие от учёбы. На всём курсе не было студентки вдумчивее и усерднее, хотя времени у Янки было не больше, чем у других, напротив, сильно меньше, ведь нагружали её так, что и вздохнуть некогда было. Янка жила на пределе сил, выматывалась крепко, часто засыпала над книжкой, но не сдавалась, не желала подчиняться гнусной воле Одуванчика, не давала себя сбить с пути.

Выручали воскресенья, они дарили глоток свободы и одиночества. Рано утром Янка собирала сумку: стопка учебников, тетради, термос с чаем, бутерброды и ехала на железнодорожный вокзал, где было шумно, суетно, громко, но можно было сесть на лавку и спокойно читать, учить, делать упражнения и писать рефераты, ведь никто не стоял над душой и не вякал, а это главное! Янка быстро научилась не обращать внимания на беготню и суету и с упоением погружалась в мир знаний (выражение затёртое, но какое верное!).

Маргарита же внезапно потеряла к Янке интерес (или же её неучастие в Янкиной учёбё было условием, поставленным злобной Кларой?) и перестала наставлять её в прекрасном французском. Янка всё так же «присутствовала» на Маргаритиных занятиях с учениками, но как же ей теперь хотелось задать вопрос, выполнить задание или переспросить непонятное. Янка пыталась это сделать, после занятий, конечно же, но Маргарита отвечала неохотно, быстро переводила разговор на другую тему, и Янка скоро поняла: до всего придётся доходить самой.

— Боже мой! Какая трагедия! — ехидно сказала Инесса, когда Янка пожаловалась ей на Маргариту. — Можно подумать, она единственная, кто знает французский! Записывай вопросы. Или я помогу (хотя многое забыла, но так и ты не докторскую пишешь), или Мишка. Подумаешь, напугала ежа червивым яблоком! На вопросы ей лень ответить! Мда, стареет, слабеет королева. Удалось таки Кларе её сломать! Никогда бы не подумала, что дочка окажется настолько крепкой, недооценивала её! А Марго-то наша нюх теряет, да. Вела бы тебя по тернистым дорогам знания, сама была бы крепче, старость бы обманула! — фыркнула Инесса, а Янка в очередной раз поразилась её чутью.

Маргарита Васильевна и правда начала сдавать. Звоночки были едва слышные, почти незаметные, но внимательная Янка, прожившая несколько лет бок о бок с некогда прекрасной королевой Марго, ясно их видела, и если бы Клара вела себя по-другому, по-человечески, если бы она хотя бы разговаривала с Янкой, обязательно обратила бы её дочернее внимание на признаки губительной старости. Вроде бы мелочи, но какие необратимые, грозные, пугающие! Маникюр у Маргариты более не идеален, парикмахерша к ней стала приходить реже и, что самое печальное, удовольствия от жизни (самого простого, такого как глоток кофе из изящной чашечки и ломтика диковинного сыра с плесенью, к примеру) Маргарита Васильевна получает всё меньше и меньше.

«Как же печально всё устроено!» — с тоской подумала Янка, когда увидела, что Маргарита задремала прямо на занятии, а робкая девчушка-ученица недоумённо смотрит на строгую учительницу и не знает, что ей делать. Янка, конечно же, спасла ситуацию, громко хлопнула дверью, Марго тут же проснулась и недовольным голосом сказала не мешать им и вести себя тихо и прилично. Янка вроде бы смутилась, а сама пожалела и Маргариту, и Инессу, и себя, и всех людей, которым кто-то прописал вот такой удел — старость, дряхлость, а потом и смерть.

***

Как Инесса мудро и предсказала, жизнь сама решила, что нужно делать и медлить не стала и (какая ирония!) снова выбрала Каракатицу в вестники.

Одним субботним осенним днём, когда Янка училась уже на четвёртом курсе, в доме Ковалёвых раздался телефонный звонок.

— Тебя, — недовольно сказала Маргарита Яне и предупредила:

— Телефон долго не занимать. Кроме того ты ещё не допечатала двадцатый урок учебника.

— Я помню, — просто ответила Янка, ещё не подозревая, что этот урок она уже никогда не напечатает.

— Мачеха твоя в морге, папаша в реанимации, городская больница № 1. Куда сначала ехать, решай сама. Мне их соседка позвонила, сказала, напились они какой-то дряни ночью, а утром прибрёл к ним такой же алкаш на опохмел, да и наткнулся подарочек — труп и полутруп, напугался, конечно, но в соседнюю квартиру постучался, — голос Инессы был бодр, весел и никто и никаким сверх точным прибором не нашёл бы в нём и крупинки сочувствия или печали (Инесса Янкину родню на дух не переносила и не видела смысла скрывать это чувство).

А Янка сначала и не поняла, о чём и о ком это она. Потом дошло: сама ведь оставляла Инессин номер телефона соседке по лестничной площадке! Давно то было, уже и забыла об этом факте!

— Если помощь нужна, похороны же надо как-то организовать, деньги опять же, звони. Вроде бы Мишка гробовщицкую дочь учил, уточню. Или её папаша гробы сколачивал? Не помню. В общем, мужайся и всё подобное тра-ля-ля. Пока!

Инесса Янке и слова сказать не дала, словно не траурным вестником была, а автоматом, рассказывающим прогноз погоды.

— Что случилось? Яна! Яна, ты слышишь меня? — недовольная Маргарита (и куда делось её насмешливое спокойствие?) дёрнула Янку за рукав. — Ну? Что ты застыла?

— Мачеха в морге, отец в реанимации, — повторила Янка новости и только сейчас поняла, о чём толковала Инесса. — Мне бежать надо! Наверное сначала в больницу, а потом... Как хоронят? Что делать надо? Вы знаете?

Маргарита на мгновение ожила, явила себя прежней — бодрой, собранной целеустремлённой.

— Ох, горе-то какое! Ты сначала к отцу сбегай, мертвые ведь терпеливые, дождётся тебя мачеха, уже не убежит. Телеграмму дай. Кто там у неё был, ты говорила, да я забыла.

— Баба Лиза — мать её и дочь, Танька.

Янка о них и не вспомнила почему-то. А ведь точно, нужно телеграмму дать, срочную! Янка быстро оделась, схватила сумку и побежала. Сначала на почту, а потом в больницу.

— Вы ему кто, дочь? — безразлично спросил Янку уставший врач. — Состояние тяжёлое, стабильное. Пока побудет у нас, а там видно будет. Список того, что нужно принести, возьмёте у медсестры на посту.

— А когда его выпишут? Он поправится? — Янка и сама не понимала, почему так расстроена. Вроде бы с папашей её связывала только фамилия, вроде бы любви никакой не было и разговаривали они мало и ни о чём. Но вдруг почувствовала Янка нить, связывающую их с отцом. Порвётся она, и Янка останется совсем одна. Эта мысль напугала её до чёртиков, и Янка дала себе слово, что сделает абсолютно всё, чтобы папаша выжил.

— Не знаю, девушка, я же не Господь Бог и даже не его заместитель. Что касается когда, тоже не скажу. Когда-нибудь. Или выпишем или... Сами понимаете, — врач, видя Янкино побелевшее лицо, не стал уточнять, хотя и так было понятно: либо в больничную палату, либо в морг, к мачехе в компанию.

Эта очевидная мысль ошеломила Янку, и она не сдержалась, заплакала.

— Он вместе в мачехой этой дряни напился, она умерла, и мне её хоронить надо. Как это вообще делается, я ничего не знаю, вы мне не поможете?

Врач слегка опешил (с такими просьбами к нему ещё не обращались), а потом сказал, что в морге работают душевные, понимающие люди, они-то всё и расскажут.

***

То были не дни, а сплошной кошмар. Во-первых, Янка выдержала скандал с Одуванчиком (она требовала, чтобы Янка вернулась к работе, несмотря на все события), окончательно уволилась (Одуванчик отказалась ей платить, сказав, что это компенсация за срочность), объяснив Маргарите, что сейчас она должна заботиться об отце (Маргарита печально согласилась, вроде бы искренне поблагодарила Янку за работу, попросила вернуться, как только всё разрешится и тайком сунула Янке двести рублей). Во-вторых, от бабы Лизы пришла телеграмма, сообщавшая, что Танька с мужем сейчас в длительной заграничной командировке, а сама баба Лиза приехать никак не может, потому что не на кого оставить Лизоньку, а тащить ребёнка на похороны — ужасная идея. Поэтому баба Лиза высылает триста рублей и просит у Янки и у дочери прощения. В-третьих, Янка с удивлением поняла, что горе яркое, отчётливое, такое как смерть, у людей вызывает больше сочувствия и внимания, чем горе постоянное, нудное. Вот когда папаша пил, не просыхая, и Янка была предоставлена самой себе, кто из соседей ей помог? Только баба Фрося. Нет, Янка не в претензии, конечно, у всех свои проблемы, не до чужих детей, всех понять можно. Но вот когда растерянная Янка начала убираться в квартире, толком не представляя, что нужно делать, тут же пришли соседки, всё объяснили, помогли, посоветовали, пожалели, назвав сиротинушкой, и похороны прошли гладко и как полагается. Янка попросила Нелю (ту самую, которая готовила у Ковалёвых, они с Янкой не то, чтобы сильно подружились, но понимали друг друга и, главное, уважали) приготовить приличный поминальный стол, и все соседи тут же возвели Янку в ранг если не святой, то приближённой к этому почётному званию. Потому как так щедро и родную мать не все поминают, а тут всего лишь мачеха, к которой ни дочь, ни мать не явились.

***

Дней через десять Янке сказали, что из реанимации отца выписывают, что, вопреки логике и прогнозам, он жив, но жив весьма условно: сознание спутано, руками, ногами не шевелит, лежит валуном, говорить не может, только мычит. Врач (уже другой) сказал Янке, что в терапии папаше делать нечего, что долго это не продлится (Янка вспомнила Инессино предостережение о том, что не следует отмерять другим жизненный срок, но ведь папашины дни отмеряла не бабка у подъезда, а врач, а ему, наверное, можно) и что Янка может забирать отца домой.

— А лекарства какие-нибудь? Как его на ноги поставить? — Янка упрямо не хотела мириться с предстоящим ей одиночеством.

— Никак не поставить! Мозг поражён, — начал раздражаться врач, а потом махнул рукой и посоветовал вызвать участкового терапевта.

***

— Как жил твой папаша свиньёй, так и помер! Вот же гад! Умудрился сыграть в ящик именно 31 декабря! — так много позже, когда Янка успокоилась, сказала ей Инесса. — Ну что стоило помереть на неделю раньше? Или бы уже до после Рождества потерпел! Но нет! Именно в Новый год!

Янка молчала, забавляясь Инессиным негодованием и, как это ни странно, с благодарностью и радостью вспоминала те последние два месяца папашиной жизни. Они были тихими (если, конечно, не брать в расчёт стрёкот пишущей машинки; Инесса отдала свою Янке, добрый кафедральный Павел Иванович подкинул работу, а потом и ещё одну, и Янка часами просиживала за машинкой), спокойными, какими-то умиротворёнными и наполненными хлопотами: Янка и деньги зарабатывать успевала, и учиться, но, главное, ухаживала за отцом и отмывала загаженную квартиру, вытравляя их неё дух пьянства, тоски и грязи. Папаша, улыбаясь глупой младенческой улыбкой, рассматривал старую побелку и довольно мычал, а когда Янка подходила к нему, чтобы повернуть на бок или покормить или подмыть, начинал волноваться и вроде бы хотел что-то сказать, но язык его не слушался и, устав от бесплодных попыток, папаша начинал хныкать, да так жалостно, что у Янки сердце разрывалась.

— Ну, что ты! Всё хорошо! Погоди немного, станет тебе легче и успеем наговориться! Я супчик сварила, хочешь? Да? Вот и славно! Раз аппетит есть, значит больной идёт на поправку! Да, папа?

Отца Янкин голос убаюкивал, успокаивал так быстро, что он умолкал, таращился то на Янку, то на тарелку в её руках и уже так славно, по-детски улыбался, что у Янки снова сердце заходилось. То ли от грядущей тоски, то ли от непонятного счастья.

Уходил отец страшно, мучительно, извергая из себя всю, накопленную за дрянную жизнь, гниль. Напуганная, заплаканная Янка вызвала скорую, долго ждала её у подъезда, а потом умоляла бодрую, румяную, пахнущую мандаринами тётку сделать хоть что-нибудь.

— Девочка, помочь ему нельзя! Уже почти всё, — ответила врач, но какой-то укол сделала и велела Янке готовиться.

— К чему? — тупо спросила Янка, а тётка только головой покачала.

— Умирает твой папа. Сама не поняла?

Янка ей не поверила. Отец ещё вчера был бодр и даже ел больше обычного, с аппетитом и, как показалось Янке, глаза у него стали осмысленные.

— Так оно часто и бывает. Перед смертью делается лучше, — пояснила врач и ушла, оставив Янку с умирающим наедине.

Было ли Янке страшно? Невероятно! Она вздрагивала от каждого громкого стука, от отцовского хрипа и, как это ни глупо звучит, всерьёз полагала, что в комнате может появиться фигура, одетая во всё чёрное, которая взмахнёт косой и папе сразу станет легче.

Отца не стало в десять вечера и лицо его, сморщенное, старое, пропитое, в момент таинства ухода вдруг на мгновение изменилось, и Янка увидела того самого юного, весёлого, доброго парнишку, которого когда-то полюбила мама. Янка, ещё не осознав и не приняв произошедшее, долго вглядывалась в застывшее, спокойное лицо отца, а потом с горечью подумала: «Вот я и осталась абсолютно одна на всём белом свете».

Глава 15

Свобода свалилась на Янку неожиданной тяжестью. Впервые в своей жизни Янка никому ничего не была должна и вольна была делать то, что пожелает. Привыкнуть к этому было сложно, и Янка поначалу даже спать стала плохо. Чудилось ей, что зовёт её то ли Маргарита, которой нужно судно подать, то ли отец проголодался и жалобно мычит. Придуманные звуки пугали Янку так, что она вставала, зажигала по всей квартире свет и пыталась занять руки чем-то полезным (жалко, печатать ночами было нельзя, соседи бы проснулись и начали ругаться). «Одна, совсем одна!» — стучало у Янки в висках, и эта мысль доводила её до истерики, мучила так сильно, что Янка решила рассказать о ней Инессе. Думала та поднимет её на смех, начнёт ехидничать (ведь ни мачеху, ни папашу Янкина жизнь не волновала, и случись что с ней, никто бы руки помощи не подал, но, несмотря на это, ниточка была; ниточка, доказывающая не одиночество Янки), но Инесса (какая же она всё-таки чуткая!) сначала задумалась, а потом сказала, что Янкины чувства понятны и что на самом деле её страшит не одиночество, а вот эта самая свобода.

— Вдруг ты оказалась взрослой и ответственной за свою жизнь. И никто не указывает, куда тебе идти и что делать. Сама себя хозяйка, вот, что тебя пугает! И это нормально! Просто осознай сей факт! А также задумайся вот о чём: ты молода и здорова, немножко привлекательна (не спорь! ты не уродина!), у тебя есть работа и жильё, кроме того, ты учишься, а, значит, и перспективы имеются. Мне кажется, тут только радоваться надо! Пройдёт совсем немного времени, и ты поймёшь, насколько тебе повезло! А пока, если очень страшно, можешь вернуться к Маргарите. Одуванчик каждый день рыдает в голосину, жалуется (тебя, впрочем, не благодарит и даже не вспоминает), как им тяжело приходится и какие бессовестные деньги требуют сиделки. Уверена, Маргарита до потолка подпрыгнет, если ты снова к ней в рабство запросишься, — неожиданно и очень ехидно предложила Инесса. Янка даже задохнулась от ужаса.

— Никогда! Снова жить в атмосфере неприязни и вкалывать целыми сутками? Нет! Я с машинкой больше заработаю.

— Видишь! У тебя есть выбор! А я тебе говорила, что ты сама хозяйка своей судьбы. Банально, но верно! Всё к лучшему. Прими это!

Янка задумалась и, к собственному удивлению поняла, что Инесса абсолютно права. С этого самого момента Янка и начала наслаждаться жизнью. Оказалось, счастье может быть в том, что никто не запрещает заниматься и не корит за съеденный кусок. Счастье в том, что можно приготовить то, чего тебе самой хочется, а не то, что захотели другие, а можно и совсем не готовить, а сходить в кафе и съесть вкуснейшего цыплёнка-тапака. «Хочу халву ем, хочу пряники», — вспоминала Янка любимый фильм и улыбалась. Счастье таилось во всех мелочах, составляющих Янкину жизнь, и уже от этого снова становилось страшно.

Янка быстро привыкла к одиночеству, сам по себе организовался день: машинка, учебники, съездить в фонозал (Янка начала самостоятельно учить итальянский, Маргарита оказалась права: способности к языкам у Янки были огромными; французский, английский, теперь ещё и итальянский так незаметно, ясно и просто укладывались в Янкиной голове, словно она не учила эти языки, а просто вспоминала их), пробежаться по магазинам, приготовить, убрать и постирать, а вечером, когда уже руки и голова гудят от приятной усталости, взять книгу и убежать в придуманный мир.

Впрочем, иногда Янка тосковала по подруге, которой у неё никогда не было или же по возлюбленному, по теплу и ласке. Янка пыталась подружиться с кем-нибудь со своего курса, но репутация вечно бегущей, вечно молчаливой, помешанной на учёбе, замкнутой дикарки не позволила это сделать. А любовь... где же её взять? Где найти? Хотела бы Янка знать ответ на эти вопросы.

Янкина спокойная и размеренная рутина длилась всего-то месяца два, а потом настырная судьба Инессиными руками (чьими же ещё?) снова круто изменила Янкину жизнь.

Как-то раз, когда Янка забежала к Инессе, чтобы поболтать и узнать институтские сплетни и новости (Маргарите становилось всё хуже, и Янка переживала за неё, понимая, что помочь ничем не может, даже на порог её Одуванчик не пустит, проведать не позволит, а по телефону королева Марго разговаривала с Янкой сухо, чуть ли не неприязненно, на все вопросы о своём здоровье отвечала коротко, видимо тоже таила обиду за Янкино «предательство») Инесса неожиданно спросила:

— Сколько у тебя денег на сберкнижке?

Янка вопросу удивилась, но честно ответила:

— Почти полторы тысячи.

Спрашивать зачем это надо знать Инессе было бесполезно. Сама скажет. Или не скажет.

— Угу. А в Европу так и собираешься? — спросила Инесса так буднично и просто, как можно было бы спросить: «Ты в Универсам поедешь сегодня?»

— Собираюсь, — расхохоталась Янка, но Инесса её смех не поддержала.

— Не нравится мне, что в стране происходит. Сдаётся мне, скоро деньги станут просто бумажками, а поэтому всё заработанное надо потратить с умом и пользой, да поскорее. Поедешь в Италию. Сберкнижки на это хватит, даже останется, купишь что-нибудь из одежды, — приказала Инесса.

Янке бы уже привыкнуть к Инессиным идеям и поступкам и не удивляться им, но всё равно, рот открыла как маленькая девочка.

— Вы это серьёзно?

— Абсолютно! Завтра съездишь к Мишке, у него знакомая в ОВИРе работает, с загранпаспортом поможет, а путёвка уже есть, в августе поездка. Её мне предложили, но куда я с такой ногой. Нет уж, я потом когда-нибудь дикарём поеду, сама. А ты должна согласиться! Рим, Венеция, Падуя, Верона. Такой шанс! Только представь: ты увидишь фрески Джотто! Вдохнёшь воздух капеллы Скровеньи, тот самый воздух, которым дышал Джотто, когда расписывал её стены!

Янке стало безумно страшно, она сначала и слова не могла вымолвить, а потом начала блеять, мол ремонт хотела сделать, мебель купить, тут не до Падуи. Инесса ехидно на Янку глянула.

— Испугалась? А так и бывает, когда вплотную подходишь к своей мечте и остаётся только руку протянуть. Ну-ка, взбодрись и всхрабрись! У тебя ещё Елисейские поля в загашнике имеются! Есть, куда стремиться! А ремонт успеется.

Инесса была права, как ни крути, и Янка, мучимая приятным страхом неизвестности, бегала, как ужаленная пчелой: собирала справки и заполняла анкеты, фотографировалась на паспорт (чудак фотограф даже с Янкой попытался заигрывать, а всё потому, что она светилась от счастья), искала новые босоножки и красивое платье. В Италию всё-таки Янка собралась!

***

Николаю Петровичу Скворцову было тридцать семь лет, когда сорока на хвосте принесла ему дурные новости: вскорости может случиться денежная реформа, и все ваши денежки превратятся почти в хлам. Николай Петрович сначала сороке не поверил. Что там реформировать? Вот бабка когда-то рассказывала, было такое дело, так там нули с купюр просто убирали, а у нас что сделают? Не может такого быть! Николай Петрович от новости отмахнулся, мало ли что всякие идиоты придумать могут, но немногим позже краем уха услышал это же дурное предположение уже от другой сороки, то есть от водителя Совтрансавто, чью жизнь, квартиру, дачу и машину он страховал уже не один год. Водитель был той ещё пронырой, снабжал Николая Петровича заграничными диковинами и, как он сам любил говорить, держал руку даже не на пульсе жизни, а на её сонной артерии. И вот однажды он обмолвился, что вскоре произойдёт некий финансовый пердимонокль и за тысячу можно будет купить то, что сейчас за сотню идёт. И вот тут-то мрачные мысли в голову Николая Петровича и полезли. События ведь какие в стране происходят! Революционные, можно сказать! Все говорят всё, что пожелают, газеты новостями захлёбываются, водку, сахар не достать, свадьбы играют безалкогольные, а это же для всех нормальных людей, как осиновый кол для вампира! Сегодня свадьба с компотом, а завтра что? Та самая реформа или это самый пердимонокль (что это значит, кстати?)? Куда мир катится? К каким чертям?

— Мам, тут такое дело. Поговаривают, деньги скоро пылью станут, — однажды вечером сказал Николай Петрович своей матери — женщине умной, вдумчивой и цепкой.

— Брешут? Сам-то как думаешь?

— Сначала думал, просто сплетни, но два верных человека об этом обмолвились, да и самому что-то тревожно стало. Что делать будем, мам? Наверное, машину новую куплю.

— Давно пора! Я тебе говорила!

— Так очередь не подошла ещё! Не хотел же в ножки кланяться и переплачивать!

— А ты не жадничай, Колька! Всем жить надо! Покупай, не думай, ещё заработаем! Телевизор давай возьмём, кухонный гарнитур бабкин пора менять, а то приведёшь хозяйку, а у нас...

— Мам, но хоть сейчас не начинай! Не о том речь!

— А у тебя всегда не о том! Так и помрёшь, ожидая принцессу. Я-то думала, только девки дурами бывают, а тут пожалуйста: взрослый мужик о несбыточном мечтает! Годков-то тебе сколько, а?

— Да сколько можно мне плешь проедать! — разозлился Николай Петрович и, громко хлопнув дверью, ушёл на свою половину дома.

Покойный отец Николая Петровича был человеком умным, умел просматривать и просчитывать события на несколько ходов вперёд, а потому, став счастливым отцом, тут же затеял строительства дома, да не обычного, а на двух хозяев, объясняя лишние расходы стремительным течением жизни: не успеешь ничего понять, как сын жениться надумает и нужно будет ему гнездо свить, желательно поближе к родне, так как во все времена гуртом выживать и жить было надёжнее, легче. Но, как известно, две хозяйки на одной кухне — это динамит в пороховой бочке, пример перед глазами: мамаша с женой, скандалы, скандальчики и меткие плевки друг в дружку каждый Божий день, как по расписанию. А любящий сын и муж между ними как проклятый мечется: то одну успокоит, обнимет, то второй злые слёзы вытрет. Нет, такой судьбы отец сыну не желал, потому и затеял грандиозную стройку, надрывался на работе, выходя в рейсы без отдыха (крутил баранку на муковозе), крутился и вертелся, но дом построил: ладный, просторный, уютный. А пока сынок подрастал, в его половину заселили бабку, дабы больше никаких скандалов на кухне не было. Не нравится что-то? Иди к себе, там и командуй! А грызней чтобы в этом доме больше и не пахло! Это мудрый папаша Николая Петровича сказал обеим родным женщинам, и настал в семье Скворцовых если не капитальный мир, то крепкое перемирие.

И жить бы всем по придуманному Скворцовым плану, если бы этот самый план совпадал с записями Господа Бога, но... Но случилось то, за что мать Николая Петровича так и не смогла простить свекруху, нелогично и глупо обвиняя именно её в произошедшим.

— Если бы она не придумывала себе болезни, если бы не любила, чтобы ей доктора в каждую дырку заглядывали и дорогие лекарства выписывали, твой отец был бы жив! — так часто говорила мать Коленьке и заново вспоминала ту страшную трагедию, детали которой ему прекрасно были известны, ведь когда отец погиб, Кольке уже пятнадцать лет было. Но мать, растравляя рану и пестуя злобную скорбь, любила рассказывать о тех событиях так, словно сын ничего не знал, а сама она лично наблюдала фатальную аварию:

— Придумала себе свекровка рак, в боку у неё начало колоть, ну, а она и рада! Караул, помираю, срочно меня визите за сто километров к самому лучшему специалисту по колотью в боках. Сыну бы кулаком по столу стукнуть и велеть матери меньше к себе прислушиваться, но как так можно сделать? Мать же, святое дело! Рожала когда-то в муках, расплачивайся теперь с ней до конца жизни за те муки! Вот и повёз её. А дорога узкая, подъём длинный, нудный, мать в машине стонет (наверняка так и было! хорошо я её выучила!), то ли жарко ей, то ли холодно, вот и заторопился, пошёл на обгон, а навстречу грузовик и... Всё! Угробила эта стерва и сына, и себя. Да её-то и не жалко, а вот ты сиротой рос из-за того колотья в боках.

— Мам, так может у бабушки правда что-то болело? — разок осмелился спросить Коля.

— Как же! Здоровая была, сильная! А как прознает о каком-нибудь дорогом, дефицитном лекарстве, тут же под него у неё болячка и появляется. Сразу в кровать кидалась и помирать начинала, пока дорогущие таблетки ей под нос не сунут. Цирк, театр одного актёра! Сколько лет прошло, а простить её не могу. Встречусь с ней на том свете, первым делом в харю наглую плюну!

— А чем плевать-то будешь? — смешил мать Колька и старался закончить этот тягостный разговор. Кто прав, кто виноват уже без разницы. С того света никого и никакими словами и молитвами не вернёшь.

Жизненной цепкостью и мудростью, а также работоспособностью пошёл Николай и в отца, и в мать (она работала бухгалтером на мукомольном комбинате). Обожал возиться в огороде, «управлять» (так мать любила говорить) поросят и кроликов, чтобы не только пожинать потом плоды трудов своих, но и каждый вечер ощущать невероятное блаженство от усталости и от осознания того, что день прожит не зря, что дел было много и все их удалось сделать! Пуще всего любил Николай Петрович возиться в своём доме и дворе, а потому работа ему требовалась такая, чтобы и деньги приносила, и не мешала душе радоваться упитанным поросятам и гладким кроликам. Сначала выучился Николай Петрович на агронома (полезная профессия), поработал немного, не понравилось. Пошёл на бухгалтерские курсы. Закончил. Поработал, не понравилось. Не лежала душа ко всему этому. Мать уже ругаться начала, что это, мол, такое, бегаешь, непонятно что ищешь, вся трудовая книжка уже в отметинах! А Николай тем временем устроился снабженцем и снова ему не понравилось. Тихая, чуть ли не семейная рабочая гавань нашлась случайно. Увидел Николай объявление, в котором желающие приглашались на работу в Госстрах. Пошёл, сказал, что желает, приняли, начал работать и вот тут-то и понял: моё! Во-первых, не сидеть в кабинете целыми днями. Во-вторых, с людьми разными общаться (это Николай Петрович любил и умел, подход к каждому находил). В-третьих, отпуск, тринадцатая зарплата и премия. В-четвёртых, выгодные знакомства. Куда ни глянь, идеальная работа! И как только он её нашёл? Самому не верилось!

Если коротко, жизнью своей Николай Петрович был почти доволен. Не хватало малости — семьи. И понятно бы было одиночество Николая, будь он уродлив, жаден, скандален или угрюм (хотя и на таких находятся любительницы). Не пил, опять же. Деньги не транжирил. Мечта! Идеал! Где такие обитают? И желающих войти хозяйкой в дом Николая Петровича Скворцова было предостаточно. Но вот беда: вбил этот мечтатель себе в голову, что жена у него должна быть необыкновенная, чуть ли не принцесса (это уже мать так ехидничала)! В чём заключалась необыкновенность избранницы, Николай Петрович даже сам себе объяснить не мог. Не искал он девицу голубых кровей, не заглядывался на красавиц, не присматривался к умным, а ждал ту, на которую он посмотрит и поймёт: вот же она! Необыкновенная! А годы шли, а необыкновенная всё не появлялась.

— Приведи уже хоть кого-нибудь в дом! Что ж ты бирюком живёшь! — лаялась мать и подстраивала «случайные» встречи с приличными кандидатками, но Николай Петрович отделывался лёгкими интрижками, букетами, конфетами и замуж никого не звал. Потому что необыкновенных среди тех кандидаток не было.

— Ох, Колька! В кого ты такой нелюдимой придурью уродился! Я же старая, помру, с кем век вековать будешь! Вот помяни моё слово, подцепит тебя какая-нибудь ведьма, выпьет все соки, выгонит и помрёшь в канаве! — как-то раз вышла из себя мать, и лишь тогда Николай Петрович, доведённый до белого каления её нотациями, глупо рассказал о своей мечте, которую мать сначала ядовито высмеяла, а позже не упускала возможности ехидно напомнить сыну о том, что принцесс на всех не напасёшься. Особенно мало внимания они обращают на страховых агентов, хотя оные претенденты и одеты модно, и в кошельке у них не пусто.

Каждый подобный разговор оканчивался ссорой, но мать прекрасно знала: вода камень точит, а потому не унималась и продолжала и темечко сыну клевать, и самостоятельно искать себе невестку, чтобы и здоровая была, и работящая, и тяжелого труда не гнушалась. Вон, сколько его! И куры, и кролики, и поросята. А сынок ещё и на нутрий поглядывает, верное, говорят дело. Шкурки-то дорого сдать можно, дороже кроличьих. И всё это хозяйство (а ведь ещё и огород не маленький!) нужно «управлять». Деньги-то сами в карман не приходят, их зарабатывать надо и притом честным трудом. Так полагала Колькина мать, которая и о внуках мечтала страстно, горько. Сама-то, дурочка, не стала второго рожать, побоялась, что не справится. Идиотка! Да только что уж волос рвать. Вот женится сынок, настоит, чтобы внучат ей нарожали, а она уж бабкой крепкой, безотказной будет! Всё это мать Кольке регулярно выговаривала, зудела и действовала на нервы, но сынок упрямо продолжал ждать не понятно кого.

***

С новой машиной и кухонной мебелью сладилось быстро. Нужные знакомства у Николая Петровича были, деньги на книжке были, так что пришлось немного побегать, кое-кому сунуть «барашка в бумажке» (красиво-то как звучит! не вульгарные слова: взятка, на лапу, а чуть ли не нежное, барашек, бумажка!), немного понервничать (а без этого и удовольствия от покупки никакой), зато потом, чуть ли не лопаясь от искрящегося счастья, любовно намывать новую «Волгу» и расставлять в белых шкафчиках бабушкин чайный сервиз, расписанный нежными цветами сирени.

Николай Петрович хотел ещё озаботиться новым спальным гарнитуром, но, как оказалось, у судьбы были свои планы на рубли и жизнь Николая Петровича.

— Коля, а не хочешь ли поехать в Италию? — шёпотом спросила Николая Петровича его начальница, женщина шустрая, умная и дотошная. — Нам тут путёвку выделили, не даром, за деньги, конечно, сам понимаешь, заграница, не санаторий в Ессентуках! Я сама хотела ехать, но дочке рожать как раз в августе. Не бросишь же ребёнка! Вот я о тебе и подумала! — начальница подмигнула оторопевшему Коле, который и на Чёрное море никогда не ездил, потому что жарко, потно, далеко, а матери с хозяйством одной сложно.

— В саму Италию? — переспросил Николай Петрович, не зная, что прямо сейчас на небесах решается его судьба. Что некие существа борются за право управления его языком, и что одни отчаянно требуют согласия, а вторые твердо настаивают на отказе. — Мне с мамой надо посоветоваться, — наивно, по-детски ответил Коля.

— Завтра скажи, что решил. Сам понимаешь, желающие найдутся! — строго и разочарованно (она-то думала, Коля сейчас от радости выше собственной головы прыгнет!) ответила начальница, и эти её слова (как это так уступить дефицитный товар, то есть путёвку!) подтолкнули Николая Петровича к судьбоносному решению.

— Согласен! Еду! — и немного с опозданием добавил:

— Спасибо! Очень вам признателен!

— Вот тебе списочек. Собирай документы! — начальница расплылась в улыбке и тут же печально, завистливо вздохнула. Ах, Италия!

Глава 16

Август подкрался быстро и незаметно. Янка и глазом не успела моргнуть, как пришёл день большого путешествия. Ох, волнений сколько было! Надо же как жизнь разворачивается: в первый раз она едет куда-то (та давняя поездка к морю не в счёт) и сразу же в Европу, в страну, где каждый камень пропитан историей. Янке всё казалось, что видит она чудесный сон. Правда, не может же всё это происходить на самом деле! Инесса только улыбалась, слушая Янкины восторженные страхи и строго наставляла: купить себе красивое платье и туфли кожаные, тоже абсолютно невероятной красоты.

— А вам что привезти?

— Ничего! Сказала же, потом сама как-нибудь там побываю и куплю, что захочется, — отмахивалась Инесса, говоря об этом «потом» так просто, будто бы в Рим съездить, что на городской рынок за картошкой смотаться. — Не вздумай своевольничать, поняла?

— Да, — врала Янка, прекрасно зная, что обязательно привезёт подарок строптивой Инессе.

Наконец-то всё уладилось, волнение заполнило Янку по самую макушку, и вот уже она идёт по улицам Рима.

Когда Янка позже пыталась вспомнить ту поездку, только Падуя сверкала в воспоминаниях ярко и маняще. Рим, Верона, Венеция слились в единую пёструю ленту, наполненную жарой, экскурсиями, величественными зданиями, картинами и статуями.

— Италию не прочувствуешь за неделю, — сказала Янке гид, когда Янка пожаловалась ей на головокружение от этой прекрасной страны. — Приезжайте без группы, небольшой компанией, чтобы ни от кого не зависеть, не торопиться и уловить дух каждого увиденного города, каждой улочки, на которой вы пили кофе в уютном кафе.

Янка кивнула, понимая, что такая поездка абсолютно невозможна. Но не расстраивать же приятную Софи! Пусть всерьёз полагает, что уже следующим летом Янка с друзьями (где их взять? нет, как и денег, и возможности) снимет небольшую квартиру и будет неспешно открывать для себя наполненную светом страну.

***

Николаю Петровичу Янка понравилась сразу. Было в ней что-то неясное, странное, тревожащее душу. Вроде бы самая обыкновенная девушка. Не красавица, но и не уродина. Движения чёткие, экономные, завершённые. Движения человека, знающего цену усталости от бездумного вихляния телом. Это чувствовалось сразу. Руки крепкие, к труду привычные. Но как человек с такими руками так бойко лопочет на итальянском? Когда эта необычная Яна успела его выучить, да так ловко, что экскурсоводы всё закатывали глаза от восхищения, когда Яна их о чём-то спрашивала. Умная она, это точно! Не только внимательно всё слушает, но и в записную книжечку что-то записывает, будто бы дома её кто-то строго будет спрашивать: А в каком году разрушили Колизей? А построили в каком? А зачем вообще строили, а? Ну-ка, отвечай быстро!

Николай Петрович хотел было даже напрямик спросить, зачем и что Яна записывает, но постеснялся. Робел, как школьник, злился на себя за это, но подойти и пригласить Яну на чашечку кофе или даже на бокал вина в уличном кафе стеснялся и всё время молчал, опасаясь ляпнуть какую-нибудь глупость.

«Вот кретин! Чего ты боишься! Видно же, она добрая девушка, если отошьёт, то ласково, культурно! Подойди! Спроси что-нибудь! Анекдот расскажи!» — внушал себе Николай Петрович, но ничего с собой не мог поделать. Язык шершаво царапал десна и ухаживать за необычной Яной напрочь отказывался. Так бы, наверное, ничего Николай Петрович и не предпринял, если бы не Падуя и не фрески Джотто.

— Капелла Скровеньи или капелла дель Арена была заложена в 1300 году, — заученно трещал экскурсовод, а Николай Петрович его не особо слушал.

Красивая церковь, конечно, и фрески впечатляют, но сколько их уже видели! Всё великолепие ничем не отличается от остальных. Николай Петрович лениво осматривался, как вдруг увидел, что дисциплинированная и внимательная Яна, обычно не пропускавшая ни одного словечка, сказанного экскурсоводом, отошла от группы и внимательно смотрит на одну фреску. «Что такого она там увидела?» — заинтересовался Николай Петрович и тихонько подкрался к Янке.

***

«Оплакивание Христа». Та самая, первая, увиденная ей фреска Джотто, страшная своей жизненностью и правдивостью: горе сочится из каждого мазка, мрак накрывает мир, а безутешная мать готова вырвать из груди собственное сердце, лишь бы всё изменить, лишь бы сын ожил. Слёзы текли по Янкиному лицу. Только сейчас она поняла, что всё происходит с ней на самом деле, что её жизнь реальна, что всё не сон и не подготовка у чему-то. Что давным-давно, в 1304 году великий художник писал эти фрески для всего человечества, в том числе и для неё, несчастливой, страшной Янки! Да, да, и для неё тоже! Эта очевидная и абсолютно безумная мысль ярко промчалась по всем Янкиным обидам и горестям, стирая их в порошок, в мелкую, не имеющую никакой силы пыль. Когда-то несравненный Джотто понял и изобразил самую страшную скорбь человеческую, боль потери и расставания, изобразил чувства каждого, кто хоть раз терял самого близкого. Янка плакала и чувствовала, что мамина смерть отдаляется, теряется в куполе капеллы, что и мама, и отец — юный, влюблённый, полный сил, витают где-то высоко, счастливые и свободные.

«И я наконец-то освободилась!», — подумалось Янке, и от этого осознания ей стало и горько, и легко одновременно.

— Возьмите, — Николай робко протянул Янке большой носовой платок. Он оторопел от Янкиного взгляда. Боль, радость, наслаждение, скорбь, горе — всё смешалось в прекрасных, необыкновенных глазах, видящих на картине нечто своё, родное, тайное для всех остальных. Мать потом Кольке сказала, что он всё выдумал. Что такого взгляда и быть не может, да и как поймёшь, что именно это человек и ощущает? Но Николай Петрович и под страхом смерти подтвердил бы свои мысли.

— У вас тушь потекла, — это он сказал, когда Янка уже вытерла глаза.

— Я отстираю и верну его вам. Спасибо, — Янка смутилась и сунула платок в сумку.

А Николай Петрович ликовал! Будет повод встретиться! Надо же как всё повернулось! Платок, почти как у Шекспира, только, конечно же, не с таким мрачным финалом.

— Я очень люблю Джотто. Можно сказать, он изменил мою жизнь, — тихонько сказала Янка, продолжая смотреть на фреску. — Я так же горевала, когда у меня мама умерла.

Николай Петрович хотел было сказать, что и у него отец погиб, но, чувствуя, что Яну сейчас тревожить не нужно, промолчал и вернулся послушать экскурсовода. Что он там про этого самого Джотто расскажет?

Янка медленно шла вдоль стен капеллы и не могла насмотреться. Джотто был магом, волшебником, сумевшим покорить себе не только кисти и краски, но и чувства зрителя. О чём он думал, когда писал эти фрески? Янке бы очень хотелось это знать. А ещё ей отчаянно хотелось вернуться в Падую. Она, не уехав, уже страшно скучала по этому городу и этим фрескам, смотреть на которые могла бы вечно.

***

— Товарищи, сейчас у вас свободное время. Просьба всем вернуться к ужину вовремя, а завтра выезжаем в восемь утра, — строго сказала руководитель группы, и Николай Петрович, осмелевший и бойкий, коснулся Янкиной руки.

— Вы мне не поможете? Маме платье хочу купить, но как? Ни размера не знаю, ни сказать, что надо не смогу.

Лживые слова так ловко соскользнули с языка обычно правдивого Николая Петровича, что он диву дался. Во-первых, мама велела ни на какие тряпки для неё валюту не тратить, всё равно с размером и фасоном не угадаешь, а лучше купить себе шикарный костюм, рубашку, галстук и туфли, а то ходит оборванцем, потому и не женится, а вот будет в чём в ЗАГС пойти... (этот приказ (про костюм, естественно) Николай Петрович послушно выполнил). Во-вторых, если же вдруг деньги останутся, то «купи мне какие-нибудь шлёпанцы», так сказала мать и выдала сыну два листка бумаги, на которых красовался «размер», то есть обведённые ручкой материны стопы. «Видишь, вот тут косточка выпирает, надо, чтобы не жало, так и объясни!» Легко сказать! А как с этими бумажками зайдёшь в магазин? А объяснять как? Засмеют! Вот Николай Петрович и тянул до последнего, намереваясь купить маме нечто безразмерное, подходящее абсолютно всем. Думал о губной помаде (но и тут оказалось сложно, сколько цветов, оказывается, у этой помады! какой выбрать?), о духах (ещё хуже!), о каком-нибудь платке (но мать не любила, когда на голове и шее что-то болталось), даже о музыкальной шкатулке, совсем такой, как в маминой любимой комедии с Челентано! В общем, думал, думал, да ничего и не придумал! И враньё о платье как-то так ловко сорвалось с языка, что Николай Петрович тут же глупо уверовал в то, что Яна сможет помочь ему в этом сложнейшем деле!

— Помогу, конечно! Я портье подарила матрёшку, а он мне рассказал, где можно съесть самую вкусную пиццу и купить вещи задешево. Поздно рассказал, я уже почти все деньги потратила! — вздохнула Янка, но тут же улыбнулась. — С удовольствием помогу! Пойдёмте скорее! Я ещё кофе хотела где-нибудь выпить.

Николай Петрович страшно обрадовался! Можно будет за кофе невзначай узнать свободна ли эта необыкновенная (да, да, вот же она!) девушка, и если она ответит, что не замужем и идти в ЗАГС пока не собирается, то... Голова Николая Петровича кружилась от надежды и безграничного счастья, от того, что Янка взяла его под руку («чтобы вы не потерялись»), что улыбается так открыто, доверчиво и ласково, что солнце умерило свою жестокость и что, ёлки-палки, он сейчас идёт по улицам древней Падуи. Ему стало так хорошо, что он даже забыл про своё враньё и когда Янка начала спрашивать про мамины размеры (какого она роста? полная или худенькая? а грудь большая?) даже не понял, зачем Янке такие подробности и, сглупив, так и спросил.

— Как зачем? А как же я платье буду ей выбирать? — рассмеялась Яна, а Николай Петрович осознал: он по уши влюбился, и боль, рвущаяся из груди, это не жара и не волнение. Это самое настоящее чувство. То самое, о котором так любят говорить все, особенно те, кто никогда его не испытывал.

— Платье! Да, — смутился влюблённый и заторопился:

— Мама очень похожа на вас, фигурой я имею в виду. Только у неё вот здесь и вот здесь, — Николай Петрович смущенно показал на свои бёдра и грудь, — побольше. Ей что-нибудь тёмное, он ведь у меня уже пожилая.

— Пожилая! — передразнила его Янка. — Сколько ей лет? Шестьдесят?

— Пятьдесят пять, юбилей в этом году.

— Моей хорошей знакомой, можно сказать, крёстной почти столько же. Хотела бы я посмотреть на того, кто осмелится назвать её пожилой! — усмехнулась Янка, купившая в подарок Инессе пончо нежного, ирисового оттенка. — Разве же это возраст? Тёмное! Нет уж!

Янка затащила Николая Петровича в небольшой магазин, а потом долго мучила его этими самыми платьями, которых там оказалось так много, что глаза устали мгновенно.

— Так какое вам больше нравится? Это или это?

Николай Петровичу было всё равно. Ему хотелось только одного — выйти на воздух и вытряхнуть из головы всё это пёстрое множество, так он Янке и сказал.

— Выбирайте на свой вкус, любое. Если матери платье не понравится, я вам его подарю! — отчаянно добавил Николай Петрович и покраснел.

— Я его тогда у вас куплю. Вот это. Строгое, но не унылое, а вертикальные полоски очень стройнят, — Янка так печально посмотрела на выбранное платье, что сразу становилось ясно: она ей очень понравилось. Но когда Николай Петрович (ему казалось, он и мысли этой прекрасной Яны уже читает) предложил одолжить ей денег, чтобы она и себе купила такое же, испуганно отказалась. — Что вы! Это же валюта! Нет, ни за что!

— Тогда давайте ещё и это возьму, — Николай Петрович, твёрдо решив одарить Яну этим стройнящим платьем в полоску, наобум ткнул в какое-то синее платье, вспомнив, что мама, вроде бы, этот цвет очень любит.

Покупки сложили в такие красивые пакеты, что страшно делалось их в руки брать, о чём Николай Петрович и сказал Яне, а потом признался, что ему страсть как хочется пива.

— А мне кофе и канноле.

— Угощаю! — тут же сказал Николай Петрович, отчаянно надеясь, что это самое канноле не будет стоить очень уж дорого, так как в кошельке уже ветры гуляют.

***

На этом рассказ о Янке можно было бы и закончить, ибо читать о счастливой семейной жизни (а именно такая и ждала Янку; сначала она робко, недоверчиво принимала ухаживания Николая, даже не поверив, что её можно любить, но немногим позже ответное яркое чувство заполонило её душу) скучно. Читать о том, что свекровь сразу же приняла, а потом и полюбила невестку тоже не интересно. Вот если бы Колька приказал Янке бросить учёбу и сослал её к нутриям и грядкам, если бы начал бить, если бы скатился в пьянство или пропил бы её квартиру, если бы свекруха начала Янку есть поедом и попрекать куском, если бы дети родились больными или выросли неблагодарными, тогда, конечно же, можно было не расставаться с героиней ещё очень долго. Вести её извилистыми дорогами к... Отчаянию? Счастью? Покою? Смерти? Вести её куда? И до какого момента вести? Сложный вопрос.

К счастью, Янкина судьба окончательно выправилась, и сама Янка, глядя на сыновей и дочь, на мужа, свекровь и Инессу, иногда пугалась до смерти, не понимая, за что ей выпало такое счастье. Оно не было безоблачным, это понятно. В семье всякое бывало, это тоже понятно, жизнь, всё-таки. Но всякое бывало редко. Николай любил Янку до дрожи сердца, гордился умной, образованной женой («кандидатскую пишет, а потом и на докторскую замахнётся!» — хвастался Колька на работе) и поддерживал во всём, радуясь, что может обеспечить семью, что Янка может не переживать о задержанной зарплате, может не бегать по ученикам и не искать подработку, а спокойно жить. Немного пошаливало здоровье после родов (Янка рожать боялась, опасаясь, что дети получатся похожими на неё, то есть страшными, но Коля строго велел ей не заниматься глупостями, и послушная Янка родила сначала двойню — крепеньких пацанов, а потом и девочку, хорошенькую, ласковую, умную, очень похожую на Янкину маму). Были проблемы на работе. Янка стала преподавать французский в институте и очень скоро поняла, почему Инесса презрительно называла кафедру культурологии «беззубой»; на кафедре филологии интриг, ловушек и сплетен было столько, что иногда, когда злопыхатели копали под Инессиного Мишку, то есть Михаила Николаевича (именно он и настоял на том, чтобы талантливую выпускницу оставили в институте) Янка с трудом уворачивалась от плевков и яда, но от ответных, «грязных» шагов и поступков воздерживалась, предпочитая следовать совету мудрой Инессы: «Когда кто-то очень сильно на тебя нападает, просто сделай шаг в сторону. Пусть идиот летит вперёд, то ли в пропасть, то ли прямиком в бетонную стену и разбивается в хлам! Отвечать подлецам и сплетникам, значит потерять себя, своё лицо. Просто уходи в сторону». Порой сложно было это сделать, но Янка стала сильнее, умнее и научилась противостоять всему, что пыталось усложнить ей жизнь. Ведь она действительно была чрезвычайно интересной, как когда-то и предсказывала Инесса. И Париж в ней был, и неторопливые прогулки по Риму под руку с Инессой, и много ещё чего.

Но был один вопрос, не дававший Янке покоя. Она снова и снова задавала его Инессе, но та или хамила, или отмахивалась или ловко переводила разговор на другую тему, не желая объясняться. Но вот однажды...

Когда Инессе было уже под семьдесят (учитывая все её болячки, возраст солидный) умудрилась она тяжело заболеть воспалением лёгких. В больницу ехать отказалась, сказав, что умирать легче дома, где, как известно, и размалёванные ей же самой стены помогут в этом сложном действе. Но и Янка, и верный Мишка, и Николай, и его мать (они с Инессой неожиданно подружились) вцепились в Каракатицу всеми руками и твёрдо сказали ей: «Рано!» Янка переехала к Инессе, чтобы больная всегда была под присмотром, Мишка привозил лучших врачей и медсестёр, а Николай снабжал больную дорогими, самыми действенными таблетками (к тому времени у него уже была своя аптека; мать мудро посоветовала заняться продажей лекарств, справедливо заметив, что люди так устроены: болезней им не избежать, а, значит, аптекарь всегда заработает и себе на хлеб с маслом, и детишкам на фрукты, и жене на шубу, которая является лучшим средством от депрессии и мигреней), и Инессе от такого натиска было не убежать, не убрести, ковыляя, на тот свет. Инесса слабо злилась и обзывалась, но, понемногу, начала поправляться. Аппетит появился, желчность повысилась (все этому были только рады), но была она так слаба, что Янка решила ещё немного побыть сиделкой, тем более, что и муж, и дети были под надёжным присмотром свекрови, а на работе Михаил Николаевич вопрос решил.

— Хоть немного отплачу вам добром! — однажды сказала Янка Инессе, перестилая ей постель.

— Глупости какие! Ничего ты мне не должна отплачивать! Сама всего добилась! Я протянула тебе руку, ты её приняла, вот и всё. Что до этой руки... знаешь, если никто никому помогать не будет, весь этот мир закончит свои недолгие дни в сточной канаве, как это, скорее всего, произошло с Одуванчиком.

— Вы с ней ошиблись. Говорили, что как только мать умрёт, Одуванчик тут же пропадёт, а она и замуж за француза выскочила, и в Бургундию уехала.

— Да хоть в Шампань! Всё равно плохо кончит.

— Уже не узнаем. Она же со всеми переругалась?

— Мерзкое растение! Со всеми! И так тебе спасибо и не сказала, да?

— Оно мне и не нужно. Маргариту жалко, конечно...

— Нет! Сама виновата! Нечего было кидать свою жизнь к дочкиным ногам! Испугалась, старуха! Она чего-то страшно испугалась! Интересно, чего именно?

— А мне не интересно, как это ни странно. Просто жалко Марго и просто... Знаете, думаю, мы с неблагодарным Одуванчиком квиты, её мать много для меня чего сделала. Если бы не Маргарита, если бы не французский... Если бы не вы, в первую очередь! Почему вы тогда меня выделили? Почему стали помогать? — Янка спросила, не надеясь, что Инесса скажет хоть слово, ведь уже сколько раз этот вопрос оставался без ответа.

Но Инесса неожиданно сказала:

— Потому что в тебе вспыхнул свет. Вот почему, — Инесса закрыла глаза, то ли вспоминая тот день, то ли собираясь с силами и мыслями. — Когда я читала лекции, я видела не лица, а, как сейчас модно говорить, ауру. Вру для красивости, прости. Просто чувствовала аудиторию, кто как реагирует. Лектор из меня аховый был, это я знаю и обычно на мои слова мало кто обращал внимание. Так было всегда, твой класс не исключение, все вы были вялыми мышами, мечтающими скорее вырваться на волю. Но когда я тогда произнесла «Джотто», всё изменилось. Ты проснулась и... — Инесса закашлялась. — Мне казалось, свет, идущий от тебя, заполнил собой весь класс, всю школу! Я даже не поняла, почему мальчики и девочки, сидящие перед тобой, не заорали, обожженные, настолько ярким, жгучим был твой свет.

— Я действительно тогда проснулась. Как странно... Одна картина, но как она пронзила всю меня.

Инесса не обратила внимания на Янкины слова и продолжила:

— Я сразу же поняла про тебя почти всё, сразу увидела к краю какой пропасти ты подошла. Тебя удерживал лишь свет. У тебя не было ни силы, ни поддержки, а чернота — враг серьёзный. Запомни, не тьма, из неё всё сущее родилось, а чернота, грязь, мрак. Чернота уже готовилась сожрать тебя, погасить свет, который есть в душе абсолютно каждого человека. Он разной интенсивности, конечно. В тебе он горел настолько ярко, что глазам было больно, и за твою душу яростно бились ангелы и демоны. Знаешь, на моей совести много разных грешком и грехов, и я не захотела вешать себе на шею ещё один камень, не захотела, чтобы при моём попустительстве (ведь я всё увидела и поняла) тебя засосало в болото, из которого ты бы уже не выбралась. Звучит-то как эгоистично, верно? Я, да я! А на самом деле... Мне страшно повезло, что я тебя встретила! Ты... — Инесса замолчала.

Янка не знала, что ей говорить. Поверила в Инессины слова сразу же, но и... не поверила. Она что, какая-то уникальная, что ли? Нет, не может быть! Янка хотела бы уточнить, переспросить, но раздался звонок в дверь.

— Таблетки, уколы, ерунда всё это! Инночка, сейчас я вмиг тебя на ноги поставлю! — бодрая Янкина свекровь влетела в комнату больной и тут же велела Янке нагреть молока.

— На ноги? Хорошо, что не на уши.

— Хамишь? Прекрасно! Ну-ка, смотри, что тут у меня есть! Барсучий жир! С трудом достала! Ну-ка, открываем рот и за маму, за папу... и молочком запьём!

— Иди к чёрту! Сама ешь эту гадость хоть за Господа Бога! Фу!

— Инна! Не выражайся! Что ты как маленькая!

Они переругивались, как склочные бабки в поликлинике, а Янка держала поднос со стаканом молока и счастливо улыбалась.

©Оксана Нарейко

2025-2026 гг