Ямы

Дом у моря

«Ну хотя бы набережная теперь нормальная в этом глухом городке. Кусты вырубили, деревья подровняли, асфальтом залили пешеходку, для велосипедистов разметка. Хоть что-то меняется. Урны вот с раздельным сбором мусора. Новые качели в виде белых колец. Хотя бы какие-то подвижки в этой советской беспонтовщине...

А какой ещё беспонтовщине, как не советской? Конечно, советской», – думает он.

Потому что по дороге сюда – эти неухоженные серые дома...

Вот эти надписи «Спайс недорого» да «Займы пенсионерам»...

Мусорный пакет вылетел из-за угла, будто живой... Собака с грязным брюхом...

Самодельные лавки у подъезда (испанский стыд, а не лавки).

Воркующие бабки на этих лавках... Прямо как в детстве...

Прямо как было, наверное, и при совке. И тысячу лет назад...

И всегда так будет!

И алкаши играют в домино за столиком на детской пло- щадке, пьют водку из гранёных стаканов.

«Как это уныло,сдохнуть можно!»

Когда он ехал на край этого депрессивного города, в родные – мать их! – края на советском угловатом красно-белом трамвае, прямо как известный магазин бухла, дребезжащем, как в детстве, с юродивым кондуктором с улыбкой дегенерата...

«Фух, не хватает воздуха договорить…» А надо бы сказать самое главное...

Пока он ехал на набережную в трамвае через эту серость, уныние, грязь, облупленность советскую, представлял, что за окном медленно идёт мамонт, грузно покачивая из стороны в сторону бивнями, как будто древнее исполинское чудовище, как у Лавкрафта. И вспоминалась ещё мама, которая умерла...

И вот озеро, новая набережная...

Мама очень хвастала по телефону всего два года назад, какую красивую им сделали набережную. С раздельным сбором отходов! С качелями в виде белых колец. Они, эти кольца, светятся изнутри в ночное время, переливаются голубым и красным.

Дети вот радуются на набережной, голоса их звучат фоном...

Гуляют все, кому хочется: дети и взрослые, девочки и мальчики, парни и девушки, гуляют с собаками и без них.

«Да, приятно тут, ничё не скажешь, мама. Только болотный запах с озера никуда не делся...

Помню, как ты говорила мне: «Мечта моя сбылась, потому что я хотела дом у моря, и вот получила квартирку у озера, его из окна видно». Ты серьёзно радовалась, а я иронизировал. А чё, смешно же. Я ещё подкалывал тебя: “Мечты сбываются! Газпром!”»

А он что?

А он мечтал заработать. Это нормально для молодого человека...

«Когда ещё рубить бабло, если не в молодости? Пока есть силы и куда тратить заработанное».

Поехал на вахту, в другую область, на военное производство. Там на станках и прессах делают гильзы для снарядов. Работа тяжёлая, как раз для молодых. И платят больше сотки в месяц. А если постараться, почти двести выходит. Кому война, а кому деньги…

Ну он и остался там жить и работать. Думал, что вернётся к матери через полгода.

А не вернулся...

А мамы и не стало, пока он жил в другом городе... Но было ли что-то хорошее?

Ну не зря же ездил. Как сказать...

Влюбился там в одну. И татушку в пьяном отчаянии набил на руке: краснющими буквами имя, и от последней буквы такая красная ниточка тянется до вен у запястья, будто бы порезаны эти самые вены.

Да ладно, было и было. Пожили ведь вместе полгода, по ресторанам и барам помотались. В Сочи сотку оставили. Ни в чём себе не отказывали.

Жаль, правда, что Казантип давно не проводят...

Жаль, что вообще ни на одном фестивале так и не по- бывал...

Да и хрен со всем этим! Нормально пожил.

Нормально пожили.

Стыдно теперь за эту татушку. Глупо... Он прячет её за рукавами летней куртки. Надо бы свести. Зарплату получит – и сразу в тату-салон.

Грустно почему-то... Здесь...

У озера...

Конец августа, ветер уже такой, осенний. И эти взгляды сизарей на асфальте... Мама любила вот так сесть на лавочке на новой набережной...

Рассказывала она по телефону... И кормить сизарей...

И представлять, что рядом сидит муж... Сгоревший от рака... Как он её обнимал, будучи живым, знали бы вы!

И, покормив сизарей, курлыкающих ей «спасибо», мама садилась, наоборот, к воде, к озеру, и смотрела...

Наверняка плакало внутри всё от отчаяния... Без мужа тяжело было, наверное...

Чё тут скажешь?..

Анадо было как-то жить, хоть и мужа больше нет.

И сыну надо было как-то жить. Бабки рубить. Ну что в этом плохого?

Да и вырваться нужно, пока молодой, из этой чёртовой глуши. Иначе пропал, если задержишься. Останешься с этими мамонтами, трамваями и алкашами...

Сел вот на лавочку. Наверное,на ту же, на которую садилась мама, уже без мужа, Сашеньки её, без отца...

Сизари вот курлыкают. И покормить нечем. Купить надо было хоть семечек по дороге...

И садится он, наоборот, к воде, как его мама, с той стороны лавки, откуда видно всё озеро, видно, как переливается вода, как живой организм. Ветер шерстит мёртвой осенней расчёской, отчего покрывается гладь рябью...

И вода переливалась, как живой организм, и была бесконечна...

А рядышком сидела мама и думала:

«Вот озеро, а позади дом через дорогу.

Из окна квартиры видно набережную и озеро целиком.

Дом у моря. Прямо как мечталось.

Ну и что, что мой Сашенька умер? Теперь с сыном ходим на набережную. Два раза в неделю.

Лишь бы он не уехал из города...

И лишь бы не кончалось это лето... Как же не хочется умирать…»

Потомок большого мира

* * *

Почва твёрдая, высушенная солнцем. Мать говорила, что здесь как будто трамбовали тяжёлым катком. Они купили участок год назад; через месяц умер отец, от инсульта; теперь нет и матери, умерла в июне. Вот конец августа; мамин Павлик копает, папин Павлуша готовит яму под окоп.

На участке широко и свободно: ни одного забора, рядом такие же пустые участки, низкая трава, мелкие рощи по сторонам, скоро начнётся сезон продувных ветров. Старая дорога ведёт в город, изредка пылит от машин. А на краю участка будочка на одного человека, в ней инвентарь для работы, матрас, стул, стол и лампочка под низким потолком на проводке. Внутри хорошо, уютно и подальше от суеты, не только городской, но и всякой суеты. На просторах этих размежёванных полей и свободно, и страшно; тут идёт поминовение Павлушиного тела и души.

Вечером готов метр вглубь; граница ямы размером с могилу. Небосвод к вечеру оранжевый, сильней закругляется по горизонту. Всё-таки не вышло за день выкопать: устал, обессилел. Выпил воды, сидя на стуле в будочке. Теперь он не станет ни есть, ни пить и будет копать. Нет теперь другой жизни, кроме этой, полей с окопом под небесным куполом. Не успел если сразу выкопать, то ничего – торопиться больше некуда.

Павел вышел наружу и поглядел по сторонам. «Давайте рассуждать логически» – вспомнилась твёрдая и сильная фраза. Отчего он копает тут себе могилу? На то есть твёрдая и сильная причина. Померли оба родителя. Прочие родственники в тысячах километров, и он их знать не знает. Познакомиться с ними – это можно было бы. Но как дальше жить без маменьки и папеньки, тут неразрешимо. Они хотели, чтобы он жил; теперь они в земле и ничего не хотят. Они позаботились и после смерти: осталась квартира на три комнаты, капитальчик в несколько сот тысяч и широкий участок земли. Работай и пользуйся. Кем хочешь работай, строй землю, потихоньку обустраивай квартирку и жди себе жену. Потекла по Павлушиному сердцу некая радость теплоты, уюта и свободного пользования бытом. Как хотела для него маменька. Только вот работать не нравилось. Приходил на завод стажёром электрика – уяснил, что работают не для общего блага, а ради собственной профрадости и зарплаты. Радости в механизмах, проводах и электричестве он не ощущал; делай и делай работу, а к чему? Вот общее дело радостно,а ради себя – спать хочется, и больше ничего. Почти так говорил иногда отец.

Мысли о заводе, об этих семи месяцах скучного до зевоты труда – давят, сплющивают; ничего не хочется, отупляют голову. Высох весь Павлуша, обессилел, оставил ло- пату на земле, ушёл в кибиточку, прикрыл дверь, лёг на матрас. Даже лампочку не выключил.

Подумал – а вдруг украдут лопату? Но вспомнил: ещё одна здесь, вот лежит в углу с инвентарём. А то нечем станет копать, украдут. Всё для себя. Капитализм. Павлуша уснул.

* * *

Первая лопата за маму, вторая лопата за папу, третья лопата за Павлушу. Копать стало тяжко. За ночь простудился. Август, подходит осень. Ничего, решил, сегодня яму доделает. Павлуша придумал разбивать сухую твёрдую землю кайлом; лопатой только выгребаешь, и всё тут.

Только не такую нужно яму. Понял, что узкая. В могиле тоже посвободней надо: чтобы сразу лёг, закрыл глаза и не думал о лишнем. Вот Павлуша и расширил к вечеру; но опять не успел в глубину. Позлила такая медленная работа; но попил воды, вышел наружу, поглядел по сторонам и смутился. Вчерашнее вспомнил: что торопиться больше некуда… Проехала мимо машина. Посмотрели пассажиры странно. Не знают, что именно он тут копает. Не надо им знать; ляжет в готовый окоп; укроет досками крышу и ляжет; и до самой смерти. Потеплело в груди, налилось радостно во лбу. Немного осталось до поминок, отойдёт потихоньку до далёкого мира. Там уже ничего скучного, не надо будет жить только ради себя. Павлуша не знал, куда сунуться от этой радости, – хоть прыгай, хоть ори. Пока никто не видит, так и попрыгал вволю, и поорал, и рас- смеялся даже. Редко случаются густые радостные минуты. Нарадовался и захотел подумать логически. Встал у будочки Павел и посмотрел вдаль. Вдалеке дом в полях, рядом ещё один. А там, за ними и за полями, – суетливая жизнь. Суета происходит по причине. Делают работу ради себя, ради семьи ещё… Нету только общего дела в работе. Капитализм. Маменька рассказывала, что в их советское время люди вокруг были подобрей. Не боялись класть ключ под коврик. Хорошие песни пели. В гости ходили друг к дружке. Уютно ей было жить. Она верила в бога и благодарила его, что дал им советское время. Папенька же говорил, что сейчас человек один да один, только в семье по-доброму; от работы убежать охота, если задуматься; от смены до смены – и поскорей бы домой. В другой раз папенька говорил, что привык работать так, как будто за общее дело, работал добросовестно. Сказал только, что если начальник смены говорил делать больше, настроение портил, и уже работать не хотелось. Работать ради чужих карманов. Он и сказал Павлуше – капитализм.

Что-то Павлу передумалось копать завтра. Может быть, можно ещё жить. Если вернуть советское время. Походил по краям участка под оранжевым небосводом. Порассуждал таким образом. Стемнело. Тогда надоело думать. Прибрал инвентарь в кибиточку, прикрыл дверь, выключил лампочку и лёг на матрас. Кое-как уснул. Не мог не думать.

* * *

Первая лопата за маму, вторая за папу, третья за Машу Зеленкову из соседнего двора. Девушка она щуплая, рост такой средний. Всех боится. Его только не боялась. И своих родителей. Павлуша тоже не боялся Маши. Она держалась рядом, никто больше не любил из парней, кроме него. Павел тогда, в двадцать два года, не думал о девушке, о семье. Он, конечно, ощущал страсть к тоненьким ногам Маши. И личико тоже милое. Только боялся даже поцеловать, а тем более что-то большее. Ходил и говорил с ней так, как будто ничего не хотел. Она обижалась, что не хотел. Ещё болела рассеянным склерозом…

Вот такая Маша Зеленкова. Других Павлуша боялся. Те хотели больше для себя, не для других, злые. Капитализм. Маменька Павлуши больше похожа на Машу Зеленкову, чем на других… Совсем Павлушу копать не тянет. Яма скоро готова. Хоть завтра ложись. Уже и холода идут, ветер дует по полям, шерстит мёртвой расчёской.

Докопал до глубины в рост. Озяб, голова тугая, покашливает. Как раз: бери доски за кибиточкой, клади на яму, а потом и сам кладись на дно, жди, когда погибнешь. А после далёкий мир, там не надо будет жить только ради себя… Скоро так и стало: лежит он под досками, пробивается небосвод оранжевыми трещинками. Ноги и руки вдоль, закрываются Павлушины глаза. Ладно, никто не видел, помешать могли, подумал он. Колотит от озноба. Но потом улеглось, успокоилось… Маменька любила уют и верила в Бога, папенька рассуждал логически и грустно о большом мире. Темно, светло, опять темно. Пролежал так много времени. Вот и подступает. Кончается скучный мир. Нет ничего.

Не умер. Проснулся, поднялся,едва не упал окоченевшим телом. Отодвинул доски и вылез наружу. Попил воды в кибиточке. Ледяная от зябкой ночи. Хрипло кашляет Павлуша, промёрзли все внутренности. Не получилось помянуть тело и душу усопшего; вот они, живы. Затекло только, в боку болит.

Поднялся Павел на ноги, вышел наружу, оглядел окрестности и подумал. Работают в этом мире для общего дела и семьи. Так почему не научиться тому, как вернуть советское время, и не жениться на Маше? Капитал для этого есть, Маша тоже есть, сидит одна и ждёт.

Павел убрал на место инвентарь, закрыл кибиточку на замок и двинулся сквозь поле. Будет искать Машу Зеленкову. Затем поищет, как вернуть советское время.

Шагал через рощицу. Вспомнил, что Маша наверняка станет инвалидом. Рассеянный склероз. Вспомнили решил невиданное. Будет Павлуша искать советское время, чтобы люди были добрей, чтобы ходили в гости друг к дружке, пели песни, и чтобы Маша никого не боялась.

Впереди между деревьев мелькали какие-то огни.

Ощущение чуда

Зайдёшь в гости к другу детства Коле, а там праздник на кухонном столике. Бутерброды с колбасой в тарелочке, пол-литровая бутылка с пивом, ещё такая же морозится в холодильнике. А я приношу с собой копчёную рыбу и ещё сигареты, по старой памяти... Несколько лет назад я бросил курить, занялся спортом, начал писать стихи, и вообще у меня всё налаживается. А вот у Коли...

Ещё на кухонном столике стоит вазочка с пряниками для его младшей сестры Викуськи. Она забегает иногда к нам из комнаты, чтобы урвать пряник и потеребить грузного старшего брата, болтнуть что-нибудь весёленькое. Она вся состоит из тысячи мелких движений руками, ногами, во всём теле, из едва уловимой игры мимикой. Движения её простые, но изящные, непередаваемо красивые. Если попытаться описать, в чём же состоит их прелесть, придётся перечислить каждое из бесчисленных изменений, что, конечно, невозможно...

Она увлекается творческими занятиями, рисованием там, пением и всё такое. Не особенно талантливая, но увлечённая школьница. В последний раз, когда я заходил в гости, она села рядом со мной на табуретку с листочками в руках и стала показывать рисунки, объяснять, что вот это она жирафа нарисовала, а вот это вот – котика. Разложила листочки по столу (мы убрали пиво и закуски в сторону) показывает: мол, смотри, какие классные получились, дядя Ванюша. Меня так зовут – Ванюша. И очень приятно, когда Викуся называет меня так...

Я люблю ходить в гости к старому другу Коле. Тут у него семейный очаг, по-доброму. Особенно это чувствуется, когда приходит его мама с работы и присоединяется к нашему празднику... Я до сих пор живу с родителями, как и Коля, но хочу побыстрей съехать, присматриваю ипотеку, потому что присутствие их тяготит меня. Они к тому же скучные у меня, расчётливые, особенно мама – всё считает что-то в голове, прикидывает траты и намекает отцу, что нужно пробовать перейти в другой цех на более оплачиваемое место. И меня всё время учит...

– В самом деле, интересно получилось, – говорю Викусе. – Но котик не очень похож...

– Но жирафик похож, правда?

Говорю: похож. Потому что в самом деле похож.

– А второй котик похож?

Пожимаю плечами и говорю, что вроде похож, хотя на самом деле котика там, кроме усов, почти и не видно... Викуся улыбается благодарно, и тут я замечаю в который раз, как много она делает этих мелких, еле уловимых движений, естественных и красивых, как горный ручей...

Она берёт пряник из вазочки, листочки со стола и возвращается в комнату. Там включает телевизор и смотрит мультики вполовину громкости. Слышны мультяшные голоса, так странно звучащие в этом доме... Обветшалый одноэтажный дом стоит в пригородном посёлке и состоит из нескольких квартир. Коммунальный дом, по типу коммунальных квартир, или чёрт его знает, как он называется. Если нужен ремонт, то всегда за счёт жильцов...

Ещё Викусе нужно делать уроки. Поэтому она не только мультики смотрит, но и что-то старательно пишет в тетрадке или печатает в ноутбуке, подложив под себя ногу на стуле, заглядывая иногда через плечо в телевизор. А мы с Колей в это время попиваем, закусываем, много говорим, материмся... Позже приходит мама Коли, тётя Оля. Она знала, что я буду, улыбается и с радостью присоединяется к нам, после того как приведёт себя в порядок с дороги.

Через несколько минут, как мы пообщаемся коротко за столом, Коля идёт с мамой курить на крыльцо дома. Я сижу и чувствую неопределённую грусть, будто бы меня бросили, хоть и совсем ненадолго... Потом они возвращаются, и тогда тётя Оля предлагает мне покушать. Говорит:

«Супчик будешь?» Обычно я отказываюсь. Они ведь люди не зажиточные, живут в ветхом доме на несколько семей, я это понимаю всё, вот и отказываюсь. Иногда только соглашаюсь поесть, чтобы не обижать, что ли, хозяйку.

Обычно тётя Оля немножко поболтает с нами, расспросит меня, как я живу и что нового (все эти вопросы), потом принесёт на кухню ноутбук из комнаты, если тот не занят Викусей. И увлекается полностью интернетом, просматривает что-то бесконечно, листает новостную ленту в соцсетях, много смеётся. Потягивает пивко из стаканчика по чуть-чуть и время от времени включается в наш разговор. А бывает так, что ноутбук с интернетом отходит на второй план, и она включается в разговор со всем живым интересом...

Когда дело касается чуда...

– Мы тут с Колей, – говорит как-то тётя Оля на одной из таких наших посиделок, – начали яйца проливать... Это делается следующим образом. Берёшь сырое яйцо, раскалываешь в кружку и оставляешь на ночь. Если на тебе порча, то с утра проявляется осадок чёрный... Мы так почистились с Колей пару раз. Представляешь, на третий раз чистые потом яйца! Желток как был, так и остался – ни червоточинки.

Думаю: началось... Я не удивлён ничуть, просто досадую немножко... Коля и его мама любят такие вот магические ритуалы, волшебные средства. Находят их где-то (говорят, от добрых знакомых) и воплощают в жизнь. А когда Коля уволился с очередного завода, то увлёкся одним сайтом про заработок на спортивных ставках...

Купил электронную книгу за полторы тысячи по ссылке с этого сайта...

Читал и делал ставки, как помешанный...

Не выиграл за несколько месяцев ни копейки, а говорит, что будет зарабатывать на ставках сотни тысяч, просто дело времени, математического расчёта...

А я что? Киваю, слушаю, улыбаюсь их счастью... Да, счастью. Хорошо вот так слушать Колю и его маму, проникаться их воодушевлением, их ощущением чуда. Нравится мне вот так сидеть и рассуждать, философствовать о всяком житейском, насущном... Как-то всё равно это душевно получается, пусть и чушь голимая сам разговор. Ещё, помню, говорю им в ответ:

– Да-а, законы жизни нам неподвластны. Но иногда нам приоткрываются тайны с неожиданной для нас самих стороны. Главное – искать... – говорю что-нибудь такое, чушь, в общем, счастливо улыбаясь. Это потом, когда буду возвращаться домой в одиночку и думать об этой семье, станет болеть сердце от тоски и разных мыслей об их будущем...

А пока что у них в гостях слушаю, счастливый:

– Вика наша чистая-пречистая. Яичко всегда как новое, ни червоточинки. И почти не болеет у нас. А мы-то думаем, чё мы болеем постоянно? А вот, оказывается, что: нужно почиститься... – убеждённо говорит тётя Оля с азартом первооткрывателя. И хочется даже поверить, что пролитые в кружку яйца к утру действительно приоткрывают тайну, нечто скрытое от обыденного взгляда...

– Ещё и тратились на эти лекарства каждый раз, чтобы поскорей выздороветь и пойти на работу, а сейчас не надо лекарств... – говорит тётя Оля.

Ладно, это всё понятно, все эти суеверия... А вот что меня удивляет действительно, так это Викуська, которая не портится в этой атмосфере, такая же весёленькая и добрая, нормальная, без всякой дури в голове. Вот это в самом деле чудо... Брат и мама курят, выпивают, часто меняют работу (неусидчивые они), матерятся при ней, тётя Оля за словом в карман не лезет, потому что в специфической семье выросла... А Викуська приходит на кухню и рассказывает о котиках и жирафиках как ни в чём не бывало. Ещё она хорошо одета, обута, не голодает, мама с братом хотят записать ее в художественную школу. Думаю, у них всё получится.

Представляю, что прихожу по обычаю в гости через несколько лет....

Дом такой же обветшалый...

Ну, крыльцо подновлено, обои свежие в доме...

Коля до сих пор верит, что выиграет большие деньги на ставках, просто нужно ещё немножко подучиться...

Викуську записали в художественную школу. И всё у них хорошо...

И, если что, я готов им буду помочь. Потому что они хорошие люди.

Снились прекрасные сны...

Снились прекрасные сны. Особенно нежен и красив был один сон, где он с женой попал в дендропарк, перелезши через забор, и они гуляли там, как в раю...

Володя остался в цеху на сутки вместо положенных двенадцати часов, потому что позвонил сменщик, пожало- вался на болезнь и попросил заменить. Через другого рабочего передал Володе сигареты, хлеб, колбасу, доширак – на ночь вроде бы хватит.

И получается, что Володя бегал в свою дневную смену от станка до станка (которые в этот раз много ломались), ремонтировал механику, как и положено дежурному слесарю, собирался уже домой, а тут такое. Ну ничего, бывает, привычные рабочие моменты. Иногда такое случается, это нормально, всё же один коллектив, хотя и видятся дежурные слесари только в пересменке.

Он сообщил жене, что придёт утром, – ничего не поделаешь, потом возьмёт отгул за счёт этой ночи, и тогда продолжит ремонт дома, в ипотечной квартире.

И вот ночью на смене, слава богу, всё было спокойно, никаких там аварийных поломок – так, по мелочи: утечку воздуха устранить, детальку простую поменять, настроить давление на гидравлическом насосе. Володя больше спал,

чем работал, лежал в своей каморке... Тут стол, лавки с трёх сторон, верстак, ящики с инструментами и личными вещами. И Володя совсем один… А вот и сон под музыку станков, под музыку железяк, этот звук бренчащий, стучащий, где-то там, далеко,то однотонный, то разнотонный… убаюкивал. Видимо, от многодневного недосыпа всё это не раздражает, а успокаивает, несёт куда-то...

Рядом идёт прекрасная жена, они гуляют, взявшись за руки, по дендропарку. Вдоль аллей – пустые лавочки и деревья ухоженные, как брокколи, с торчащими лапищами или десятками, сотнями мелких веточек, переплетённых между собой. И пахнет пихтой, пахнет землёй и прохладным воздухом, а потом кончается асфальт, и они выходят на дикую тропинку, на которой перемешаны шишечки, засохшие иголки сосны или ели, пятнышки голой земли; всё красивое, как ковёр, и воздух свежайший, очень приятный (хотя не во сне, а в реальности пахнет графитом, тех- ническим маслом, мазутом, гарью). Она, его прекрасная Вика, идёт рядышком, они держатся нежно за руки, так нежно, что тепло под сердцем у Володи, и она говорит ему, светлоглазая, с русыми кудрями, с зубками своими милыми, щёчками своими маленькими, светясь от радости, что вот гуляют так с мужем, в красивом месте:

«Володя, я живу тысячи лет, я живу миллионы, два с половиной миллиона лет и даже больше, я видела, как рушатся тысячелетние города и как сменяются десятки поколений, как движутся материковые плиты, сантиметр за сантиметром… И всё это, всё это, всё-всё-всё – суета одна на фоне многомиллионновековой громадной истории Вселенной...»

И они уходят дальше вглубь, деревья становятся гуще, тропинка сужается, и ковёр из лесного мусора под ногами густеет, уплотняется, проминается под подошвами, а впереди мелькает нечто знакомое, какое-то дорогое Володе место... Володя проснулся и почувствовал, что ещё улыбается.

Он поднялся с лавки, ополоснул лицо над раковиной… Смахивая, как бы окончательно, сон – громко прозевался, пробзделся, налил в электрочайник воды из-под крана, поставил разогреваться, включил вытяжку (самодельный вентилятор в круглой дырке в стене), закурил. Тревожно было что-то, как-то неприятно вспоминать сон с дендропарком. Удивительно, он помнил его детально, будто наяву, будто воспоминание…

Обычно сны забывались, он давно не запоминал их, а этот запомнил. И там, во сне, всё было так приятно, хоро- шо, никаких волнений, тревог, мыслей ненужных, а наяву тяжело было вспоминать...

Почему, интересно, тяжело? Володя огляделся вокруг в поисках ответа, увидел кувалду в углу каморы, гаечные ключи на гвоздиках, острый край верстака. Не то всё. Всё не то. Не то, что нужно… Володя встряхнул головой, хмыкнул. Вся эта прогулка чересчур была детская какая-то, нежная, женственная. Володя не любил все эти сентиментальности. Тут, как говорится, не до сентиментальностей, когда начал жить почти что уже полноценную семейную жизнь. Недавно расплатился по кредиту за машину, теперь вот взял ипотеку на новую квартиру – каждый месяц взнос, в течение пятнадцати лет...

Вот пройдут года,пролетят, появятся дети (Вика хочет двоих, лучше мальчика и девочку, Петю и Соню), а там можно и расслабиться, посентиментальничать…

Володя встряхнул головой, понимая, что ещё не про- снулся, вот и лезут эти странные, непривычные думки, и выключил вытяжку, докурив, настроил радиоволну и гром- кость. Брякалатеперь музычка. Заунывный шансон, развесёлый шансон;русский шансон тягучий, но приятный, как долгая однообразная жизнь...

Володя заварил кофе, выпил не спеша, слушая радио. Думая о всяком, думая, наконец, о работе… Нужно наготовить тормозных колодок, пока есть время. Сделать прокладки на станки.Это чтобы потом другие слесари, да и он сам, не готовили впопыхах колодки или прокладки, когда понадобятся. Можно ещё болты разложить по размерам в разные коробочки, тоже удобней будет искать при случае. Может, подмести пол.

Так расслабляться если долго,то и совсем ничего не за- хочешь, поэтому нужно придумать себе полезное занятие.

Но пока что спокойно посидеть, подумать, перекусывая бутербродом с колбасой, ещё раз покурить…

И тут постучали. Володя открыл дверь. Молодой высокий оператор фрезерного станка, юркий пацан с усиками. Говорит: «Володя, размер уходит, посмотри, пожалуйста». – «Да, конечно, Сёмка, сейчас гляну».

Разница между ними была всего десять лет, но чувство- валась некоторая дистанция. И Сёмка ушёл, такой юркий, энергичный, а Володя(дядя Володя) взял ящичек с инструментами, надел каску и вышел в цех.

Половина пролёта утопает в полумраке, потому что потолочное освещение погашено. Высвечены боковыми светильниками те участки, где работают операторы разных станков. И вот в середине пролёта фрезерный станок, на котором трудится Сёмка. Атмосфера в ночную смену – дремлющая…

Шумит, конечно, там и сям, служба идёт, работа не останавливается, но не так всё происходит, как днём, сейчас тут полумрак и тихо, и ремонты вот реже, потому что ночью половина станков простаивает, да и рабочие ночью поопытней, ведь тех, кто ещё плохо соображает, допускают только в день. Опытный оператор бережёт станок, и если что по мелочи, то и сам иной раз починит (хотя Володя против таких инициатив, всё же ремонтнику видней, что именно сломалось и как починить).

И вот Володя, дядя Володя, своим твёрдым неторопливым шагом, с животом небольшим под спецовкой (появился в последний год) подходит к станку. Сёмка пьёт чай, сидя на стуле.

«А я думал, что ты уже починил всё»,– шутит Володя.

«Предоставил дело специалисту», – отвечает Сёмка. Во- лодя поднимает палец вверх: «Вот это правильно, Семён, каждому своё дело…»

Через пятнадцать минут станок готов, размеры теперь не уходят.Нужно было всего-то вскрыть один кожух, подтянуть гайку, надеть кожух обратно и отдать фрезер в работу. Когда знаешь хорошо станок, эти вещи легко обнаруживаются.

«Ну и как ты докатился до такой жизни, Сёма? Как поживаешь? – говорит Володя. – Когда свадьбу будете играть?..»

А Сёмка – парень быстрый, уже на даче помогает отцу баню строить, уже обзавёлся девушкой постоянной и гото- вится брать кредит на свадьбу.Отметят с роднёй, рассказывает он Володе, погуляют с друзьями, а потом уедет с женой отдыхать на Карибское море, на Кубу.

Сёмка всё это разворачивает, а потом и сам спрашивает дядю Володю: «Ну как там машинка новая, ходит? Как оно: комбинированный движок меньше ест бензина?» Володя отвечает, что машинка новая ещё, не просто едет,а шепчет, тьфу-тьфу.

Ещё я, говорит, Володя, снова теперь в кредите. И что квартира рядом с бором, из окна речку видно, что ремонт надо делать, квартирка совсем-совсем новая… Переплатят, конечно, из-за того, что рядом с бором и речкой, зато вроде как с природой под боком...

Через минут пять Володя уже снова курит в слесарке, кушает доширак. Теперь сидит, думает, закрыв глаза. Потихоньку холодает в ночи… Володя вспоминает дурацкий сон, и снова клонит туда. Володя не удерживается и проваливается…

…оказывается снова в дендропарке с женой под ручку, только теперь завалено всё вокруг снегом, и узкая-узкая тропинка ведёт к чему-то вдалеке, тёмно-серо-коричневой точке, на которой ещё две точки поменьше жёлтого цвета. Отчего-то приятно сжимается сердце, происходит нечто необъяснимо хорошее, самое нужное в жизни, Володя чувствует, что это самые счастливые минуты его жизни, густые и радостные. А вот снег уходит, деревья и растения расцветают, пока они идут. Он смотрит на жену, она смотрит на него, улыбаясь одними глазами, слегка только приподняв уголки губ, и говорит, пока они продвигаются дальше, задевая ногами травы:

«Когда-нибудь, через тысячи лет, каждая наша частица будет раскидана по земле, мы расщепимся, и ничего совсем не останется от того, что были мы с тобой. И так проходят миллионы лет, бессмысленно, Володя, но прекрасно...»

Дорожка становится совсем узкой, деревья переплетаются друг с другом не только наверху, но и здесь, внизу, и ветви деревьев обнимают разросшиеся кусты, и в просвете, впереди, проглядывает дом, настоящий сруб; и вот, оказывается, откуда те две жёлтые точки: это окна, горящие приятным жёлтым светом. А на крыльце, когда подойдёшь ближе, видно, что лежат упавшие с деревьев веточки, шишки. И в этом безобразии, в этом организованном хаосе, цветущем беспорядке Володя почувствовал себя свободным, не стиснутым ничем, это очень сложное и приятное чувство.

Он проснулся и долго смотрел в потолок, не хотел подниматься, чтобы не потерять странное ощущение, мечту жить в том доме во сне, среди той зелёной и нежной, буйной природы. А потолок был покрашен в белую краску, и в плохо прокрашенных местах проглядывали пласты железа. Очень хорошо, подумал Володя, что именно так, не до конца покрашено. Вообще, Володя любил порядок, ему нравилось, когда всё сделано на совесть, но тут обнаружил, что немножко не на совесть даже лучше, что-то есть в этой случайности.

И вот он так лежал, глядя в потолок, в полусне, когда и выспался уже, но и хочется досмотреть сон, прямо как в детстве, когда Володя спешил вернуться из уборной в кровать посреди ночи, чтобы снова появились те же картинки, их продолжение…

И он с женой уже сидит в доме, грызёт зелёное сочное яблоко. Она говорит, глядя на него влюблёнными (до сих пор ещё очень влюблёнными) глазами:

«Это яблоко выращено в нашем саду, потому что мы с тобой ухаживали за яблоней, поливали и удобряли, подвязывали, когда ещё совсем молодой она клонилась к земле». В полусне картинки сменяются одна за другой, и вот они с женой стоят уже под ручку у этой яблони, огромной, с пятиэтажный дом, сорта Джумбо Помм. «Сколько же лет этому дереву?» – подумал Володя. И точно зная, что он хочет угадать, жена повернулась к нему, посмотрела своими молодыми,очень влюблёнными глазами,как будто ей не сорок, а всего лет двадцать, и ответила нанемой вопрос:

«Два с половиноймиллиарда лет».

«Так много?» – спросил Володя без слов. И было прият- но, что уже прошла такая уйма времени, а они живут в саду и никуда не уезжают.

Володя проснулся, открыл глаза, увидел крашеный по- толок. В полусне картинка сменилась, и… он уже окучивает грядки.

Смена кадров, и он присыпает дорожки между грядка- ми щебёнкой.А вот Володя нагревает газовым резаком ку- ски асфальта, разложенные на дорожке,ведущей к дому, потом раздавливает их ручным катком, отчего получает- ся ровная дорога, можно даже подъехать на машине. И так приятно, что можно не только жить в саду и рабо- тать в нём, но и использовать орудия цивилизации…

А вот они едут на скотобойню к какому-то Михалычу. Этот Михалыч бьёт старую корову кувалдой междуглаз, она дёргается в конвульсиях. Потом ловко подвешивает за ноги, ставит под коровой большой таз и режет ей горло одним движением. В таз наливается чёрная, подобно нефти, говяжья кровь. Только эта картина омрачает сон, потому что она была воспоминанием, в котором много реальности...

И, проснувшись, Володя представляет, как в деревне так резали коров, а в девяностые, когда не было денег и еды, они с пацанами отлавливали собак, душили их проволокой, резали ножами, потом готовили на костре и ели. Володя поднялся с лавки, включил вытяжку, сел курить. Подумал: дикая жизнь, от которой наконец-то избавился. Бесконечная работа на земле, и только мопед да речка из развлечений… Не- счастливое какое-то детство, если задуматься. И всё же он накануне присмотрел один сад в интернете, выставленный на продажу за миллион. Записал телефон хозяев. Зачем?..

Володя докурил, выключил вытяжку, заварил кофе, выпил потихоньку. Ну вот и наспался, надумался, пора и поработать. И стал готовить тормозные колодки в запас...

Когда закончил, начал раскладывать болты по разме- рам в разные коробочки, но не успел доделать, потому что за два часа до пересменки постучали в дверь.

Дежурный мастер Леонид, непримечательный мужик в белой каске, сказал, что нужно починить конвейерную лен- ту, она оборвалась. Ещё он добавил, что нужно сделать скорей, потому что операторам надо работать. Володе не понравилось это «скорей», и он ответил грубо. Тогда Леонид смягчился и попросил вежливо: мол, ну там как получится, но постарайся, хорошо, Володя? «Хорошо, – ответил Володя. – А теперь иди».И мастер ушёл, блеснув под светом из каморки своей белой каской. Володя взял инструменты, взял запчасти, схватил монтировку и кувалду и ушёл чинить конвейерную ленту... Скоро домой.

А после смены шагал, полусонный, через гаражный кооператив и видел траву, которая пробивается сквозь потрескавшийся асфальт… Очень приятно было видеть, что трава нашла себе выход из земли. В свете и воздухе только начавшегося дня, раннего утра она выглядела молодой и живой. И когда город наполнится шумом и дневными запахами, пропадёт это очарование. Трава и другие растения затеряются среди суеты, станут фоном для человеческой беспокойной жизни. Но пока что, в полусонном утре, на уставшую голову приходили такие откровения, и поэтому надо было спешить домой...

Разбудить жену, сказать, что им нужно купить сад. И ведь сам же говорил ей не так давно совсем другое, а Вика соглашалась: зачем нужен сад, когда можно взять ипотеку в хорошем районе, в новой многоэтажке с монолитными стенами, где рядом есть все нужные магазины, есть салон красоты, парикмахерские, кинотеатры, детские сады и школы? К тому же совсем близко, сразу за гаражным кооперативом, находится завод: прошёл двадцать минут от проходной – и вот уже у подъезда, две минуты – и вот уже дома, обнимаешься с женой, потом идёшь ужинать, потом телевизор в кровати.

А ночью вместе с женой – фильм в онлайн-кинотеатре. Иногда занимаетесь любовью. Когда приходит лето, едете на машине на базу отдыха или просто на дальнее озеро, где мало людей, – кайфуете себе на природе без всякого дачного дискомфорта. Ещё хорошо забраться подальше в поля, напиться пива и лечь в траву.Где-нибудь неподалёку гуляют коровы, а позади или впереди виден лес, бор или как там их называют. Разве этого недостаточно? А когда наступает зима, ездите кататься на лыжах в горах или просто гулять, смотреть на виды. Потихоньку, помаленьку жить, а потом дети...

Работать на заводе, участвовать в производстве чего-либо, каких-нибудь втулок, конечно, очень нужных, а всё же...

Он едва уговорил жену ехать с ним до сада, она сидит вот недовольная в машине, листает страницы в интернете... Иногда она отрывается от смартфона и улыбается ему натужно, замечая, что он ждёт её внимания. Она смирилась с редкими,но очень странными, нездоровыми почти выпа- дами этими, лихорадочными идеями мужа, которые возникали иногда, как приступ болезни. Она улыбается в знак какой-никакой любви к нему, но в полной мере не разделяет новую идею. Она надеется, что это всего лишь блажь… Но потом жена сомневается: может быть, это не просто блажь? – когда он начинает показывать ей:

«Вот здесь у нас будет новый дом, где мы будем жить. А в этом старом доме станем принимать гостей. А тут я построю баню или закажу готовую, посмотрим. Насадим с тобой разных сортов яблок, груш, вишни, купим виноград. Будем сажать картошку».

Он посмотрел на неё очень внимательно и серьёзно, сказал ещё:

«Ты мне снилась сегодня на работе. Мы с тобой гуляли по дендропарку одни. Потом дошли до дома и поселились там. Я окучивал грядки, укладывал асфальт, для того чтобы можно было подъехать к участку на машине. Ты говорила, что видела тысячи лет, видела миллионы лет, как существует наша планета, и убедила меня во сне, что все наши амбиции и боли, вся наша суета ничего не стоят, нужно просто слиться с этим течением, длившимся миллионы лет...»

«Володя, любимый, ты просто не выспался. Ты очень много работаешь, да?»

«Ты думаешь, что я несу брехню?» – он смотрит на нее с пониманием, но смотрит и с надеждой.

«Нет, я так не думаю, давай купим этот участок и начнём его облагораживать, я не против, я хочу этого», – отвечает жена, берёт его за обе руки и целует в губы, поднявшись на носочках.

Я бросаю жену

Серёжа приходит на уборку городского бора и чувствует себя лишним.

Вот они стоят в кругу. Добровольцы, волонтёры, сознательные граждане. Организатор, девушка в подтянутом маленьком теле, рассказывает, как пройдёт уборка. Раздаёт мешки для раздельного сбора мусора и перчатки. Проводит короткую лекцию о бережном отношении к природе, о неразлагаемом пластике и прочем. Серёжа не слушает половину, он думает о своём...

У других нет жировых складок, как у него. Нет поросячьей хари, как у него. Все парни, как назло, выбриты...

Все девушки, все эти тетки и девочки-подростки стройные, как куколки...

Только одна бабушка с боками, но это же бабушка, ей можно...

Только у одного парня есть живот,но не видно тяжести в теле, у него приятное лицо, свежее и наивное.

Серёжа чувствует себя белой вороной. Думает, что на нём написано: «Я пришёл сюда по дурацким обстоятельствам, на самом деле я с трудом заставил себя, пришел сюда не по зову сердца».

Просто ему вдруг стало стыдно за то, что он обрюзг в браке и бесцельно живёт, как животное. И не знал, куда себя применить. Случайно увидел объявление «ВКонтакте»...

И пока он собирает бутылки и фантики, упаковки и мешки, разбросанные там и сям, думает не о бережном отношении к природе, а о жене. О том, что решил бросить её, пока не появился ребенок. Они так не ругались лет пять, как вчера. Они так никогда не ругались. Он так открыто ни разу не говорил ей гадости.

«Ты меня взял в жёны и теперь говоришь, что не хочешь от меня ребёнка?» – сказала его Настя в самую точку.

«Да, я не хочу. Мы... деградируем с тобой!»

«Вот как! И ты это говоришь спустя десять лет? Ты только сегодня это понял?! Ты охренел?!» – его Настя смотрит то ли коршуном, то ли обиженным слоном. И он заметил ещё тогда – то ли с отвращением, то ли с радостью, – что и она обрюзгла, стала толстой...

А вокруг них – натяжной потолок и новые обои, большой ЖК-телевизор в полсотни дюймов, широкий диван с ортопедическим матрасом, с ортопедическими подушками. И кондиционер на стене. Зеркальный комод до потолка, забитый их вещами всех цветов и стилей...

Здесь же, в бору, – запах земли. Прохладный свежий воздух. Звуки птиц. И белка пробежала по тропинке. И молодые подтянутые девушки-волонтёры. Стройные ряды сосен впереди. Поляна с елями. Оглушающая тишина, если зайти подальше с пакетом и замереть… И комары в прохладном овраге, неприятные, конечно, но настоящие, живые...

Тут, наверное, и клещи могут попасться, укусить и повредить центральную нервную систему навсегда. Зато ты не будешь медленно задыхаться в комфорте своей квартиры, в человеческой тюрьме, бытовом раю... Такие посещали мысли Серёжу. «Вот и тридцать два скоро,– думает он, – а там и возраст Христа недалеко. Говорят, это возраст перемен...» И как же мешает всей этой красоте природной, этой зелени и запаху, этой тишине и комарам – мусор... Он как будто вынесен из их с Настей двухкомнатной квартиры.

Как будто они сами притащили его сюда...

Он тяжело дышал через полчаса уборки. Вернулся на полянку, на которой собирались в кругу. Там стояла та бабушка с широкими боками, с зеркальным фотоаппаратом в руках. Перебирала снимки, глядя в маленький монитор. Она улыбнулась Серёже, как бы приветствуя, он улыбнулся ей в ответ. Серёжа сел на пенёк в нескольких шагах от бабушки. Рядом молча стояла пара мешков с мусором – их, видимо, поставила бабушка.

Было неловко молчать, и он спросил:

«Вы тоже устали?»

«Да, я быстро устаю... – она оторвалась от монитора. – Мне нравится больше фотографировать, чем убирать, если честно».

«Ладно, я никому не расскажу, – шутит Серёжа, ощутив себя вдруг в комфорте и безопасности. – Только и вы не рассказывайте, что я филоню».

«Договорились! Молчок!»

Странно, подумал он, что бабушка думает не о мусоре, а о получившихся фотографиях. Смотрит внимательно в монитор. Зато она счастлива сама с собой и не пытается никому ничего доказать... Серёже стало тоскливо. Его метало от одной мысли, что пора бросать жену, к другой: как же это по-ребячески, бессмысленно, необдуманно, спонтанно, не по-взрослому…

Да и зачем он всё это затеял? Зачем пришёл? Что он бу- дет делать дальше? Ну вот убрался, а дальше что? Вернётся домой, и всё. Ну придёт потом на субботник ещё, может быть. И всё.

Ага, так они и бросили друг друга с Настей…

Всё ведь, в принципе, хорошо. Можно ведь поговорить, найти компромисс...

«Стоп», – тормозит себя мысленно Серёжа. Поговорили уже.

Выяснили.

Настя не отступила. И он не отступит.

Никто не повернёт назад!

Либо он меняет жизнь сейчас, либо никогда. Да, так и работает: нельзя откладывать это «до понедельника», иначе кранты. А что он, собственно, хочет-то? Именно! Что делать-то, как в заглавии одной книги...

Серёжа думал долго, сидя на пеньке и не снимая перчаток, сидя грустным обрюзгшим тридцатилетним мужиком. Бабушка уходила куда-то и приходила, наверное, искала детали, сюжеты для кадров. Скоро один за другим вернулись ребята. Некоторые заговаривали с ним, он отвечал что-то доброжелательное или шутливое. Как ни в чём не бывало.

И когда он встал с пенька, потянулся, голова закружилась... С трудом удержался на ногах. И тут увидел неподалёку красивую девушку-организатора, вышедшую с тропы на открытое поле. И рядом шёл парень-подросток. Какие хорошие и свежие они, как приятно смотреть на них. И больно...

Больно потому, что он завидовал им. На самом деле он хотел бы, понял он, идти рядом с этой девушкой-организатором вместо подростка. Хотел, чтобы она смеялась над его шутками, как смеётся его жена. Он хотел бы похудеть, и чтобы в барбершопе ему сделали шикарную бороду...

Он хотел бы бегать с этой девушкой-организатором по утрам. Хотел бы вместе бывать на этих уборках. Целоваться. Ходить в кино. Стать подтянутым и с шикарной бородой, пойти с ней в поход в горы. Заночевать в палатке. Увидеть её без одежды, спускающейся к реке в слабом утреннем свете...

«Вот так фантазии», – подумал он. Вот так дела. Вот чего он хочет. Он ощутил это всем телом и умом. Вот настоящая желанная картинка, она обдала сердце теплотой, отпустила тревогу, размягчила тело, повеяла свежестью.

И когда компания дружно отправилась к урнам на краю бора, когда рассортировали мусор, пофоткались и пора было решать, кто куда дальше, Серёжа решил пойти за ней, за мечтой…

«Кто куда идёт, ребята? Я, к сожалению, должна вас покинуть, нужно готовиться к ночной смене», – говорит мечта.

Все ответили,кто куда, а Серёжа спросил:

«А вам куда идти?»

«Да я на маршрутку... – говорит она, мечта, и убирает волосы за ухо. Серёже приятно,что она сделала так именно после его слов. – А вам куда?»

«А мне тоже на маршрутку. Вы на какую остановку?»

«Вот та, рядом с ТЦ».

«Вот и мне туда».

«Точно? – она снова поправляет волосы. – Не переживайте, не надо меня провожать, если что... Спасибо».

«Да нет, мне правда стой же остановки», – врёт Сережа, и ему нравится, как всё развивается. Нравится, как он говорит, как ловко выходит у него, он не чувствует себя обрюзгшим, не ощущает поросячьей хари на себе, запаха пота после уборки. Появилась даже лёгкость в теле, заиграло в сердце приятно, как бы зазвенело там и обдало снова теплом.

Когда они шли на остановку, солнце потихоньку пряталось за домами, смотрело вором из-за крыш, мелькая оранжево-жёлтым взглядом. Они разговаривали об уборках.

«Вы давно это организовываете?»

«Месяц... Наверное, это глупо, может быть, но я хочу, чтобы люди поменяли свое отношение к природе. И эти уборки – только начало... Хочется масштаба...»

«Да, понимаю», – говорит он и смотрит на её щёчки, на волосы.

Они проходят мимо здания универа, там парни и девчонки собрались у машин, слушают музыку, курят кальян, несколько молодых компаний вокруг, красивых, как ухоженные бороды.

Фигуры студентов и студенток – как точёные в предзакатном солнце. Серёжа почувствовал себя сопричастным к ним, к этим молодым фигурам и фигуркам. А его мечта рассказывает о своей мечте:

«Люди должны разделять мусор. Понимать, сколько отходов оставляют после себя. Задумываться о будущем детей. Я тебе, наверное, надоела? – она смеётся над собой. – Говорит какую-то ерунду, как сумасшедшая. Тебе, наверное, неинтересно».

«Ага, как сектантка», – поддерживает он шутку и улыбается.

«Что?» – она посмотрела на него внимательно. Кажется, он сказал лишнее.

«Да нет, я шучу. Я на самом деле восхищён твоей деятельностью».

«Правда?» – кажется, у неё отлегло, она улыбнулась широко, приятно. Похоже, она была в каком-то трансе, некой экзальтации... «Этим можно воспользоваться», – подумал Серёжа... И кольнуло неприятно в сердце. Как-то совсем это подло. Это уже не просто флирт получится...

А что он, собственно, от нее хочет? Он что-то забыл ту картину перед речкой и на мгновение перестал понимать, зачем он с ней идёт и чего хочет. А в нескольких шагах от них уже была остановка. Цвета в мире обесцвечивались, стремились к тёмно-серому.

«Пошли завтра в кино?» – говорит он ей.

«В кино?» – она удивилась, даже как будто испугалась.

«Ну да, ты мне интересна, нравится… твоя сознательность. Хочу провести с тобой время».

«У меня есть парень», – говорит она, улыбнувшись снисходительно как-то, неприятно...

Те, кто был на остановке, слышали всё это. Серёжа знал это, он чувствовал даже взгляд людей. Видел, что какая-то женщина заулыбалась. Серёжа ощутил насмешку над собой.

Они молча стояли полминутки, и приехала нужная ей маршрутка.

«Ну пока, Серёжа», – сказала она и протянула ручку для пожатия.

И он пожал ее руку, сказал:

«Пока, Даша», – её звали Даша.

И он ушёл куда глаза глядят, шагая обратно мимо универа, слыша молодой смех и громкую музыку, уловив даже цитрусовый яркий аромат кальяна. Скребло неприятно и мелко в груди. Хотелось ускорить шаг и дойти туда, где потише.

«Итак... – думал он, приближаясь к бору. – Я бросаю жену. И хочу попробовать с Дарьей. Всё заново... Что дальше? Ещё какие планы? Никаких. Манящая и тревожная неизвестность».

Идёт мимо урн на краю бора, мимо полянки, на которой они пару часов назад добровольцами стояли в кругу, и Дарья рассказывала о бережном отношении, раздавала мешки и перчатки.

«Надо было сказать: ну и что, что парень есть? Я же так, пообщаться», – думает он, проходя мимо, выходя на вечернюю тропу... По крайней мере, думает он ещё, когда-то это сработало с его женой. Когда-то из-за него она бросила своего парня и через пару лет стала женой его, Серёжи, единственного и неповторимого.

Правда, не то чтобы прямо парень там был, а так, друг... Ну ходили с этим другом в кафешки да в кино...

А Серёжа – это другое, он долго к ней приглядывался издалека, сомневался, нужна ли она ему, подходят ли они друг другу. И когда понял, что это его человек, включил всю свою харизму, мощь (он знает, девушки любят уверенных в себе) и сделал так, чтобы как будто ничего такого не хотел, просто друг, ну а вышло, что она стала принадлежать ему. И потом они стали принадлежать друг другу...

Как человек и природа друг другу, когда-то давно... Серёжа шлялся по бору до самой темноты, до того, когда комары нападали уже со всех сторон. Он хотел бы так шляться вечно. Ничего не решать. Ничего не предпринимать. Он слышал голос какой-то птицы, который звучал тоскливо в темноте. Стройные ряды деревьев казались огромными женскими ногами.

Синева неба казалась синяками под глазами уставшего человека.

Овраги и холмики на пути – как бугры на человеческом теле.

Фрагменты мусора мелькали, как что-то нехорошее, отдельное от бора, как использованные презервативы (они тут тоже, наверное, были). И линии электропередачи выглядели грозно, инородно.

Серёжа устал и хотел домой. Но он хотел бы ещё решить, что же ему делать дальше. Нравилось вот так наматывать круги до бесконечности. И он стал искать выход из бора только тогда, когда позвонила жена, его Настя.

«Сер... Кач... Можно вот так...» – голос жены булькал из-за плохой связи.

«Что ты говоришь? Яне понимаю! Мы уже всё решили!»

«Мой... Я... Хрюки-хрю...»

Только она его так называла. Хрюки-хрю. И он знал, в каком настроении она его так называла. Она готова на любой компромисс в таком настроении. Тут не может быть ошибки, когда она его так называла... По крайней мере он так думал, почти что уверен был в этом. Пора бы объясниться с ней. Окончательно. Вернуться домой и поговорить. Что они, не взрослые люди, что ли?..

И, как ударом по башке, я понял всё

Илье Кочергину и Янису Грантсу

Занесло Алёшу непривычно далеко, на край мира. Здесь дом и баня из срубов, сад груш и яблонь, а за отдельным заборчиком, сколоченным из обструганных жердей, пылит конь, бегая по кругу, подгоняемый хозяйкой с палочкой в руке. Алёша забыл имя женщины – пусть будет Алтанай; она приютила его, пока нет дома хозяина, учителя вот этого студента из Литинститута.

Алёша пишет иногда стихи. И тут, на краю мира, подумалось ему, тоже должны появляться стихи. Женщина – Алтанай-не-Алтанай – покрикивает коню на языке, неизвестно каком, хотя прекрасно умеет по-русски; юноше весело и легко тут стоять и смотреть, стоя за заборчиком. И чем-то эта женщина напоминает его Аню, которой он забыл позвонить, как приедет сюда…

Аня завалила важный экзамен, поступая в медицинский, а он не знал, как её утешить; ей не помогли ни цветы, ни прогулки у озера (а она любит там гулять), мучается и сама не знает, чем себе помочь, а уж он тем более; и вот потихоньку теряет к Ане интерес, забыл позвонить…

Алёше двадцать три года. А уже на краю мира, подумал он, хотя ещё целая жизнь впереди. Странно смотреть тут, как Алтанай – не помнил он, нет, не помнил имени, что и лучше, может быть – помогает коню с вечерним моционом. Конь спасён, знает уже юноша, от убоя, он стар и нужен только здесь, этой женщине и хозяину, мужу, наставнику Алёши, который вот-вот приедет из большого города. Учителю пятьдесят три года. Алёше пришла мысль, как открытие: а он будто опережает время на тридцать лет, попав на край мира раньше времени.

Тишина тут иная, не та, что в его мелком посёлке городского типа. Посреди поселковой ночи может разбудить чей-то разговор во дворе, хорошо слышимый из окна, а днём подростки режут беззвучье тарахтящими-стреляющими мопедами. Бывает, что и в посёлке интересно, тянет писать даже стихи, но реже, а тут прямо хочется. Алтанай-не-Алтанай, конь… Что-то есть. И в посёлке, бывает, происходит нечто. Сегодняшним утром Алёша ждал автобус на пятаке, где ждут автобус или «газель» в большой город, видел корову – она виляла задом, как бы ссутулилась ещё, поникнув, как застенчивый школьник. Почему школьник? А вот не знает Алёша: он в Литинституте научился по-иному представлять всё вокруг, и ему это нравилось. Корова удалилась еще, пройдя пятак, и ушла по тропинке вдоль дома, вот уже мимо «Озона» на углу. Алёша следил за ней, подумал, что эта пятнистая, с грязноватым брюхом и ногами, зайдёт сейчас и заберёт заказ.

Как это представить, интересно, технически?

Приёмщица товара Наталья-сорока – её напрямую так называют много лет, потому что болтливая – закрепит на коровью спину товары в коробках, обвяжет тело верёвками… Чушь, вздор, неубедительно. Корова удаляется, исчезает за углом… С товарами с «Озона». Что Алёша знает об этой корове? Ничего он не знает о ней.

А вот старый конь… говорят, болен; как у стариков, радикулит и прочая неизбежная гадость; скрипит всё, как изношенные шестерёнки. Или не так… суставы изношены, обтёсаны временем, как камешки в воде… неизбежная галька. Алтанай гоняет тихонько старого коня палочкой, чтобы он выгнал из себя злую энергию, не застаивалась чтобы кровь – так, наверное; потом спросит, подумал Лёша. Что он знает об этом коне? Ничего он не знает о нём…

Он очень устал с дороги, и когда поел хозяйской еды и стоял тут за заборчиком, не хотелось никуда всматриваться, вслушиваться – этим навыкам он учился как поэт, – а хотелось сейчас спокойно стоять и наблюдать. Что он запомнит из прогулки коня? Темновато-коричневая гора мышц… изящное животное… внушительно бегущее по земле, по кругу, подгоняемое палочкой Алтанай, которая не Алтанай, поднимающее пыль, – вот и всё. Иногда, ещё запомнил Алёша, старый конь фыркает при беге. И, если сконцентрировать слух, слышен глухой топот, он даже как будто отдаёт немного через землю. Тыгы-дын. Нет. Топ-троп-топ-троп. Ещё слышен сверчок. Иногда – собственные усталые вздохи и ленивые зевки. Вот и всё. И это забудет…

Незаметно с заходом солнца гнедой конь становится почти что вороным. Алтанай становится загадочней – обостряются черты, и глаза теперь похожи на охотничьи, хитро вглядываются во что-то. Или нет. Не хватает точных определений. Поэтического чутья. И внимательности. Кольнуло в груди, потому что вспомнил Аню… Но это так, маленький укол. Хочется спать, свалиться бы на матрас в юрте, – гости предложили спать в юрте, а он не отказался, – и забыться.

И вот через какое-то время, когда кругом уже всё обострилось от ночи, провожал Алёшу учитель из Литинститута до юрты в полустах метрах от участка: высокий мужчина с седо-чёрной бородкой, похожей то ли на лопату, то ли на птичье гнездо, – снова эти далёкие сравнения. Он сжимает в руке трубку, пачку магазинного табака, зажигалку и ещё что-то, чтобы потом курить. А под ногами мигрируют вдоль мелкой реки жабы и лягушки, на них боишься наступить – так их много среди земли, трав и веточек, налетевших от порывистого ветра. Впереди, в нескольких шагах, – уже юрта, стоит тут, непривычная Алёше, иноземная. Вот вроде бы точное слово наконец – иноземная… А слева от них – речушка в нескольких шагах, узкая, как лужа во дворе или как вода в ливневой канаве. И если прислушаться к запахам, беря во внимание лягушек и жаб и узенькую реку, можно почуять болото, понять, что пахнет именно так. Уже далеко не апрель и не май, речка течёт слабо, она почти застыла, замерла, цветёт болотом – сейчас август.

Странно было увидеть учителя таким, домашним: в штанах (вроде бы трико называется) и бесцветной рубашке с короткими рукавами, с трубкой и табаком, с зажигалкой в руках. Вот они стоят у закрытого входа в юрту, а учитель потягивает дым, глаза щурит, то ли от дыма, то ли от удовольствия, разговаривает с Алёшей; изящно водя трубкой в воздухе, как Сталин во всех этих фильмах, – да причём тут Сталин, спрашивается, – и как бы издалека, будто бы отец народов,вещает, разве что без акцента, а даже как-то с женскими нотами в голосе:

«Слушай, вот я читал твою работу по Тургеневу. Ты выбрал, как бы сказать, э-э-э… литературоведческий аспект. Мне далеко до этого, я не литературовед, но вот когда я писал в своё время… э-э-э… дипломную работу, то отказался от литературоведческой темы, предложенной мне. Это же так легко – интерпретировать смыслы, выделять структуру и все такие штуки. Помнишь, как у тебя там: природа как бы играет с заблудившимся охотником, давая ему… э-э-э… тревожные образы. А вот когда, например, разбираешь язык, именно с лингвистической стороны, неизвестные слова и прочее, это надо порыться в книжках, отыскать, сопо- ставить, а не выдумывать всякие интерпретации…»

Когда учитель много говорил, речь постепенно приобретала академизм, некую изобретательность во фразах. А закончил он просто, как бы снимая сложность сказанного до этого:

«Но, может быть, на то мы и писатели, чтобы выдумывать», – и тут он улыбнулся, обнажая зубы, белые и красивые, как у хорошего коня.

Учитель походил на коня: вальяжный, иногда порывистый, загадочный и… э-э-э… как бы над всеми нами, сам того не осознавая. Лёша его уважал и любил; чёрт его знает, что именно значат эти два слова, но в отношении учителя хотелось их употребить.

«Представляете, а я сейчас слушаю вас и думаю: похож на Сталина, с трубочкой потому что. И по воздуху вот так водит ею, будто Сталин из фильмов. Но это ведь чушь какая-то. Модернизм. Ну, форма не соответствует содержанию, вычурность, ну, как бы вам объяснить… Поймёте ли…»

«Объективация. Понимаю. Я же не тупой, Алёша…»

И оба рассмеялись. За то и любят именно этого учителя, а не других. Только так, как равный с равным, легко находить учеников и влюблять в свои взгляды. А они простые: собственно, будь со всеми как равный с равным, вот и всё.

Стоя у входа в юрту, зевая даже как-то энергично теперь, а не лениво, Алёша предложил:

«Понимаете, мне кажется… Скажу как есть: я тупой и не понимаю, как описывать природу. Животных. Растения. Да и мир вокруг в целом, что уж… Помните, вы говорили, что дружите с молодым поэтом, который знает каждую птицу в лицо?..»

«И по именам, ага. Горихвостка. Трясогузка. Удод. Настя Вацетова и её муж, оба – спецы. Классные ребята».

«Да, точно!»

Алёша как-то уж больно взволновался, глаза раскрылись как-то шире обычного, как будто первый раз видит этот мир. Разговорился Алёша, стал переступать с места на место. Учитель посмеивался в бороду. Нашли общий язык двое с разницей в тридцать лет. Учитель обещал подумать, посоветоваться с Надей, – так звали супругу, вовсе не Алтанай, – и дать к утру развёрнутый ответ, как понимать и описывать мир вокруг, как наблюдать и прочее.

Докурив, он попросил помочь с пологом, который лежал за юртой на земле и нужен был для укрытия от дождя сокрытия от света и сквозняка ночью. Вдвоём приподняли полог, а потом учитель взял длинную палку тут же с земли и ловко закинул полог наверх, закупорив юрту от света. Осталось привязать верёвочки с четырёх сторон, чтобы полог не унесло порывами ветра. А потом – пожелания доброй ночи, последнее умывание перед сном из ручного умывальника (нет, рукомойника, вспомнил Алёша), приделанного тут рядом, на дереве у речки; вдыхание болотистого воздуха, смотр по сторонам, и вот уже ток растекается по телу, как пишут в книжках. Алёша идёт в юрту, разувшись снаружи, раздевается, закрывает дверь, подсвечивает себе дорогу до матраса фонариком из телефона.

Оставшись один в кромешной темноте, которая не бывает в квартире, например, но бывает в юрте, он подумал: «Хорошо…», но не поверил сам себе до конца, что-то там кольнуло в груди. Почему?

Потому что он тут совсем один. И что?

А то, что он вспомнил об Ане.

Имена Аня и Надя – созвучные имена…

Только рядом с учителем сейчас его Надя. А рядом с Алёшей сейчас кто? Рана… размером с юрту. Ну, это художественное преувеличение, конечно. Только если долго думать об Ане, рану в самом деле можно доковырять до размера юрты. Он один. Далеко от дома. Студентик. Ни хрена у тебя нет. На проезд сюда и перекус в дороге еле наскрёб. На время сессии мама и папа наскребают деньги на проезды в Москву. А он-то что? Поэтик… Мысли будто били по голове, точно кто-то давал ими ментальные подзатыльники.

Алёша набрал номер Ани и позвонил, как обещал. Разговор был коротким, неловким, они даже не умеют ещё разговаривать друг с другом. Он даже подумал на мгновенье: порвать с ней! И вспомнил родинку под губой слева. Противное лицо… Нет, дорогое лицо, самое нужное. Интонация брыкается – то звуки глотаются, как в трясину, то вскрикивает Алёша на отдельных словах, а она повторяет похожие друг на друга фразы, не зная, что сказать ещё:

«Ничего ты не понимаешь, Алёша… Я… Ты… Не знаю, Алёша. Эх-х, Алёша…»

Это рана размером с юрту…

«Пока, Алёша, я пойду спать, и ты спи, нечего сказать...»

И вот. Один. Если прислушаться, можно услышать птичек. Вот бы научиться определять их по голосу… Если принюхаться, пахнет кожей, что ли. Он ведь лежал сейчас под тулупом. Каким? Кожаным. Алёша рассмеялся почему-то, не соображал уже ни черта… и скоро уснул. Спал замертво, без снов. Один раз только, как вспышка, – привиделась Алтанай, которая не Алтанай (он снова забыл её имя). Она подгоняла палочкой коня, ведя по кругу. Алёша засмотрелся на неё. Она заметила это, подошла и со всего маху вдарила пощёчину. Алёша вздрогнул во сне, проснулся, запомнив из всего, что там было, только вспышку, как молнию, удар по щеке. Сел на матрасе, повспоминал сон, закрыв глаза. И вспомнил. Алтанай-не-Алтанай заволновала его снова, теперь как бы наяву. А, чёрт! Алёша теперь долго ворочался и не мог уснуть. Вспоминал Аню, представлял её гоняющей коня с палочкой по кругу. Алёша даже вышел из юрты, сто раз присел,тридцать отжался, захотелось кричать, но не стал, ещё полсотни приседаний… Помогло.

Утром Алёша снова умылся из умывальника-как-его-рукомойника, прибитого гвоздём к дереву у болотистой речки. Ему немножко было неловко, что ни черта не знал, даже вот за забытое слово «рукомойник» было как-то стыдно. Спросонья лезла в голову странная фраза: «И как ударом по башке…» Что бы это значило?

Потом был завтрак в доме с разговорами о литературе и иппотерапии, – супруга учителя Надя, оказывается, психолог на фрилансе, иппотерапевт, – и придуманная учителем и ею простая идея, как Алёше научиться описывать мир природы: три столбика, что ощущаешь – что чувствуешь – что думаешь.

И вот катух, вот конь, спасённый от убоя, его зовут Пётр…

Алёшу оставили здесь на стульчике – сидеть и записывать в блокноте (его выдала Надя, там на обложке – она и конь Пётр, подпись – Надежда такая-то, психологические консультации). Пётр огромный. Сколько? Полтонны? Пододвинул голову, дышит, из ноздрей горячий воздух. Алёша ухмыльнулся, подумал: классно! Записал.

Что он чувствует – Алёша? Или нет… Что чувствует Пётр? Ему любопытно, что у этого студентика в руке, не еда ли? Да, так и думает. Алёша записывает. И думает о том, как соблюсти технику безопасности, а то ещё конь наступит на ногу. И когда Пётр шаркнул копытом по земле, Алёша ощутил толчок в сердце. От страха? Записал.

Алёша запутался, если честно, чьи ощущения и мысли записывать. Пётр шагнул ближе. Алёша встал, отошёл к выходу из катуха. Пётр обнюхал табуретку, подтолкнул мордой, Алёша подумал с интересом: «Упадёт или нет?» Та качнулась и оперлась о стену. Алёша подумал: «Вот бы здорово, если б и табуретки могли думать, чувствовать и ощущать…» Пётр пошёл на Алёшу. Алёша вышел наружу. Пётр пошёл вперёд по траве, раз… два… три… семнадцать шагов. Стал искать съедобное в траве. Или… ест саму траву. Так, кони едят траву. Как коровы. Как же так? Алёша наблюдал, как Пётр ест, и становилось тепло в районе груди. Вот почему мама любит смотреть, как он ест, понял Алёша. Это радость… размером с огромное поле. Так, это уже далеко от таблицы…

Алёша подходит к Петру. Тот поднимает голову от травы, замирает в любопытстве (или нет). Алёша осторожно подходит сбоку. Он видел в сети, как кони могут лягаться, ну его на фиг, – и кладёт руку на бок этого зверя, на краешек пуза. Смотрит на Петра, тот глядит своим глазом. Пузо вздымается и сдувается немножко от вдыхания-выдыхания. Оно горячей, чем Алёшина рука. Алёша чувствует, что хочет понять мысли Петра. Алёша обдумывает внезапно странную мысль. Она пришла, как открытие, шепчет: «Я вернусь к тебе через тридцать лет». Когда-нибудь и у него будет дача и жена-иппотерапевт… И когда учитель с трубочкой в зубах встретил его у входа за заборчик из поперечных жердей, довольный собой и Алёшей, принявшим вызов, и днём этим, пока ещё летним, августовским, – скоро задуют продувные ветра, осталась неделя-другая, – подтвердил Алёшины догадки:

«Да, брат Алексей, я лет… э-э-э… в самом деле лет тридцать шёл к этому. Но у меня ещё квартира от родителей в Москве, сдаём квартирантам, а жена хорошо зарабатывает, не выходя даже с участка».

Вот так. Не сократить эти тридцать лет. Алёша придумал строчку: «И, как ударом по башке, я понял всё…»

А отъезжая на автобусе с деревенской остановки, видя из окна махающих ему на прощание учителя и Надю – Надежду Михайловну, – он как бы покидал эту сказку и подумал об Ане. Он теперь не забывал про неё. Он думал о ней, так или иначе, все эти три часа на автобусе. Потом по пути от автовокзала до ж/д вокзала тоже думал о ней, так или иначе… Вот и материал для верлибра.

И вот ехал в электричке, глядел на поля и на ровные ряды деревьев вдалеке, похожие чем-то на клавиши пианино; наверное, было бы ещё лучше, если играл бы сейчас Бах, подумал Алёша. А вот озеро сверкает на солнце. Оно похоже на Анины губы в блёстках (она красится, как злодейка, как героиня комиксов, подумал он однажды). Ах эти губы! И цветные чулки (как у Харли Квинн?), не самая длинная юбка (как у безумной медсестры?). Алёша заёрзал на сиденье… Озеро сверкает, и это похоже на то, как они с Аней сидели в тени деревьев, мелькал свет на её руках, он пробивался среди листьев, и она скребла пальцы, кое-где до крови, сама того не замечая, потому что завалила серьёзный экзамен в этот день; а он сидел рядом и не знал, что сказать, и боялся даже приобнять. Когда-нибудь он найдёт нужные слова для разговора с ней и нужные знаки утешения. Полюбит противную родинку под её губой слева. Простит ей нелюбовь к стихам. Полюбит её любовь к медицине и комиксам про Бэтмена.

Когда-нибудь они станут жить вместе. Или не станут.

Что он знает об Ане? Ни хрена он не знает о ней.

Это пугающая неизвестность. Это рана.

Рана размером… а, плевать. Впереди долгая жизнь, которую можно долго понимать, подбирать нужные слова и знаки. А край мира и конь Пётр подождут.

Лёша на гироскутере

Проснувшись утром, они по очереди приняли душ, а потом занялись сексом. И около получаса лежали в обнимку в кровати, вспотевшие немножко, красивые, юные. Наташа улыбалась, а он думал о чём-то, стараясь поднять уголки губ в ответ на её нежность. Она говорила всё, как его любит, как ей повезло с ним, с Лёшей. А он только поцеловал её в щёчку, в другую, и сказал:

«Я тебя тоже люблю».

«Правда?» – спросила она.

«Да, правда».

Она ещё подремала, уснув в обнимку с ним. А он уже не хотел спать, он взял смартфон с тумбочки и проверил свой блог на «Рутубе» «Лёша на гироскутере». Он чуть больше года назад завёл канал, там публиковал свои видео о буднях курьера. А смартфон у него «Сяоми 3000», флагман, чтобы делать хорошее качество.

Он даже продал игровую приставку «соньку 2030», хотел купить последнюю «соньку 2035», или Xbox, или какую-то приставку пекинского производителя, но сказал себе: «Ты уже взрослый, мэн, пора браться за голову, у тебя жена и ипотека». Вот и купил флагманский смартфон.

И вот блог буквально месяц-другой, как «Сяоми 3000», приносит рубли с рекламных интеграций.

И пока Наташа спит, Лёша отвечает подписчикам на их комментарии. Так увлёкся, что не заметил, как прошёл почти час. Наташа устала лежать в одном положении и отвернулась на бок, почмокав сладко в полусне.

И вот пришло смс. Лёша подумал, что спам, но успел заметить: отправитель – его начальник, директор службы доставки:

Алексей, у тебя сегодня выходной, но не мог бы ты зайти в офис ненадолго?

Лёша сморщился, шёпотом послал начальника: «А́грит меня, сучка Тортилла, ломает планы». Он вспомнил, что вчера планировал: вот сегодня поедет на гироскутере в старые дворы, чтобы собрать материал. Помимо блога, он уже полгода занимается фотографиями, снимает разные детали окружающего мира, всякие виды и прочее. Продаёт их на китайском фотостоке за небольшие юани. Пока малоприбыльно, но Лёше нравится. Особенно покупают фото старых дворов. Лёша даже запустил проект «Пятна», туда сбрасывает платные фото деталей: древние детские качели с едва заметными на фоне ржавчины кусочками зелёно-синей потрескавшейся краски, деревянные сморщенные окна (как кожа старухи) какого-то барака, как он только выжил ещё! Подобный контент тащил, что называется, на изи, особенно и стараться не приходилось с композицией и цветами.

Но вместо фотосъёмки придется метелить в офис «на бешеной собаке». Тортилла просто так не зовёт, значит, нечто серьёзное. Нужно идти, сорян, что выходной.

И пока Наташа спала, он, потихоньку собираясь, вспомнил один случай с этим проектом «Пятна». Случай прямо криповый, был в конце лета. Лёша однажды ехал по курьерскому заказу на гироскутере через эти старые дворы. И тут нарвался, что называется, на контент. Лёша смотрел долго на одного мужика лет сорока, такого в костюме синем, спортивном-хулиганском. Тот, видимо, почувствовал, что на него зырят, и оглянулся, сказал, недолго думая:

«Чё ты палишь?»

Лёша хотел развернуться и уехать на гироскутере в другую сторону. А этот побежал за ним, пока Лёша круто разворачивался. И как щёлкнуло в мыслях – это же новое видео для блога!

Лёша остановился вполоборота, достал смартфон и стал снимать. А тот бежит, как спринтер, орёт страшно, от такого ора подохнуть можно. Зато Лёша успел и снять, и умотать, и запилить видео с центральным образом в кадре:

«Че ты палишь?» Пятиминутное видео было разбавлено мыслями Лёши о том, что древний мир живёт вокруг нас, он вечен, как скалы.

А в конце видео ещё запилил через нейронку микс со словами на экране для подпевки:

Чё ты, чё ты, чё ты палишь?!

Чё ты, чё ты, чё ты палишь?!

Во многом благодаря этому рофлу на канале стало больше подписчиков. А потом пришла идея делать фото на продажу, назвал проект «Пятна». И было в этом контенте о буднях курьера то в элитных, то в этих древних домах – что-то между восхищением, тоской и ненавистью.

«Ты куда, мой сасный?» – спросила Наташа, когда он поцеловал её, сонную, в щёчку на прощание.

«Да в офис зовут, Тортилла что-то хочет. Не по делу звать не будет, надо метнуться».

«Ну, блин, и так мало видимся…»

«Да почему мало? Достаточно».

И пока Лёша собирался в прихожей, надевая весеннюю куртку и кроссовки, Наташа встала с кровати, она была в одних трусах, подошла к нему и стала обнимать, зацеловывать, цокая в щёки и нос по многу раз. Она почти что повисла на шее юного мужа.

«Завязывай, деффка, мне надо идти».

«Ну, блин, я не могу от тебя оторваться, ничего не могу поделать с собой».

Он посмотрел ей в глаза, и кольнуло в груди. В последние недели или даже месяц, а то и более, он понимает: ему без разницы, есть она или нет. Конечно, она убиралась дома, готовила и прочее, но можно купить автоматический пылесос, купить мусорный измельчитель, заказывать кайфовую и безвредную еду у тех же курьеров, таких, как он. Иногда мелькали объявления в сети: клуб вписок, свидания вслепую и пр. Мысли закрадывались потихоньку: нужна ли ему Наташа? Только чувствовал себя виноватым немножко, оттого мысли мучили…

А Наташа в ответ на его незаметное охлаждение почему-то ещё больше привязалась к нему. И что делать? М-да. Жиза. Тильт… Он думал ещё: неплохой бы вышел контент с такими откровениями. Только Наташа могла узнать. А зачем ему это надо?..

Да и если не могла, вряд ли он стал бы говорить такую правду на камеру. Испанский стыд, да и как будто это настолько личное, интимное у Лёши…

Хочется самому разобраться сначала, а не пилить контент, неправильно это будто бы…

И вот смотрит в её глаза, стоя на пороге, и чувствует, что если начнёт сейчас что-то говорить, то станет заикаться.

Давно такого не было. Заикание. Как будто пробка застревает в горле. Это у него с детства. Но давно такого не было. Так Лёша и завис на долгое мгновение. Итак, медленный вдох-выдох. Визуализируем, как учил онлайн-логопед когда-то: надеваем речь на струю воздуха. Так, вроде получается.

«Ладно, увидимся, деффка», – чмокает её в щёку и оборачивается к выходу из квартиры. Дальше: двери, скоростной лифт за две-три секунды с верхнего этажа вниз. Лёша выскакивает на улицу, немножечко промозглую этим утром ранней весны.

Потом идёт через огромный двор с разными качелями и тоннелями, дорожками, кольцами и прочим для отдыха детей, со стадионом. Неплохой двор, что надо, и парковка под землёй, выезжают машины с другой стороны ограды. Двор опоясан красноватым ограждением с тонкими прутьями, и высится внутри двора длинная новостройка, похожая на Китайскую стену.

Они с женой живут на предпоследнем, двадцать четвёртом этаже. Идеалити: и не подтекает сверху, как бывает в этих новых домах спустя год-другой, и видно с такой высоты из окна всю перспективу на элитный район за рекой и большой город далеко за ним, разложены они как на ладони, будто бы мечта. Кайф, когда вот так выйдешь на балкончик, сядешь на пуф и посмотришь вдаль. И глаза ещё слезятся от перенапряжения, накопленного от частого наблюдения за экраном смартфона. Смотришь вдаль, как древние люди… Почему древние? Наверное, потому что вот так смотрят герои фильмов всех времён и народов вдаль, о чём-то думая.

И какой же холод утром, мерзкий движ – по такой синоптике. Но надо идти, уважить Тортиллу, всё же начальник. Да и не зовёт просто так, деловой дятел. Бр-р-р. Лёша дошёл до навеса на краю двора, тут стоят на оффлайне несколько гироскутеров (ну, или самокатов, как говорят древние восьмидесятилетние-девяностолетние бумеры). Лёша тыкнул в смартфон, синхронизировался.

Гироскутер пиликнул электронно, будто китайская игрушка. Модель «Поко» седьмого поколения. И вот, выезжая из-под навеса, Лёша останавливается, смотрит по сторонам, во двор, в глубь его и в близь, на дом, на окна, на крыши и над крышей, задирает голову. А там наверху, под небом, летит дрон, мигая красно-зелёным глазом. Мелкая одинокая единица в небе. И этот красно-зелёный кринжовый маячок, как будто разведческий глаз, следит за тобой. И так странно летит на фоне голубого неба. Дрон доставки. Кринжово чё-то, думает Лёша. А в голове уже заиграли строки:

Кринжово чё-то кароч ауф!

Кринжово чё-то кароч ауф!

Ну так себе текст. Потом можно доработать. И вот Лёша воткнул наушники, включил нейромузыку, поставил настроение «бодряк». И в голове дорабатывались слова идиотской песни. Лёша мчался на гироскутере навстречу открывающимся автоматическим дверям двора, в сторону набережной, чтобы дугой добраться до курьерского офиса. Да, воздух ещё зима-винтер. Отдаёт ледышкой. Но и солнышко уже подпекает, греет затылок и плечи. Лёша мчится от дома до набережной по асфальтированной тропе под музыку времени, красиво едет, ветрено, тащит-затаскивает его гироскутер «Поко» седьмого поколения… Людей навстречу мало, в самый раз, иногда Лёша даже кивает головой, приветствуя незнакомцев.

На деревьях вдоль набережной, оголённых ещё после тающей зимы, торчат ветки и веточки спутанными проводами, а кое-где переплетаются причудливо, мягкие на вид, и лежит там и сям снег пятнами. Лёша остановился и сделал несколько удачных кадров для фотостока. Он делал их сотни в неделю, десяток-другой из них публиковал за валюту на китайском сервисе.

Если принюхаться, можно ощутить, что пахнет речной водой и дотаивающим снегом. Отдалённо напоминает поход в горы с питьём из ручья. Лёша огляделся по сторонам, притормозил надолго. И ещё глянул назад. На «Китайскую стену». Отсюда она походила на некий космокорабль расцветкой и линиями. Издалека лучше, чем вблизи. Чем ближе, тем проще кажется этот дом.

Если перевести взгляд, то – вот они, настоящие элитные дома за рекой… Они и выглядят по-другому, и люди там ходят другие. Лёша хотел бы жить в одном из таких. Там ещё сауна своя и бассейн на крыше, о фак…

А ещё лучше свалить отсюда, купить маме дом у моря…

Мама-мамочка, ты не уедешь отсюда, ты в онлайн-кинотеатре посмотришь на эти скалы, прозрачно-голубые моря и океаны, на гальку и высокие красивые деревья и никогда отсюда не переедешь. И Наташа его обосновалась, кажется… Поняла, что ей нужно. А вот Лёша стал догадываться, что она ему не нужна. Он даже сексом с ней занимается, как будто зубы чистит. Типа ну такое, рутинное дело. День сурка, как говорят предки. Он так заплывёт с ней жиром, скуфом станет, и она станет скуфом, скуфиней…

Как приятно иной раз было запустить с ней «Соньку 2030» и порубиться в «Мортал Комбат», а потом пиццу похавать. Затягивает это болото… Лёша вспомнил, что когда начинают зацветать деревья на набережной, от воды примерно в этот период несёт немного болотом.

Болото… Да, болото.

Вот опять заикание клокочет, да что такое-то?..

Лёша ощутил пробку в груди, в горле. Если бы кто завёл с ним сейчас диалог, он бы стал, как автомат: тра-та-та-та. Нервничал бы. Залип бы в этом тильте.

Так, струя воздуха, речь надевается на неё, и вот пробка рассасывается…

«Да пошли вы все к хренам, всё у меня нормально!» – крикнул он реке, набережной и небу вокруг. И погнал дальше по дуге до офисов, сделав нейромузыку погромче. И полетел в полуметре над землёй на гироскутере. По набережной, потом по неасфальтированной дорожке, по народной тропе, совсем близко от древних дворов…

«Начало весны, а скоро лето, пацаны. Всегда с кайфом солнце и зелёная трава, если нет аллергии и если, напри-

мер, тебе не надо двигаться на завод. Как это было давно, ребзя, – говорил мысленно с кем-то Лёша, будто с подписчиками в голове. – Я устроился семь лет назад на свою первую работу…

Гоу на завод, посоветовала мама, моя старенькая мама, у которой я появился поздно, потому что ребёнок – это дорогое удовольствие…

Мой папа слесарил на заводе, ремонтировал станки, трудился в солидоле, в масле и пыли, с кувалдой, с молотком и зубилом в руках, ребзя, и сочинял стихи, прикидываете? А я думаю, что нужно перекантоваться только на заводе, а потом нужен другой движ! Ребзя, я отправил завод во френдзону.

В двух километрах от нашего посёлка городского типа, недалеко от нашего мини-детройта, я ездил на китайском автобусе до завода с китайскими станками. А ещё там были эти монстры – советские пресса, высокие рыцари прошлого, ребзя, е-е-е…

Киберпанк жив, сорян. Стимпанк, сука, вечен. Там всё было в дыму. И вот прикиньте, пацы, ты едешь на китайском автобусе, забитом полностью этими тётками и дядьками, половина из них (треть точно) – из старых дворов в нашем посёлке, простые лица, не обременённые часто умом, а за окном весна или там лето.

Работы этой больше нет, а осадочек остался…

Мне иногда снится заводской кринж, пресс-тысячетонник (так они называются, ребзя) падает на меня, и я дёргаюсь во сне, как сучка, один раз чуть локтем не ударил во сне Наташу.

Вот так вот, Наташа…

М-да, Наташа…

Я себя чувствую скамером. Как будто я дипфейк сотрудника банка, выманивший деньги. Я как ненастоящий рядом с тобой, у нас не взаимная любовь. Я думаю, что мы расстанемся. Вот так, пацы…

Вот так, пацы…»

Лёша чуть было не въехал в кусты, впившись буквально в последние мысли. И остановился, выдохнул. Посмотрел вдаль, во дворы, туда, как бы вовнутрь отдельного мира. Атлантида или как там?.. Тоскливое государство, вечно погибающий грустный мирок…

Со старинной детской горкой посередине, которую красят раз в год или два, наверное, тем самым как бы обновляя детплощадку напротив пятиэтажки с потресканной штукатуркой. А над всем этим повис дрон… Что он тут забыл?

Лёша немножко проехал туда, подальше, чтобы рассмотреть ещё двор. А там выглянул из-за безобразных голых кустов, похожих на высохшие капилляры, самодельный столик с лавками (принесёнными откуда-то), а на нём бутылка водки и одноразовые стаканчики, срывающиеся иногда от ветра….

Лёша достал смартфон и сделал один кадр, другой, заснял композицию с дроном, зависшим над древним двориком. Было что-то даже приятное в этом. Как сгнившие детские игрушки. Проект «Пятна», чё. Да-а, сгнившие детские игрушки.

И только собрался уезжать, увидел, как у местного ларька, местной пивнушки, носится бродячий целлофановый пакет, будто этот, перекати-поле…. Отличный кадр! Отличные кадры. Кайф! В элитный фонд коллекции «Пятна».

Непонятно, правда, что этот дрон тут висит всё же. Промелькнула одна неприятная мыслишка… Ладно. Ждёт тут заказ? Но зачем повиснув в воздухе? Выглядит угрожающе, если задуматься. Без красно-зелёного глаза, как тот дрон доставки, что Лёша видел уже сегодня над домом, где живёт, а всё же как-то угрожающе, будто тоже следит…

Лёша помнил ещё с детства мелькающие по телику и в сети дроны, которые расстреливали людей и разную инфраструктуру на военных операциях. Но после жуткого захвата Тайваня Китаем с участием десяти тысяч дронов (так сказали в сети) разные страны подписали договор о неиспользовании дронов в военных целях. Типа приручили железных птиц, получается, кек…

Лёша вспомнил ещё, что во дворах этих, только глубже, живёт старый друг Евгений. С ним вместе начинали на заводе. Только Евген нигде больше года не задерживается, у него движ по жизни. Когда у Лёши не было Наташи, они с Евгением ездили раз в два-три месяца в элитный жилой комплекс за рекой…

Евгений подгонял им обоим одежду, чтобы пройти фейс-контроль в местном клубе…

И там они танцевали, тёрлись около девчонок, а Лёша вытанцовывал всю злость, всю усталость, отчаянно орал

«ла-ла-ла» даже, особенно когда закидывался разными таблеточками (Евген подгонял тоже). Разные были таблеточки: европейские и китайские, и даже российские вроде, запрещённые всё препараты…

И всегда знакомились с этими девочками из элитных районов, и бывало даже, что ночевали потом в этих квартирах с высокими потолками и голосовым управлением, с джакузи или сауной, с панорамой на тридцать пятом этаже, и весь мир будто на ладони, а ты здесь главный… Ужасный вайб, от него… томит в сердце, как говорит мама.

Больше знакомился Евгений, утягивал в беседу, как рыбак там или охотник, как разводила, очень грамотно, своим этим тембром без запинок, без дефектов, без подрагиваний, вкрадчивым немножко тоном. И даже бывало пару раз, что эти девочки соглашались ехать с ним в старый район, настолько был Евген тащером, просто красавец в широком смысле. А он, Лёша, просто лицом вышел, потому нравился, корешку достаточно было втянуть в беседу, а дальше само собой шло. Красивые девочки из элитных районов с красивыми мальчиками из древних дворов, типа как в древней сказке про принца и нищего, ага, вроде того. Такое бывает, когда разные миры пересекаются. Допустим, вот работа у Лёши. Курьерская фирма, в которой он работает, по большей части для среднего класса или претендующего на него, но бывают странные исключения. Время от времени приходит заказ в эти древние дворы, чтобы доставить банальные суши, цветы, вино, торт там или закуску к пиву (закуску, пацы, закуску доставить, прикиньте!). Такие странности бывали по праздникам, в новогодние или на Восьмое марта, или на чей-то день рождения.

Лёша не спрашивал, зачем людям это нужно, он примерно и сам понимал. Вот он такой красивый, без угорька-прыщика, без синяков под глазами приезжает в осеннем пальто, допустим, улыбается, говорит вежливо, приятно ведь. А бывает, что Лёша чуть ли не в свадебном костюме, это когда лето или весна зашла за половину. А ещё он выработал, чем тайно гордился и никому не говорил об этом, бархатистый баритон.

Были случаи, когда заказы делали люди не в адеквате. Один очень жирный скуф, вспоминал часто Лёша, посмотрел ему в глаза (а взгляд был у этого скуфа умный, как у некого профессора) и сказал мутное:

«Сладкое сверхпотребление. Знаешь ты, что это такое, а, дорогой мой кореш?»

«Нет, не знаю», – примерно так ответил Лёша.

«Вот и подумай».

«Как скажете», – и Лёша улыбнулся вежливо, постоял ещё напротив, деликатно ожидая. Жирный скуф махнул рукой на прощание, забирая пакет с острыми роллами и пивом.

Лёша примерно понимал, что имел в виду этот скуф с профессорскими глазами. Смысл дорогой доставки в том, чтобы прикоснуться к миру элитных домов, ощутить хотя бы шлейф духов, плывущий по воздуху, если выражаться, как поэты… Занятия фотографиями как-то способствовали в Лёше неким литературно-киношным образам.

Он решил, что не так уж всё плохо. Вот он такой молодой и красивый, ему во многом повезло, он может гонять на гироскутере по заказам и нравиться людям, а со временем стать главой курьерского филиала…

Хотя вряд ли Тортилла уйдёт, он грамотный чечик, умеренный токсик и стопроцентный тащер. И выгонять его, конечно, никто не станет: он умеет руководить. И умеет запихивать гироскутеры новичкам в кредит, торговые партнёры чекают такие вещи, ценят…

Да и вообще Тортилла всегда ухо востро, как говорит мама, на движе. Лёша в некоторой там степени его уважал, своего начальника, хотя тот а́грит иногда жёстко…

И вряд ли Тортилла пойдёт выше, его не подсидишь. Там, выше, – только глава сети региональных филиалов. Там уже, говорят, свои челики работают, всё куплено. Тут останется Тортилла, и никто его не двинет. А Лёша построит карьеру в другом филиале, если что…

Он ехал до курьерского офиса, рассуждая обо всём этом под нейромузыку, с улыбочкой на лице, с некоторой ухмылкой, встречая весеннее солнце, подпекающее голову. Скоро лето, можно будет ехать в большой город и гулять с Наташей по паркам и ресторанам. И с работой как-нибудь решится, неизвестно, как именно, но всегда решалось. Проект «Пятна» приносит юани, курьером неплохо идёт, канал на «Рутубе» расширяется, людям интересно. Снять, может быть, фильм о старых дворах?..

Податься на грант от кинофонда, на художественное исследование (где-то Лёша увидел эту фразу, ему очень понравилось) древнего мира… Как-то обыграть. Да возможностей много, надо тащить, затащивать, быть на движе, не на хромой лошади, а на бешеной собаке…

И вот парковка у блёклого здания, бывшей в начале двухтысячных администрации чего-то, перепроданной под офисы в конце двадцатых. Штукатурка осыпалась, как тело старухи, – жуть, кринжатина.

Под охраняемым навесом Лёша припарковал свой гироскутер. Скоро поднимался по лестницам, пахнущим моющим средством, и вот кабинет Тортиллы. Стук-стук-стук.

«Александр Григорьевич, это Алексей».

«Подождите три минуты», – голос у начальника сейчас вежливый, какой бывает у него в разговоре с важными партнёрами. А если нет? Неприятно скользнуло в груди. Вежливый голос Тортиллы – это голос скамера. Так он усыпляет бдительность, ребзя. Что же он хочет? Через три минуты, вероятно, можно будет узнать.

А минут через десять Лёша снова постучал, не торчать же тут, как забуленный.

На удивление Тортилла сразу пригласил: «Войдите», – и вежливый этот голосок, деловой, скользящий по тебе…

Тортилла потому и Тортилла, что похож на злодея из старого китайского аниме, в котором черепаха вырывается из загорода благодаря тому, что много работает, проявляет характер и со всеми хитрит.

Ещё говорят, что персонаж взят из древнего мульта, где некая бабка-черепаха, хитрющая, как бешеная собака, дарит золотой ключик носатому пацану.

На бабку, конечно, начальник курьерского филиала не похож, а вот на перса из китайского аниме очень. Очки в красной оправе и китайская физия (говорят, у него отец – южнокореец). Когда Лёша видел этого начальника, возникала уйма мыслей; он перемалывал их всегда, как будто пытаясь понять, как к нему относиться: с восхищением или одной только злостью. Добился же, однако, Тортилла всего сам, да и шарит по работе-то, заслуженное место…

Кабинетик хорошо прибранный, в тёмно-белых тонах, маленький немножко, леймовый, но видно достоинство. Тортилла метит к звёздам в этой жизни, явно. Добьётся своего. Виски-то седые уже, но успеет. Этот скамер успеет, ухватит, двигается по жизни как надо.

А на стуле напротив сидит Анастасия Львовна, тайная любовь многих, и Лёши тоже. Руководитель бренд-менеджмента. Образ рекламных роликов. Тортилла пригласил её для разговора. Настя…

«Вы тут одна настоящий инфлюенсер», – говорит Тортилла, глядя ей прямо в глаза и совсем не глядя на вошедшего Лёшу.

В этом платье в горошек есть что-то давнее, двадцатилетней давности. Как и в широко открытых глазах, подчёркнутых косметикой.

В ухоженной, но как бы небрежной чёлке, в короткой стрижке, будто у хулиганских девочек-подростков…

В ярком маникюре жёлтого или голубого цвета на коротких ногтях тоже что-то такое. Интересно, какой сейчас цвет… ага, жёлтый. Потому что весна.

И персиковые румяна на щеках – это тоже к весне. И нежный цвет помады, но не яркий, как у деффчонок из музыкальных клипов, а такой, очаровательный, как говорили, наверное, лет двадцать назад… Есть у Анастасии Львовны ещё канал на «Рутубе». Иногда Лёша смотрит его. Никому не говорит об этом.

«Привет, Лёша», – говорит она, встав со стула и проходя мимо, скользнув по-дружески ручкой по его груди; и так тепло от этого касания, немножко как-то мучительно даже, и этот взгляд широко открытых глаз, будто бы из мультиков…

В китайских аниме сейчас такие глаза. Есть даже мода на это среди молодняка. Даже парни из элитных районов и центра большого города подкрашивают глаза, чтобы те выглядели шире…

Анастасия Львовна в своём образе нравится клиентам по обе стороны реки. Что-то провинциально-древнее и что-то дерзкое одновременно, бесконечно соблазнительное…

И если приглядеться только, если внимательно рассмотреть, можно заметить этот неприятный прищур. Привет, Лёша… И этот скользящий по тебе взгляд – он отдаёт немножко в груди, как и вежливый голос Тортиллы. Есть в них обоих некий обман.

«Доброго дня, Анастасия Львовна, как у вас дела?» – задаёт вопрос, не требующий ответа.

И оба – начальник и курьер – смотрят ей вслед, как бы провожая. И после неё осталось нечто неуловимое, когда она ушла. Может быть, аромат духов, вроде бы персик – полуцветочный, наполовину фруктовый.

«Слушай, Лёша… – говорит Александр Григорьевич, Тортилла. – Да ты садись… Как думаешь, обычные ребята вроде тебя могут добиться внимания такой женщины? Без всяких обид, просто вопрос…»

Ага, просто вопрос, подумал Лёша. Неспроста. Не поймёшь, что у Тортиллы на уме. Откинулся на спинку кресла, сцепил руки на животе. Вроде как просто задумался, ведёт беседу. Как говорил отец, хрен проссышь.

«Вот мне кажется… – продолжает он, помяв губы в задумчивости. – С ней сложно, Алексей. Она ведь только с виду такая простушка, а внутри она – яогуай».

«Кто?»

«Яогуай. Ты не смотришь разве “Адские демоны Пекина”?»

«Смотрел пару серий… Это которая забирала души торговцев с Большой земли?»

«Ну вот, знаешь… И когда, Алексей, я с ней разговариваю, у меня привстаёт».

Лёша улыбнулся невольно. Иногда Тортилла говорит так, что прямо фейспалм, как древние бумеры.

«А привстаёт потому, что я знаю, кто она на самом деле. Яогуай, понял? Это только наивные ребята могут подумать, что она простушка такая на самом деле. Бренд-менеджмент, Лёша… Что думаешь?»

Александр Григорьевич смотрит прямо на Лёшу, внимательно, в самом деле ожидая ответ. Через свои тортильи угловатые очки в красной оправе.

«Я думаю, Александр Григорьевич, что Анастасия Львовна в самом деле непростая женщина, и разными мелкими сошками навроде нас с вами, навроде руководителей филиала, она… как бы вы сказали, побрезгует».

Начальник заулыбался, расшевелился весь, развалился в кресле и посмеялся даже коротко, одобряя. Тортилле нравилось, когда ловко ввязывались в его игру…

И через какие-то секунды начальник наклоняется вперёд, кладёт руки локтями на стол, сцепляет пальцы крабом, будто держит в руках маленькую планету.

«Это ты про меня, что ли, Лёша?» – и вот неприятный прищур, напоминает Анастасию Львовну – чудовище яогуай…

«Нет… почему же… это для примера», – и в глазах Лёши появился тоже прищур, ему приятно было почувствовать, как легонько, самую малость напряглись мышцы вокруг глаз. И ещё мелькнула усмешка на губах, тоже такая едва заметная, и Лёше нравилось, что далось в полной мере ввязаться в эту привычную игру, что-то в этом было приятное, однозначный лойс.

Только зачем Тортилла позвал его в выходной – вопрос… Ну да ладно.

«Вы же руководитель не одного, а двух филиалов. Но я совсем не про вас. Вы же спросили. Я хочу просто сказать, что Анастасия скорее купится на директора компании, не меньше», – Лёша входил во вкус.

Тортилла рассмеялся от души.

Спустя эти полтора года Лёша ощутил, что для Тортиллы он чуть больше, чем остальные курьеры; он почувствовал себя уважаемым человеком. По этой причине у него, скорее всего, зарплата выше, чем у всех остальных курьеров филиала.

Слова Лёши насчёт директора компании начальнику понравились. Удивительно, как легко удалось рассмешить Тортиллу: он в самом деле от души, громко рассмеялся и даже снял очки, положил их на стол, смахнул пальцами проступившие слёзы. И пока надевал обратно очки, сказал как будто между делом:

«К сожалению, ты уволен», – и фраза была как в этих леймовых, дешманских сериалах. Не сама фраза даже, а контекст, неожиданность, резко высказанная интрига, зачем сюда позвали Лёшу…

Лёша завис в тильте, в этой непонятке. Что делать? По выражению лица Тортиллы пытался понять, шутит ли, угрожает ли начальник или в самом деле увольняет. Начальник смотрел серьёзно, удивительно серьёзно, и ждал, что скажет Лёша, давал слово, как будто даже из человеколюбия…

«Александр Григорьевич, – и ощутил теперь, как сжимается грудная клетка, дальше говорить было невозможно.

Заикание клокотало в груди. Напомнило те первые месяцы в курьерах, когда Лёша перебарывал это дерьмо вместе с онлайн-логопедом.

С женщиной в возрасте… Древней закалки…

У неё самые дешёвые консультации… Да при чём тут это всё?!

Грёбаный ситком.

«Александр Григорьевич, я н-е-е-е х-х-х-о-о-о-т-т-т-…» – нет, невозможно. В груди уже застряла невидимая пробка. Представляем, как надевается речь на ровную струю воздуха…

Тортилла смотрит серьёзно, жуёт губы, будто что-то соображая…

Всё это длится секунды, знает Лёша, но это так много, когда начинается приступ. И остаётся только резко рвануть это пробку, через дикую агрессию…

«Ну ни хрена у вас шуточки, Александр Григорьев-в-в-ич! Я думал, что пришёл по серьёзному делу, а вы тут несёте как-к-к-к-кую-то ахинею! Не зря вас называют Тортиллой. Вы в курсе, а?!» – теперь ему легче, пробка выпрыгнула, как из сраного шампанского.

«Алексей, успокойся. Знаю я, что вы с коллективом меня Тортиллой называете. И что теперь? Ладно. Слушай, так вышло внезапно, ты уж извини… Наш разговор тут ни при чём. У нас сокращают штат, убирают всех курьеров. Теперь мы покупаем у китайцев дроны нового поколения и запускаем их. Ты ведь в курсе, что во всех новостройках уже вмонтированы пункты выдачи дронами с крыши? Новости мелькают у тебя в смартфоне, наверное».

«У меня у самого в новостройке такой пункт выдачи. Но вот что наша фирма меняет людей на дроны, не знал».

«А вы, обычные сотрудники, и не должны были слышать, ты же понимаешь, что дай вам повод прежде времени, и вы начнёте воду мутить…»

«Не пойму… Разве не осталось клиентов, которым приятна доставка прямо на порог квартиры?»

«Дронами дешевле, Лёша…»

«А как же, например, инвалиды, которым неудобны дроны? Им если нужно доставить? У меня самого два таких постоянщика, уважаемые люди».

«Лёша, скоро в домах наймут китайских подрядчиков, будет своя курьерская служба, добавится оплата, как за капремонт. Ты не слышал об этом?»

«Нет…»

Тортилла откинулся снова в кресло. Зажевал губами воздух. Откашлялся. Пропел: «Эхэ-хэх, Лёша».

«Я выполнил тридцать пять тысяч заказов, Александр Григ-г-г-ггорьевич! Там сотни постоянщиков! И никогда не отменил заказ просто так. Мой канал на

«Рутубе» фо́рсит вашу фирму! Я как древний человек, вашу мать, я делаю ручную работу, такие штучные кадры ценны!»

Лёша стал, наконец, материться…

«Стоп, Алексей! Я тебя по статье уволю, если не сбавишь обороты».

«А… что мы делаем дальше? Что дальше?»

Тортилла снова наклонился к столу, положил руки локтями на столешницу, посмотрел прямо, без всякого скользкого прищура.

«Вот послушай внимательно, Лёша. У меня к тебе претензий много, но я бы не стал тебя увольнять, ты реально делаешь свою работу, выглядишь по стандартам сервиса, форсишь нашу доставку, да.

Ты неплохой стример, я видел, ещё год-другой, и мог бы стать инфлюенсером. Снять документалку какую-нибудь. Я вижу в тебе задатки вести за собой. Они еле тлеют, но они есть. Но времена уходят, Лёха, вот так-то, – и тут зазвонил телефон, начальник сбросил звонок. – Ты не заметил, что дроны уже находят пожары, могут найти человека в лесу, найти кого угодно по запаху вместо собак? Лёша, сечёшь?

Они качество воздуха оценивают в промышленных районах. Ну вот и до доставки добрались.

Я вот лично рекомендую тебе устроиться в ОК. Там сейчас напирают на индивидуальную доставку на дом, ты как раз подойдёшь».

«Теперь только в сраной ОК работать, – с ужасом подумал Лёша, – и получать меньше, общаться с одним быдлом. Чё ты палишь?..»

«ОК – это которые бывшие „Вайлдбериз” с „ОЗОНом”?»

«Да, они, Лёха».

«Но там в основном окраинное быдло… Ещё по темечку шлёпнут в подворотне…»

«А ты как хотел?»

«И зарплаты ниже…»

«Ну а как ты хотел, говорю?! Да, зарплата ниже, опасно и прочее, но пока молодой, чекай варианты! Устраивайся в ОК и думай, куда вырваться. Я вот тоже здесь не просто так. Уже вон до белой головы дожился, Лёха. Двадцать профессий сменил, реально двадцать. Такие времена, Лёха…»

Ещё поговорили, Тортилла ещё поубеждал. Потом молчание Тортиллы, когда сказать-то и нечего больше. Только

«эхэ-хэ, Лёха». И вот зазвонил снова телефон.

И пока начальник разговаривал, протянул тут же Лёше бумагу о сокращении в связи с переорганизацией структуры фирмы и бла-бла-бла. По всем законам выходило, что Лёше заплатят две окладные части, за этот и за следующий месяц, а окладная часть – это треть действительного заработка вместе с премией…

Так вот почему у Тортиллы такой вежливый был голос, вот в чём была тайная угроза.

Лёша как в тумане оформился в бухгалтерии и прочих кабинетах и потом не мог вспомнить, как оказался на улице. Захотелось курить… Или выпить… А лучше всего таблеточки с Евгеном и эти девочки из элитных районов. Ещё раз глянул в приказ о сокращении…

В связи с обновлением оборудования… Оплата труда в размере двухмесячной зарплаты, и отдельной припиской почти в конце документа – премиальная надбавка за оба месяца (неожиданно)… размером в четыре оклада.

Итого, посчитал Лёша, как зарплата за четыре месяца. Неплохо!

Судя по тому, что премия, как написано, «из поощрительного фонда», это суетнулся сам Тортилла. Считай, что задонатил. А ведь с него спросить могут вышестоящие. Или это вышестоящие дали указание так заплатить, чтобы уволенный работник очень не расстраивался. Кек! Но ведь и Александр Григорьевич тоже, бывает, делает подгоны. Вероятно, и он мог подвигаться за его премию. Просто… такие времена, Лёха…

В кальянку, что ли, позвать Тортиллу за такой добрый подгон, кек! Лёша заулыбался. Только мысли о таблеточках и хорошем виски (да, виски было бы в кайф), мысли о клубе в элитном районе никуда не делись.

Лёша пошёл до навеса, чтобы взять гироскутер. И вот, как совсем недавно, встал и посмотрел на окрестности перед поездкой, держа руки на руле гироскутера. Вот такие времена, Лёха…

Древние времена, Александр Григорьевич. Все эти китайские авто, припаркованные у офиса: «Хавейлы», «Сяоми»… И китайские же «Лады 3000»… И разгромленная асфальтовая дорога… Офисное здание с осыпавшейся штукатуркой… Древний мир. Как было при бате, так и сейчас, только ещё хуже.

И не было как будто этих полутора лет, в которых Лёша двигался курьером, снимая видосы для канала «Лёша на гироскутере». Потому что на смену пришли дроны. Интересно, тоже китайские?

И как быстро отправили на увольнение, как будто так и должно быть, так нормально. Кто двигается по жизни, тот и тащит. Это же слоган древнего мира!

Когда кончится весь этот кринж? Завод – не то, курьер – не то, Наташа – не то… Всё не то. В задницу всё!

И только небо, о весеннее небо с лёгкими облаками, иногда с прожилками суровых туч… Смотреть только на небо, ага, как у этих сраных поэтов, и больше ничего не нужно. Так его батя, древний зумер, и говорил…

И Лёша на гироскутере поехал туда, куда глаза глядят, как пишут в этих древних книжках.

А вот отец терпел. Ну, уволили с завода, на другой пошёл. А в свободное время ходил в литературный кружок при каком-то там союзе писателей. Так и до старости ходил туда, пока не заболел и не сгорел за полгода от рака… А всё же нормально батя пожил. Нормально с мамой пожили. Затащил эту жизнь. Но Лёша на гироскутере не такой, не того он хочет. А что же хочет? Лёша закрепил смартфон на руле, включил селфи-камеру, стабилизацию изображения при тряске и двинулся на гироскутере сквозь дворы непривычным маршрутом, то заплывая вглубь, то выплывая в дикие заросли с народными тропами (один раз скутер резко затормозил перед женщиной на повороте), выстреливая иногда на набережную реки Миасс, здесь делая передых и рассуждая обо всяком…

Меня уволили, пацы и деффчонки. Такие времена, сказал мне начальник.

Типа вместо меня теперь дроны справляются.

Я, ребята, фрешмен в этой жизни, ни хренушки не понимаю.

И не буду тут ныть, как котик.

А лучше расскажу, что же я хочу от этой леймовой жизни.

Круто, кароч, выйти на балкон квартиры и посмотреть на реку и дальше, на большой сити. Или тут ближе, сразу за рекой справа – на элитный райончик в этой старой глуши.

Где мы с моим другом Женьком иногда ходили на тусовки, знакомились с деффчонками. А живут эти деффчонки, красивые как андроиды от использования китайской или южнокорейской косметики, в винтовых пятидесятиэтажках.

И в хатке есть своя сауна или джакузи (смотря сколько стоит хатка, тридцать или пятьдесят лямов). Бассейн под открытым небом. Деффчонки…

А ты взял в ипотеку хатку за пятнадцать лямов, и то в шоке. И я решил: стану руководителем курьерского филиала. Как мой начальник Александр Григорьевич Тортилла. Знаете, как в этом китайском сериале про тортиллу-воротилу?

А вот, кстати, глядите: шалаш на дереве… В старом, древнем дворе…

Прикиньте, кто-то ещё строит шалаши! Времена не меняются… Времена усугубляются, тяня за собой худшее из древнего мира… Так-то, пацы и деффчонки!

А тут у нас дроны летают, один завис над домами, другой как будто делает дежурный облёт, палит красно-зелёным глазом…

А вот и набережная…

А вы знали, что в разгаре лета Миасс начинает цвести, потому что течение замедляется? Когда что-то движется медленно, оно цветёт и пахнет, как болото. Я говорил вам, что мой батя был поэтом? Которого никто не знал… А я пошёл дальше кружить дворами, как бездомный пакет (помню такой образ из стиха моего бати). Только вот батя мой не был бездомным пакетом. Задержался в этом болотистом вайбе.

Но не буду ныть, как котик. Ещё подвигаемся. Я же Лёха, мне пофиг!

И – до встречи, ребзя и деффчонки!

Вот и всё. Останется смонтировать минут за двадцать, обрезав лишнее, сделав перебивку с видом на элитный район с винтовыми многоэтажками. Музычку придумать в нейросетях. Вот и контент… Ещё можно фотку шалаша на дереве. Хороший кадр на самом деле. Он же и для проекта

«Пятна» подойдёт.

А вот Лёша на гироскутере доехал до соседнего от мамы двора, между прочим. Его мама живёт себе на шестом этаже доисторической десятиэтажки. «Давай продадим эту квартиру и переедем в большой город», – предлагал он ей несколько раз. Но маме не хочется. Зато сделала первый взнос по их с Наташей ипотеке. За это спасибо.

«Мама-мамуля-мамулечка, что я бы без тебя?.. Но и мало всего этого. Вот бы заработать много денег, мама, и купить тебе дом у моря, как ты мечтала с отцом».

И вот Лёша сел на лавку в утробе двора, смахнув с деревяшек оставшийся ещё от зимы снег, под тенью каких-то неухоженных деревьев, нависающих тысячами полуживых капилляров…

И вот заурчала в животе тревога. Что же дальше делать?..

Нужно вырываться отсюда. Лёша достал и порвал приказ об увольнении на мелкие кусочки, выкинул в древнюю ржавую урну. Клокотало в груди заикание…

И этот день длился уже долго, постепенно сливаясь в один бесшовный поток.

Как один бесконечный тильт. Как одно мучительное чувство.

И мелькнула в мыслях почему-то женщина лет сорока пяти из этих древних дворов. Милфа.

Он выполнял заказ, красивый мальчишка, только втягивающийся в доставку. Милфа заказала цветы, и она была в одной футболке, без лифчика. Кроме футболки – ничего. И как-то ей удалось затянуть Лёшу дальше порога, и они поцеловались, он ощутил, как их губы промочились слюной друг друга, и тогда этот кринж показался интересным.

Милфа-то что надо.

Только морщинки вокруг глаз.

Но дальше поцелуя не двинулось, сорян. Тогда Лёша подумал: «Я не могу этого сделать – ради Наташи». А на самом деле он ощутил, что рядом уже дряхлеющее тело, и стало неловко – и за тётку, и за себя.

Теперь же, сидя в утробе древнего двора, под деревом, похожим на капилляры на теле в кунсткамере, думал:

«Чё-то там эта милфа наплела, запутала и затянула, как сраная Ариадна из древнего мульта. И как с ней целовался со слюнями, а-а-а, фейспалм, эхе-хе, Лёха».

Обслуживающий персонал по имени Лёша. А теперь и не нужный. Все они хотят тебя использовать. Такого красавчика… Лёша плюнул на мокрый от тающего снега асфальт.

Вскочил на ноги, врубил нейромузыку погромче. Было мало, и тогда врубил построк на полную катушку, в полный чилл. Проехал на гироскутере в соседний двор, покружил кругами, как бы обливая себя немножко прохладным ранневесенним воздухом.

Дышать стало легче, было не так противно от воспоминаний. А всё же клокотало в груди, и подташнивало, потому что давно не ел…

Лёша сел на лавку в очередном дворе. Теперь не под ветками-капиллярами, а на лавке рядом с этим – как его? – дуб-дубычем, как у этого древнейшего поэта. А он, Лёша, что – кот учёный? Кек!

А вот с крыльца спускается пацан, по виду – типичная бета (пацан поколения Бета): такой простой, в одноцветной экологичной одежде (сделана из разлагаемого пластика) жёлтого цвета (один из любимых цветов поколения), с вечным наушником в правом ухе (даже спят, говорят, с ним).

«Здравствуйте».

«Здравствуйте».

Парень пошарил по карманам.

«Блин, смартик забыл. Время скажете?»

«П-п-п… – Лёша стал заикаться. Пробка в горле – эта сраная пробка – мешала говорить. – По-по-по… Мля! Мля! – и стал так отборно материться, что бета опешил, глядя на альфу. Всё у этих альф что-то не так. – Половина двенадцатого, пацан!»

«Спасибки! Вам ничего не нужно?»

«П-п-пож-ж-ж», – Лёша махнул рукой и неловко улыбнулся, как старик внуку. Неприятные ощущения, подумал он, когда кто-то считает тебя старым (или только Лёша таким себя посчитал в эту минуту).

И пошёл бета дальше, в глубины двора, беззаботным шагом в жёлтой саморазлагаемой курточке (по крайней мере так говорят рекламщики).

Всё сливалось в бесконечный поток.

Наверное, сейчас времена сомкнутся, мир рухнет, и пойдёт всё сначала, с чистого листа, как говорил папа, когда сократили с одного завода и нужно было трудоустраиваться на другой.

И когда позвонила жена (Лёше, а не папе), он сбросил звонок…

И потихоньку помчался на гироскутере то по дворам, то по тропинкам в неухоженных зарослях, то выплывая к набережной…

Снова позвонила жена…

Река Миасс оттаяла, подумал он. В ней разогревалась помалу тёмная вода, переливаясь миллионами-квинтиллионами мелких движений, какие бывают у кокетливых девчонок, все эти мелкие, изящные, неуловимые движения. Только не для него эта река разогревается, не для него переливается, не для него расцветает весна (что-то подобное было в одной доисторической песне).

Если вода двигается медленно, то начинает цвести, как ты помнишь, Лёха, как застоявшаяся в трубах вода оседает шлаком…

Нужно валить отсюда.

Лёша закрыл глаза, держа руки на руле, стоя навстречу ветру, приносимому с реки.

Попахивает болотом уже.

Сначала нужно вернуться и попрощаться с мамой (ветер неприятно надувает за шиворот) – это самое сложное и самое нужное.

Вернуться потом домой и внимательно, прямо, без всяких котиков во взгляде сказать Наташе…

Они зашли в тупик… Нужно расстаться.

Потому что ему нужно искать работу и заниматься собой.

Купить маме дом у моря.

Поднять столько рублей и юаней, чтобы не думать вообще о деньгах, когда их тратишь.

Нужно двигаться, пока молодой.

Вот так он скажет (и ведь в самом деле почти так и скажет Наташе).

И вот он снимает обувь в прихожей, мама что-то говорит, он отвечает что-то мимоходом, идёт сразу на кухню, ставит чайник (вскипел через секунды). Достаёт из шкафчика банку кофе, две ложки в кружку, плюс две сахара. И вот мама сидит напротив, они как на свидании, смотрят друг другу в глаза. Она улыбнулась:

«Лёша пришёл».

«Пришёл», – и он улыбается, а сам думает, глядя в эти зеленоватые глаза: они мутноватые, цветом как болото.

«Будешь кушать?»

«Да».

«Сейчас разогрею тебе суп», – и вот мама орудует поварёшкой у плиты (как миллионы лет назад, подумал Лёша), черпает суп, тот хлюпает болотно, будто бы охотник застрял сапогами в трясине. Разогревает в микроволновке за секунды (он заказал ей печь через этот сраный ОК, подарил на День матери). Он смотрел, как она подносила ему тарелку с супом, поддерживая полотенцем, чтобы не обжечься, и видел: жир трясётся на руках у мамы, кожа отвисла (нехорошо так про мать, а всё же). Когда-то она была ничего такая, он видел старые фото две тысячи какого-то там года, фигуристая была она, а теперь вот что: жир на руках, отвисшая кожа, а главное – мутные болотистые глаза, похожи на суп.

«Пришёл, Лёша, это хорошо. По пути было?» – и смотрит мама, беспечально улыбаясь, ведь сын Лёша ест, пришёл вот.

«Проезжал мимо, ага».

«На гироскутере?»

«Ага».

«Ну вот кушай. Как дела на работе?»

Он наелся супа, ответил на все мамины вопросы: как на работе (соврал), как с Наташей (соврал), придут ли в гости вдвоём (соврал). И когда мама стала рассказывать, что хочет посадить цветы на подоконнике этой весной, чтобы радовали глаз, Лёше стало скучно, он ощутил тяжесть супа в животе. Он забыл даже, зачем сюда пришёл, послушал минутку-другую маму, весь иззевался. Скукота смертная, как сказал бы батя… Лёша стал смотреть в окно.

Увидел дрон над двором. Поискал в сети, что это они зависли тут и сям. Лёша глянул дальше, в далёкий двор с двухэтажками. Вот рядом залип на одном месте дрон с красным глазом, а другой как бы патрулирует туда-сюда – с зелёным глазом. В некоторых телеграм-каналах писали, что эти дроны могут стрелять. Чё? Ага, с чего бы им? Фейк.

Лёша зевал уже так широко, как будто хотел съесть весь космос (разве так можно?).

«Ну иди отдохни, бубл».

Бубл… Так мама называла отца. Интересно, грустил когда-то отец о прожитой жизни? Не а́грил от упущенных возможностей? Хейтил ли себя, идя на завод или с завода, ругал ли себя за такую леймовую жизу?..

Писал свои стихи полжизни, обсуждал сначала с молодыми сверстниками, которые со временем стали старыми сверстниками. Такие дела. Кринж!

В полусне, отворачиваясь к стене в маленькой комнате, он прощупывал некоторые мысли: надо двигаться по жизни по максимуму, жить по полной… А потом ему снились равнобедренные треугольники, норовили перепутать мысли, рассечь мозговые нейроны острыми углами…

И когда Лёша мчался к Наташе на гироскутере по набережной, ветер свистел в ушах, заставлял набираться слёзы в глазах и выдувал их на все стороны света. Лёша ощутил ещё, что полопались капилляры на глазных белках, жгло, белки болели (напомнило о ветках-капиллярах во дворах), и Лёша застонал, а потом заорал (видел бы его сейчас бета), что значит:

«Во всём виноват начальник, который решил так легко его уволить, как будто, мля, это чаю выпить».

«Виновата мама, которая хоть и заботилась о нём, но дальше болота ничего не видела…»

«И жена виновата, которая так легко приняла правила игры: вот тебе квартира, зарплата, вот тебе поездка на море раз в год, вот тебе дальше дети, а вот и ипотека закрыта, и вот уже старые, умерли…»

Он вспомнил, батя показывал смешную картинку (батя любил такие картинки), на которой в окружении многоэтажек и летающих автомобилей у древнего ларька бабка в мутном пальто жуёт беляш, и подпись внизу: «Как хорошо, что есть что-то вечное в этом мире». А бабка, наверное, без зубов совсем, и вот мнёт дёснами жирный блестящий беляш у грязно-белого ларька, грубо сваренного из железа. А вокруг летают дроны…

Дроны.

Лёша краем зрения заметил снова дроны над домами и даже рядом с набережной, их как будто стало больше. Что-то разлетались они. Скоро будут стрелять? Кек!

И вот снова река и эти голые деревья с дотаивающим снегом на плечах, как сказал бы батя-поэт. Пройдёт тысяча лет, решил Лёша, а эта река, и эти деревья, и десятиэтажные древние панельные дома будут стоять тут, а бабка без зубов никак не дожуёт блестящий изжоговый беляш у грубого ларька.

И вот поднимается до Наташи пешком, не зайдя в лифт, чтобы ещё раз всё обдумать. Леймовый жалкий путь, если всё оставить как есть. И даже из курьерской службы убрали, единственный оплот. И не будь он красавчиком, не будь он таким добрым вежливым мальчиком, не поборов свои фризы с речью, он никому не нужен был бы.

Вот так.

И чтобы совсем не развалиться, нужно придерживаться плана.

Он так и Наташе: «Мы зашли в тупик, нам надо расстаться», – и снял обручальное кольцо, оставил на модульной тумбочке, на тумбочке-трансформере (да какая разница, на какой тумбочке), и вышел, выбежал.

Мысли вернулись (давно пора) к старому другу Жене, к таблеточкам и танцам, новым знакомствам в элитном клубе. И тогда Лёша позвонил Женьку-Евгению, добавив Наташу в чёрный список (она сейчас плачет там и звонит своей маме и лучшей подруге, сердце бьётся-перебивается, земля уходит из-под ног, как сказал бы древний бумер, но что поделать?).

«Занят?»

«Да не».

«Хочу зайти».

«Ага».

И пока шёл пешком (тяжело было бы на гироскутере ездить, слишком он ускорился, измучился, так невозможно), подумал, пересекая все эти дворы со старыми скамейками, качелями, со столиком и бутылкой водки, с ветвистыми и голыми кустами:

«Но ведь жили древние люди миллионы лет, жили вообще не айс, выходили из пещеры, чтобы поохотиться на мамонтов или кого там, и обратно в пещеру – отсыпаться, набираться сил. А сейчас готовая еда в магазине, сейчас квартирка и жизнь до восьмидесяти лет, если постараться. Живи себе, трудись потихоньку, обустраивай квартирку и учись новому, снимай блог, лётай на море, скопив с зарплаты, смотри фильмы (их снято уже десять миллионов, если что), пиши книгу, чел, чё тебе надо?! Чё ты ноешь?!

Чё ты палишь?! Иди работай!»

Но эти мысли не самые главные, они ничего не объясняют, нет тех слов, от которых Лёша успокоился бы…

И вот Женька на тесной кухне (сколько – три на три метра?) с улыбочкой-полуулыбочкой, движения изящные, какие-то неуловимые, затаённо-опасные, будто что-то замышляет; а когда сигарету курит, та прямо танцует в руках, а речь переливается, как у актёра камерного театра, играющего такого же Женька с древней кухни. Сам себе актёр, и больше ничего не надо; вся жизнь театр, или как там?..

Старый друг – будто галлюцинация. Лицо крупное, зубы большие, скулы острые, как у этих ребят из дорогой рекламы, и вот эта элитность вместе с обычными словами, с дворовой полуулыбочкой, воровской, волновали девочек из богатых семей – ощущение опасности и ещё чего-то – свободы? – в грязных древних дворах…

«А у меня нет никаких противоречий, всё чётко, без суеты-маеты, братан, – говорит старый друг Женька. – Работаю помаленечку, отдыхаю, с девочками знакомлюсь».

«Интересно, Женька…»

«Нормально, чё. Мне кажется, чел, что я умру раньше времени».

«Как древние люди…»

«Чё?»

«Ну как австралопитеки умирали в тридцать».

«А-а, ну может быть. Кароч, только представлю, что свайка перестанет работать, думаю: ради чего тогда жить?»

Лёша удивился таким словам и пригляделся: может, и у этого болотистые глаза… Вроде бы нет.

«Не знаю, – отвечал слабо Лёша, выдумывая что-то далёкое. – Я хочу другие города увидеть, везде поездить. Мне как-то хочется… весь мир увидеть».

«Весь? А зачем? Погнал, что ли?»

«Как погнал?»

«Да вот так. Зачем тебе?»

«Не знаю…»

И вот не знал в самом деле.

«И чтобы денег было столько, чтобы не думать о них», – сказал ещё и понял, что даже это враньё, даже не этого он хочет.

«Интересно, Алексей, красивая мечта».

«Очень интересно, сам не понимаю, залип в тильте…»

«Чё за тильт?»

«Да так…»

И так и не решил предложить Жене двинуться в клуб в элитном районе…

Вышел на улицу ни с чем, как обворованный. Осталась совсем никчёмная идея: залипнуть у старой подруги Кати на день-два, и… всё, дальше – будь что будет.

Дошёл даже до подъезда Катьки, посмотрел на балкон на втором этаже, с детства он знает этот балкон…

В одной компании они даже ходили с Катькой на шашлыки, купались в речке (речке-говнотечке), целовались, занимались сексом. Но так и не пожили вместе…

Однако вместо того, чтобы набрать домофон, Лёша убрал Наташу из чёрного списка контактов и записал голосовое сообщение:

«К-к-к-к-к… Фак… Я не смог изменить тебе с Катей, тупанул и не смог. Я уез-з-з-з… жить в большой город. Если ты со мной, дай знать. П-п-п-ока».

Лёша заметил, как тряслись его пальцы. Нужно валить скорей отсюда…

Доехав на такси до автовокзала, он увидел много полицейских машин. Некоторых водителей тормозили, несколько машин подряд стояли на обочинах…

А если оглянуться назад, на город, то можно увидеть, как в небе летают, будто мухи, десятки дронов. Интересно, какие у них глаза… Лёша залез в сеть, в новостях писали:

В трёх городах подавлены очередные акции сектантов против дронов. Они не хотят подстраиваться под новые условия. Не все готовы принять, что дроны сокращают время доставки, могут работать в сложных погодных условиях, ищут преступников по запаху, видят разгорающиеся очаги пожара на далёкие километры. Разве это плохо? В связи со сложившейся ситуацией губернатор области выпустил приказ о том, чтобы сохранить половину рабочих мест: «Люди должны работать. И нужно оставить им прежнюю зарплату. Таковы наши меры. Из солидарности с рабочими мы идём на компромисс».

На экране смартфона сбоку вылезло текстовое сообщение Наташи:

«Да, я согласна».

«Хорошо, я тебе позвоню попозже».

До вокзала ещё десять минут. Как же теперь хочется спать… «Сейчас вздремну минутку-две», – подумал Лёша. Говорят, мозгу достаточно минутной перезагрузки, чтобы успокоиться. Ну вот и хорошо…

Он уедет в большой город, там поселится в хостел на день-два, поищет новую работу, новое место под солнцем, как говорил батя. Сука он, Лёша, что уехал, с мамой даже не попрощался…

А в эти минуты снился ему древний сюжет, где-то когда-то им подсмотренный. Толпа напала на чайноуборочные машины, выгодно заменившие их на полях. И Лёша сам в этой толпе…

И где-то рядом вместе с ним Наташа… И мама даже…

И все они вместе с железяками в руках бьют наглые машины, отбирающие у них лучшую жизнь.

Лёша проснулся через минуту-другую, и в голове было удивительно ясно.