Ягмур

Глава 1

Ласковое, уставшее закатное солнце приятно опустилось ей на оголённую ключицу. Волна, едва доставая до кончиков пальцев ног, лениво приблизилась к ещё влажной каёмке, оставленной на разноцветных камнях. И тут же, возможно, испугавшись босых детей, поднимавших брызги веером, спешно ретировалась обратно, захватив с собой пригоршню мелкой гальки.

Подставив свои растрёпанные, солёные от воды тёмные волосы едва уловимому манящему бризу, Ягмур из‑под прикрытых бархатными длинными ресницами чёрных глаз с улыбкой наблюдала, как стайка дельфинов неподалёку от волнорезов выполняла сложные акробатические номера. Она чувствовала себя никак не меньше, чем на арене цирка.

Время текло очень медленно — по крайней мере, ей так казалось, — когда закатный оранжевый луч, пленяя красотой, улёгся на водную гладь и плавно раскачивался вместе с ней, долго-долго не тускнея под тихую колыбельную ветра.

Ягмур прикрыла глаза, наслаждаясь последними минутами бледно‑розового неба с несколькими оранжевыми полосами ближе к линии горизонта. Сквозь приглушённые визуальные ощущения она ясно услышала детский звонкий смех. Он переливами — от высокого девчачьего к задорному мальчишескому — звенел в воздухе, наполненном звуками плещущихся о крупные камни волн, перекличкой в воздухе голодных чаек, выискивавших добычу, и едва доносившимся ультразвуком дельфинов, больше похожим на кошачье мяуканье.

Её дети давным‑давно выросли, и больше не было нужды каждые выходные в панике, от осознания обречённости путешествия с тремя детьми, впопыхах собираться рано утром, чтобы к обеду расстелить на пляже старый бабушкин огромный разноцветный плед.

Огюз так и остался закоренелым холостяком, как и планировал ещё с детства, утверждая, что нет ничего хуже, чем привязанность: она делает из тебя раба с нездоровой зависимостью. Эдже, напротив, страдала от своей зависимости: родив двух очаровательных близнецов, она была вынуждена свернуть свою идущую в гору карьеру пиар‑менеджера. Лале была ещё юным цветочком — единственной, кто пока ещё оставался в белом двухэтажном деревянном доме на выезде из города, поддерживая вовсе не старую пятидесятипятилетнюю женщину во всех её начинаниях. Её отдушина, её помощница и поддержка.

Ягмур тихо улыбнулась, всё так же прикрывая глаза, пока яркие картинки их детства, подпитываемые звонкими голосами детей с пляжа, оживляли её воспоминания. Нащупав рукой лёгкий шёлковый платок, она одним взмахом дала ему возможность на ветру расправить изгибы нежной струящейся ткани и опустила синеву платка себе на плечи, кутаясь в него от небольшой зябкости наступающих сумерек.

Красный слитный купальник, немного выцветший от продолжительных стирок, так умело подчёркивал красоту её форм, что Ягмур никак не могла заставить себя расстаться с ним. А ещё… ещё этот купальник был жгучим напоминанием — напоминанием, наполнявшим её тело волнительным ознобом. Когда‑то его большие и сильные руки подхватывали её в этом самом купальнике и, сопровождая свои движения притягательным, заражавшим детей смехом, с размаху кидали в самую гущу пенных волн, всегда оставаясь наготове поймать Ягмур в любой момент.

Как вышло так, что теперь эти руки не опускаются на её тонкую талию, не тронутую тремя беременностями, а мягкие пальцы не оставляют горящих следов на нежной коже, одним только прикосновением вызывая миллионы приятных уколов разгорающейся страсти?

Конечно, тридцатитрёхлетняя семейная жизнь с Эфе не была только сахарной и ванильной. Бывали минуты, и даже часы, и даже дни и месяцы, когда их хрупкое равновесие держалось на волоске от неминуемой гибели. Но всё же держалось.

Сначала они, как раненые звери, излечивали раны от оглушительного диагноза Огюза. Ради сына Ягмур пришлось оставить успешную карьеру политического журналиста и посвятить всю себя обучению мальчика заново ходить и говорить. Врачи давали небольшой процент на успешный исход операции, но молитвы матери Великому Пророку невозможно было победить глупым диагнозом разрастающейся опухоли. Днями и ночами, сидя у больничной кроватки сына, она раскачивалась взад и вперёд, сложив руки в воздаянии, словно в трансе, вымаливая даже мизерную надежду. И она выиграла — выиграла шанс на успешную жизнь своего голубоглазого, как его отец, мальчика. Выиграла, потому что не побоялась рискнуть, потому что материнское сердце — единственный верный советчик. Потому что они были семьёй. И их сын был обязан жить, чтобы каждый новый день своей детской наивной улыбкой встречать обеспокоенные взгляды склонившихся над ним Ягмур и Эфе, сверкая озорными искорками в больших глазах.

Потом был крах карьеры Эфе. Ввязавшись в сомнительное предприятие, он стал козлом отпущения и потерял пару лет, пока велось расследование в давящих серых каменных стенах, окружённых колючей проволокой. Она не чувствовала его жаркое большое тело, не могла, как и прежде, просыпаясь задолго до рассвета, с игривой улыбкой накручивать волоски на его груди на свои пальцы, заставляя мужчину забавно подёргивать носом, прежде чем проснуться и с трепетом отозваться на её прикосновения. Эти два года были мукой — не слышать ежедневного: «Ягмур! Где мои носки?! У меня опять один оранжевый, а другой синий!», которое произносилось близко‑близко к её длинной шее, заставляя в секунду всё её тело напрягаться от глубины телесных ощущений.

За эти пару лет Эфе сильно похудел — больше от собственной уязвлённой гордости и совершённой глупости, чем от возможного плохого содержания в местах лишения свободы. И ещё несколько лет понадобилось, прежде чем мужчина с тёмными, цвета вороного крыла, волосами смог снова ложиться с ней в постель, не отворачиваясь спиной, и, как и раньше, обхватывать своими руками её хрупкое тело, а носом смешно втягивать тёмный пушистый локон своей жены.

Тогда у них появилась Лале — их награда за годы отчуждения. В какой‑то момент Ягмур даже думала, что именно Лале удержала мужа, впавшего в глубокую, пожирающую стойкого мужчину депрессию, от шага, ведущего к точке невозврата. Её чёрные огромные глазки, которые каждое утро встречали его голубые — близко‑близко, переносица к переносице, — подействовали на него лучше любого лекарства. И в их жизнь снова вернулся прежний Эфе — бравый оловянный солдатик, которому по плечу были любые тяготы. Тот, который каждое утро неизменно забывал закрывать дверь в душ, зная, что Ягмур обязательно на секунду‑другую заглянет к нему в гости, а потом будет с яростными нотками в голосе носиться по большому дому, опаздывая доставить Эдже на первый урок в элитную частную школу, а Огюза — на уроки информатики у отдельного преподавателя.

Потом была жизнь — обычная, какая бывает у множества семей на этой планете: ежегодные отпуска впятером, аквапарки, дендрарии, Эйфелева башня, первые влюблённости детей, подростковые проблемы Эдже, которую мать излишне опекала из‑за её легкомысленности.

Первая серьёзная отдалённость наступила, когда Ягмур снова решилась выйти на работу, воспользовавшись подвернувшимся удачным случаем. Первая серьёзная ревность Эфе к одному из коллег‑журналистов. Кажется, это случилось на набережной. В тот самый час, когда город уже готовился отойти ко сну, гася свои яркие огни и заглушая нескончаемый рёв двигателей. Когда в тёмных окнах оставался лишь свет от включённого на остросюжетном боевике телевизора, а запах бугенвиллей отчётливо наполнял окружающее пространство, затмевая даже стойкий запах турецкой выпечки.

Тогда Ягмур по неосторожности решила ответить на приглашение Бора — темно‑русого мужчины с ясными синими глазами из отдела вёрстки — прогуляться за чашечкой кофе по остывающим после тяжёлого рабочего дня улицам. Они и не заметили, как за приятными разговорами вышли на пустовавшую набережную, а телефон в кармане Ягмур задумчиво боролся с единственным процентом зарядки и в конце концов проигрывал в этой битве.

Она и не заметила, как Эфе буквально из ниоткуда вынырнул к ним навстречу с таким видом, что пара чаек, сидевших на парапете, слишком испуганно вскрикнули и тут же быстро ретировались с места будущего боя. И бой действительно состоялся: её любимый герой против решительно настроенного Бора, который в конце концов оказался под натиском могучего кулака Эфе, занесённого над его повергнутым на асфальт телом.

Ей было смешно: от разлитого на мостовую кофе, растекавшегося лужей в форме меча; от опухшего носа своего благоверного, всё ещё способного думать, что такая женщина, как Ягмур, могла быть объектом чьих‑то красивых ухаживаний; от тех отчаянных объятий и страстных поцелуев прямо возле покосившейся от времени лавочки, которыми её награждал Эфе, будто боясь, что его маленькая стройная птичка Ягмур выпорхнет и взлетит высоко в небо, к опаляющим лучам карьеры.

А теперь… теперь дети выросли. И последнее, что оставалось у неё, — его жестокие, пронизывающие все её внутренности слова: «Она для меня как глоток свежего воздуха». Свежего… Будто бы Ягмур не давала ему дышать. Будто бы не она сидела рядом с ним, когда всё его тело разрывалось на части от боли после падения с мотоцикла прямо под колёса грузовика. Будто бы не она провела те ночи без сна, отыскивая адвокатов и доказательства его непричастности. Будто бы не она каждый раз напоминала ему о днях рождения родителей, детей, друзей и коллег. Не она спасла их, работая день и ночь на обеспеченную турецкую семью из Бебека, тогда, когда его пустующий взгляд отрешённо скользил от хрустальной люстры до паука в углу и обратно.

Как глоток свежего воздуха… Наверное, точно такого же, какой сейчас ловила она, вытягивая свои стройные ноги ближе к тёплому морю, стремясь насытиться его запахом и чувством нерушимой свободы.

Стихия воды, как истинный магнит, всегда притягивает ищущих успокоения. Есть даже в шторме, в ненастный день, что‑то поистине чарующее: бушующие волны притягивают взгляд, будто погружая в естественный гипноз и заглушая болевые ощущения внутри размахом природы.

Вот и Ягмур искала покоя, умиротворения, стремясь заглушить несправедливость брошенных ей слов.

— Красивое оно сегодня…

Ягмур мгновенно открыла глаза, повернулась на мужской низкий голос и внимательно прислушалась. Седовласый мужчина задумчиво смотрел вдаль на дельфинов, которые уже успели проплыть добрую милю от волнорезов. Он стоял возле её разноцветного пледа — того самого, что на протяжении многих лет лежал в её багажнике, ожидая своего часа.

— Простите? — начала она, ёрзая под внезапным порывом налетевшего ветра и поплотнее заворачиваясь в синий шёлк.

— Море сегодня особенно красивое, — заметил мужчина. — Могу присесть?

И он кивнул на свободное место на пледе, будто бы специально оставленное Ягмур для внезапного странника, ставшего ей собеседником на почти пустом галечном пляже.

Немного призадумавшись, женщина ответила кивком, слегка отодвигаясь на противоположный край покрывала, невольно скользнув взглядом по мужчине, который сейчас опускался рядом с ней. Он был высоким. В тёмных волосах уже серебрилось большое количество белых нитей. Прямой нос, словно выточенный греческим скульптором, придавал ему излишней мужественности. Тонкие губы сложились в полоску обречённости. Белое поло, поверх — тёмно‑синий пиджак и простые джинсы. Как будто он и не собирался сегодня оказаться на пляже, но волею судьбы сейчас сидел рядом с Ягмур, провожая взглядом уплывающих в ночную синеву моря дельфинов.

— Не холодно? — мужчина перевёл взгляд на неё: она всё ещё ёжилась под шёлковым любимым платком, покрытая мурашками от так скоро обрушившейся на неё прохлады.

Она лишь отрицательно мотнула головой, но мужчина уже скинул с себя синий пиджак и водрузил его прямо ей на плечи. Истинно мужской запах — стали и надёжности — окутал Ягмур в ту же минуту, когда приятное хлопковое тепло опустилось на её руки, наполняя своим присутствием.

— Тоже любите смотреть на закаты? — улыбнулась Ягмур, в ту же минуту осознавая нелепость своих слов: закат‑то давно уже свершился.

— Скорее не люблю смотреть, как скучает красивая женщина, укоряя себя за не ею совершённые ошибки.

Острый взгляд карих глаз вонзился в голубые глаза мужчины напротив. Как чётко он вдруг, всего в двух словах, описал всю её внутреннюю борьбу с самой собой. Она не считала Эфе виноватым — вот в чём была её проблема. И проблема ли? Винить другого — самое распространённое проявление слабости характера. Винить себя — нужно иметь силу духа, способного принять свои ошибки и сделать из них выводы.

— Ошибки никогда не бывают однобоки, так же как и отношения, — заметила она. — Разве бывает однозначно виноват один человек? Разве есть у кого‑то мерило большей или меньшей вины? И каковы его измерения? Один сказал что‑то невнятное, другой услышал что‑то нечленораздельное — и вот уже готов конфликт на пустом месте. Добавьте сюда разные полюса восприятия, приперчите это домашней обстановкой, чуть посолите мнением окружающих — и вот она, сложившаяся картина разрушенной жизни.

— А как же быть с изменой? Кто в этой ситуации больший мерзавец?

Мужчина глубоко вздохнул, будто затронув что‑то слишком личное, что могло стать одной болью на двоих прямо сейчас, здесь, среди накатывающего на них ветра, когда Ягмур всё сильнее укутывалась в спасительное тепло пиджака, а мужчина всё ближе придвигался к ней, стремясь встать на её защиту от разгулявшегося лихого молодца — ветра.

— Измена… — начала Ягмур. — Уязвлённое самолюбие, конечно, подскажет вам, что мерзавец — противоположная сторона. Но, в сущности, разве кто‑то обещал кому‑то любовь до гробовой доски? А если и обещал — очевидно, что лукавил. А вдруг… ну вот случилось так, что ваш партнёр встретил настоящие чувства — один на миллион шанс быть несказанно счастливым…

— А если просто из скуки?

— Из скуки… Что‑то же навеяло ему эту скуку? Не он один участвовал, когда разваливалась его семейная жизнь. Никто не обещал вечного развлечения, но и никто не запрещал подогревать то, что начиналось с любви.

— Вы — удивительная женщина. Пытаетесь оправдать даже тогда, когда вина очевидна, — тихо сказал голубоглазый мужчина.

— В народе это называется «любящая», — отшутилась Ягмур.

Рука мужчины опустилась на руку женщины, лежавшую слишком близко. Тепло его ладони почти обжигало — как обжигал бы сейчас её тот далёкий костёр из её молодости, возле которого они с мужем сидели, взявшись за руки, отчаянно одинокие среди безлюдного пляжа и скрывающих их обнажённые тела скал.

— Прости, Ягмур, — раздался его голос, нарушая весь возможный предсказуемый ход жизненных событий.

— И ты меня, Эфе…