Яганур - Фиолетовое Озеро

Глава 1 - Юрка

Жара в автобусе стояла невыносимая. Юрка осмотрел свою группу. Каковы они в походе? Емельяныч говорил – люди опытные, проверенные. Но кто их знает? Вдруг не сдюжат. Юрка ухмыльнулся и тут же устыдился улыбки. Пяток лет назад сам ещё не сильно отличался. Опыта никакого, потащился в первый поход с футляром для аккордеона. Эх и смеялись его старшие товарищи. Футляр оставили в начале маршрута, набив камнями, чтобы никто не спёр. Нехитрую поклажу раскидали по рюкзакам и всё шутили, что он-де, Юрка, нарочно такую штуку выдумал. Знамо дело – не хотел баул тащить. Юрка этой шутке смеялся пуще других. Пусть потешаются, зато в поход взяли и денег на сборы не спросили. Не от глупости Юрка с футляром пошёл. От бедности. Отца в войну убило. Матери с четырьмя было не сладить. Вот и отослала Юрку к дяде на Сахалин. Так что детство Юрка провёл в ледяном краю с удивительной природой. Мечтал о мореходке, но дядя распорядился иначе. Друг у него на Алтае комендантом машиностроительного училища служил. Училище хорошее, после него, даже в институт брали. Вот только ехать пришлось за четыре тысячи вёрст. Учился Юрка прилежно, но с деньгами было туго. Записался в турклуб. Точнее – записали. В турклубе – недобор. Хочет, мол, Юрка, в институт, значит и сам должен попотеть, поучаствовать в общественной жизни. Юрке в турклубе понравилось. И тренер замечательный, и друзья новые, как на подбор - спортсмены, не курят, от спиртного нос воротят, да и Юрку полюбили. За простоту, за доброту, за безотказность. И турист он был отличный. Много тренировался, спуску и слабины себе не давал, использовал любую возможность, чтобы отправиться с очередной группой. Урал, Саяны, Памир – везде Юрка успел побывать, а сколько ещё неизведанных троп. Поступая в институт (вот, где пригодились его спортивные успехи) Юрка для себя решил твёрдо, турклуб ни за что не бросит.

***

Юрка снова огляделся. Вместе с ними ехали дачники, геодезисты, туристы-дикари. Их выбросят у Верхней Балки, ну а там – кому в совхоз, кому в карьер, а Юрке и его группе - на шестнадцатый разъезд. Там группу встретит Мартемьян, проводник из местных, который и отведёт их к урочищу Догой Бужуг. Юрка вспомнил свой разговор с Емельянычем. Тот вызвал его к себе после занятий. Тепло поприветствовав, старик напоил Юрку настоящим, мужицким, до невозможности крепким чаем. А когда Юрка доканчивал третий стакан, подмигнул и, понизив голос, заговорщически, с хитринкой прошептал:

— Циркуляр, значитс-с, пришёл. С самогу уерху!

Юрка, вынув изо рта баранку, спросил:

— Что за циркуляр ещё такой?

Емельяныч, быстро глотнув чаю, достал из папки бледно-жёлтую бумажку и, водя пальцами, прочитал по слогам:

— В-свя-зи-с-го-су-дар…государственной…не-не…необходи…мостью …обе…обесп-ечить проф тчк инстру…инструктором группу тов тчк Маниловой тчк.

— Ну а дальше?

С лязгом поставив кружку на стол, Емельяныч сказал ворчливо:

— Много будешь знать, скоро состаришься. Приказано обеспечить инструктором, значит обеспечим. Только где их взять, инструкторо́в то? Ушли у меня все, по походам разбрелись. Что же деять?

Юрка лишь пожал плечами.

— А вот ты не жмись, не жмись, студент. Ты думу думай и дельное предложение выдвигай. Комсомолец ты али портянка?

Юрка даже подскочил.

— Конечно, комсомолец, товарищ Несте…

Емельяныч, примирительно махнув рукой, сказал:

— Ладно, садись, садись. Уж больно много вас прытких развелось. Разберёмся как-нибудь.

Улыбнувшись своей доброй, по-отечески родной улыбкой, Емельяныч ласково сказал:

— Ты отведи, Юрик, Манилову куды приказали. Ну а я тебе – полноценный поход засчитаю, да ещё и в качестве руководителя.

Юрка взбрыкнул поначалу.

— Вот ещё. Поход, тоже мне. Так себе – воскресная прогулка.

Емельяныч, сняв очки, вытер рукавом взмокшие кустистые брови, ответив:

— Ишь ты, пышный какой. Приключения ему подавай. Горы – они везде горы. Что Урал, что Алтай, что Тянь-Шань. Опасность на кажном шагу подстерегает. Ты не гляди, что по низине идёте. Догой Бужуг дурной славой давно поминается. Слыхал, что местные говорят? Мол, дева там каменная. И живёт в урочище всякая нечисть, что людей под воду утаскивает, и хороводы плясать заставляет. А ещё – обитает там чонохо – песиголовец по-нашему. Так тот вообще людей на вой заманивает и в клочья разрывает. Вот оно – место-то какое. А ты говоришь – прогулка.

Юрка не сдержался.

— Брешешь ты, Емельяныч. Какие ещё там девы да песиголовцы? Ладно, местные - басни бают, но ты то грамоте обучен?

Емельяныч расхохотался и хохотал бы до ночи, если б не предательский свист из груди. Юрка всполошился, быстро налил чаю, отпоил Емельяныча. С грустью подумал, что осталось любимому тренеру и старшему товарищу совсем недолго. Отдышавшись, Емельяныч сказал:

— Брешу, Юрка, конечно, брешу. Это я тебе, дубине, специально опилок под куфайку запустил. Видишь, как зачесался, — он посмурнел, голос стал серьёзным, — но сходить надо, потому как приказ. Скажу больше – икспидиция эта взрывчатку с собой несёт, огромной силы, чтобы бабу каменную на месте-то в клочья и разнести.

Юрка вопросительно взглянул на старика.

— Это зачем ещё? Нечто вредит кому?

Емельяныч, потянув чаю, сказал:

— Вредит Юрка, ещё как вредит. Как и церква. Стоит, люди молятся, лбы расшибают. Но бога то нет?

— Нет!

— А церква стоит. Так? А зачем ей тогдысь стоять? Зачем людям лоб расшибать, попам гусей да масло таскать?

Не нашёлся Юрка, что ответить. Раз руководство решило, значит надо. Дал согласие, не стал открещиваться. Да и по правде, куда не глянь, одни плюсы: прогуляется с умными, культурными людьми, засчитают поход. Емельяныч, он такой. Родной, ближе некуда. Человек, заменивший отца. И тренер прекрасный. Что там, тренер. Герой войны. Охотник и следопыт. Всю тайгу прошаркал. Но вот темнота тёмная, век ему учиться, а глупырём помрёт.

-2-

Юрка всё время подгонял своих подопечных. Плетутся как коровы на водопой, не торопятся, хохмят, фотографируют. Он планировал добраться до урочища за пару суток, пошли четвёртые, а до Догой Бужуга ещё километров тридцать. Со своими ребятами он дотопал бы туда ещё до темноты, но с этими – опасно. Никакой дисциплины, с привала соскребать приходится. И ленятся, и физподготовочка хромает. Вообще-то люди боевые, ходить умеют. Но очень уж беспечные. Горы таких не прощают.

— Юрий Викулович, а привал скоро?

Зоя. Гидролог. Хочет изучить озеро. Красивая. Рослая. Самостоятельная. Юрка форсил перед ней слегка. Даже разговаривал культурно, по-студенчески.

— Привал, Зоенька, ещё не скоро. Сегодня уж до урочища не дойдём. Так что привал у нас ночлегом будет.

Раиса Никитична, начальник экспедиции, подошла к пологой скале. Упёршись рукой, она схватилась за грудь. Юрка остановил марш.

— Раиса Никитична, милая. Ну, зачем же вы пошли в поход с таким сердцем?

Юрке было до слёз жаль эту женщину, отдалённо напоминающую мать. Но мать - из простых. А эта – образованная. Самая главная в отряде. Даже главнее Юрки. Отдышавшись, она сказала:

— Ничего, Юрочка. Идите, я догоню.

Юрка оглядел группу. Зоя нервно теребила толстую косу. Мартемьян, живший в этих местах с рождения, задумчиво чесал рыжую бороду. Савелий Германович, инструктор-взрывотехник смотрел хмуро, исподлобья. Уродливый шрам, утягивая правый глаз вниз, чертил багровой бороздой дублёную щёку. Он не показался Юрке ещё в турклубе. При знакомстве одарил Юрку ледяным взглядом и, посмотрев на Емельяныча, грубо, даже хамовато пробасил:

— А помладше сосунка найти не сподобились?

Емельяныч тогда хорошо его на место поставил. И Гайдара вспомнил, что в шестнадцать лет полком командовал, и Валю Котика. Перечислил Емельяныч и все заслуги Юркины. Ни одну не упустил. А Юрке, с глазу на глаз, сказал:

— Не бери в голову. Тронутый он головой. Контуженный. Да ещё и сиделец. Но служил, кровью искупил, теперь вот ходит, взрывает всё вокруг. И кто таким бомбу доверяет? Ты с ним, Юрка, не цепляйся, но ухо держи востро. Если что, жалуйся Раисе Никитичной.

Сказал и ушёл. Но Юрка запомнил. Жаловаться он ни в жизнь бы не стал. Постоять за себя умеет. А дисциплина в походе должна быть железной.

Юрка вышел вперёд, прокашлялся для солидности и сказал:

— Значица, принимаю такое решение. Дядя Мартемьян поведёт отряд дальше. С тропки не сворачиваем, на карте – лесок обозначен. Это, стало быть – место для привала. Разбивай там ночлег, дядя Мартемьян, укладывай народ. Оттуда до Догой Бужуга – с десяток вёрст, рукой подать.

Савелий Германович, выхватив копию карты у полуграмотного Мартемьяна, приблизился к Юрке и, ткнув пальцем, заворчал:

— Что ты водишь нас вокруг да около? Ради десяти километров ещё ночь комаров кормить? Дотопаем по темноте, не развалимся.

Юрка смело посмотрел на Савелия Германовича и даже как-то выпрямился.

— Я сказал «нет», товарищ Архипов. Как инстру…

Приблизив к Юрке волчьи глаза, Архипов сквозь зубы процедил:

— Слышь, ты…

Раиса Никитична подошла к Архипову, глянула на него снизу вверх, но так глянула, будто была на две головы выше.

— Прекратить пререкания. Выполнять указания инструктора! Считайте это моим приказом, Савелий Германович. Ещё одна такая выходка – вынуждена буду вернуть вас обратно.

Архипов остыл. Раиса Никитична была старше и по возрасту и по званию. Подрывник знал, что в её силах вернуть его не только домой, но и в лагерь. Знал он и то, что Раиса Никитична человек справедливый, не подлый. Отойдя от Юрки, Архипов сквозь зубы проворчал:

— Домой вернуть, говорите? А взрывать-то, кто будет?

Раиса Никитична стояла на своём.

— Справимся и без вас, — обведя команду суровым взглядом, повелительно и требовательно сказала:

— Продолжайте марш.

***

Юрка шёл не торопясь, всё время, удерживая темп, чтобы и по времени не сильно выбиться, и Раису Никитичну поберечь. Имел ли он право оставлять группу? И сам ответил себе – в этих обстоятельствах имел. Мартемьян отлично справится с задачей и приведёт отряд к месту ночёвки. Раисе Никитичне неспешная прогулка пойдёт на пользу. Сердце у неё больше не болит, идёт охотно, а Юрке полтора рюкзака на лёгком марше – одной левой. Зато и наслушался он такого, чего не вычитаешь в лучших библиотеках. Краевед-филолог, учёный, историк, партработник Раиса Никитична была кладезем самых различных историй. Она с таким жаром рассказывала о своей работе, что Юрка даже на минутку захотел бросить всё и поступить на исторический. Говорили о семье, колхозе, отгремевшей свирепой войне. Юрка объяснял, почему не женат. Мол, времени нет, на ноги нужно встать.

— Раиса Никитична, ну а у вас-то самой любовь была в жизни?

Раиса Никитична улыбнулась.

— А как же. В восьмом классе иголкой на руке колола его имя. Повезло, что тушью не залила.

Она расхохоталась. Юрка с опаской посмотрел, не закашлялась бы.

— Это от него… Марта… ваша дочка, — он густо покраснел, устыдившись своего вопроса.

Раиса Никитична не обиделась, лишь тяжело вздохнула.

— Нет, замуж я вышла за другого человека. У нас с ним детей не получилось. Мартушка – приёмная. В Берлине к мужу прибилась, да так с ним с войны и вернулась. Нет их теперь. Ни мужа, ни Мартушки. Скучаю по ним, очень.

Она остановилась возле огромного камня.

— Смотри, Юрка, настоящий балбал. Ну-ка, отметь его на карте.

Раиса Никитична, оглядев истукан со всех сторон, сделала какие-то заметки в свой блокнот и продолжила путь. Солнце постепенно стало клониться к закату, всё, что попадалось по пути, отбрасывало причудливые тени.

— Ну и край. И не захочешь, так поверишь.

Юрка в изумлении посмотрел на эту удивительную женщину. Раиса Никитична похлопала Юрку по плечу.

— В жизни много неизведанного. Для того и нужны мы, учёные, чтобы объяснить всё простым и доступным языком.

Юрка крякнул. Хотел хохотнуть, но в последний момент передумал.

— И во все эти байки про урочище Догой Бужуг тоже верите?

Раиса Никитична пожала плечами.

— Работала я тогда в Средней Азии. Люди гостеприимные, замечательные. Называли меня – Райса. Собирала традиции, обычаи, сказки и поверья обитавших там народов. И вот знаешь – диковинного много было. Легенда там ходила, про чудной пруд. Старики говорили, что всякий, кто в нём искупается, превращается в камень. И камни эти вдоль берега стоят, пруд от чужаков охраняют. А ещё говорили про ведьму одноглазую, которая там живёт и по ночам свистит и щебечет. Поехали мы проверять. И что ты думаешь? Нашли пруд. И ведьму нашли.

Юрка не удержался, выпалил:

— Врёте.

— Вот ни столько, — Раиса Никитична показала кончиком пальца сколько, — мутный пруд, размерами скорее с большую лужу, кипел и клокотал от минеральных ключей, бьющих из-под земли. В воде, насыщенной разнообразными солями, не водилось ничего живого. Вокруг стояли покрытые толстым соляным панцирем чучела животных: овцы, собаки, суслики. Обойдя пруд, мы нашли запутавшуюся в рыболовной сети тушку шакала. Сеть, придавленная камнями, не давала телу всплыть. Густой слой соли покрывал тело несчастного зверя. Знаешь, что такое минерализация?

Юрка лишь пожал плечами, промолвив:

— Да, дела.

Спохватившись, он спросил:

— Ну а ведьма-то как же?

Раиса Никитична хитро улыбнулась.

— Животные вокруг озера сразу натолкнули меня на мысль, что кто-то расставил их нарочно. Да и шакала прижать сетью догадался. Стали мы смотреть, что в округе делается, наткнулись на пещеру, воняло там нестерпимо. Всюду валялись обглоданные кости домашней скотины. А потом пожаловала и сама хозяйка пещеры. Тощая, грязная, с большущим глазом посередине лба. С рёвом бросилась на нас, в руках сжимала что-то вроде ножа. Пришлось обезвредить.

Юрка аж присвистнул.

— Неужто и вправду ведьма?

Раиса Никитична отвела взгляд.

— Тело взвалили на коня, доставили в ближайшее село, вызвали доктора. Доктор сказал, что это девушка, лет двадцати с врождённым уродством. Обычно такие умирают в детстве. Случай редкий, но отнюдь не уникальный.

Юрка даже остановился. Так ему интересно стало.

— Откуда же она такая взялась?

Раиса Никитична, прикрыла глаза, словно что-то вспоминая. Потом заговорила:

— Стали опрашивать местных, что да как. Кто-то вспомнил про чабана, это пастух по-нашему. Мол, лет двадцать назад жена родила ему уродливую дочь. Не вытерпел чабан людской молвы, жену с ребёнком увёз подальше от села, жил прям на выпасе во времянке, к людям спускался лишь за спичками и керосином. Вернулся как-то в село, накупил водки и пил без продыху пять дней. Собутыльникам поведал, что жена и дочь померли от холодов. А потом и сам сгинул, замёрзнув ночью в сугробе.

— Раиса Никитична, ну а с девушкой-то что потом стало?

Раиса Никитична не стала отвечать лишь посмурнела и замолчала. По её лицу, по гнетущей тишине, по угрюмому виду Юрка понял, что Раисе Никитичне больно вспоминать этот случай. А ещё он внезапно догадался, что значило «пришлось обезвредить».

-3-

Постепенно вновь разговорились. Раиса Никитична рассказала как искали и не нашли в пустыне Гоби гигантского электрического червя, как пытались обнаружить возле Аральского моря трёхметрового паука. Говорила и про ходячий тростник, и про двухголового верблюда размером с трёхэтажный дом, и про худых высоких женщин с медными руками, у которых со спины торчат безобразные окровавленные кости.

— Страх, он, Юрочка, вроде гири. Тянет на дно, работать мешает, парализует волю, превращая человека в раба. Суеверия губят. А советский человек, если он настоящий коммунист и вовсе не имеет права бояться. Задача наша, Юрочка, всё разузнать, мифы и легенды развеять, население от навязанных страхов избавить. А для этого – ищи любому феномену рациональное объяснение.

Юрка шмыгнул носом.

— Ладно, про каменных животных я понял. А то, что песиголовцы в урочище обитают, это как объяснить?

Раиса Никитична улыбнулась. Порылась в своей записной книжке, нашла страницу, где была вклеена небольшая фотография. Показала Юрке. Он поморщился.

— Фу, жуть какая.

— Ну и кто это по-твоему? Оборотень? Песиголовец?

Юрка пожал плечами, — Подделка что ли? — Раиса Никитична с улыбкой помотала головой.

— Во время войны этот мерзавец служил полицаем у фашистов. Когда война закончилась – сбежал в горы и десять лет скрывался. Оброс как як, носил одежду из шкур убитых горных козлов, одичал и потерял человеческий облик. Когда совсем невмоготу стало, спустился к людям. Там его ждал суровый, но вполне заслуженный самосуд. Хорошо фотографию сделать успели. Вот тебе и оборотень.

— Ну а домовые? — Юрка вспомнил, как мать пугала домовым, чтобы не шастал ночью «до ветру».

— Разные версии бытуют. В старину принести в подоле считалось позором. Вот и заставляли родные избавляться от не родившегося плода любыми способами. Последыша хоронить на кладбищах запрещали. И отпевать тоже. Безутешные матери шли на всякие ухищрения. Устраивали им в погребе или сарае нечто вроде закутка, пеленали в одежду, клали в ручку погремушку. Ну а тем, кто находил склепик, рассказывали всяческие небылицы.

Юрка почесал затылок. Он уже не знал чему верить, а чему нет. На его глазах Раиса Никитична разносила в прах все небылицы и страхи. Юрка считал её настоящей кудесницей, способной объяснить что угодно. Тем временем Раиса Никитична продолжала рассказывать:

— А кто-то винит сурков. Раньше на просторах нашей родины водились небывалые сурки, огромные, как собака, но проворные и до невозможности любопытные. Вот и представь – такой ночью в избу прокрадётся, на задние лапки встанет, да ещё и засвистит.

— Неужели никто не догадывался?

Раиса Никитична вновь улыбнулась.

— Догадывались. Да только кто признается, что сурка испугался и всех домочадцев диким криком перебудил. Страх-то он такой, одному стыдно, а за компанию – даже весело.

Идти оставалось совсем недолго. Раиса Никитична вдруг помрачнела. Юрка предложил отдохнуть, но она отказалась.

— Слышишь звон, Юрка? Колокольчики вроде?

Юрка прислушался, но ничего не услышал.

— Да нет, тихо, кажись.

Он сам внезапно услышал звук странных колокольчиков, похожий то ли на звон, то ли на трещотку, а то и вовсе на высокий, протяжный плач. Почти стемнело, но до лагеря было рукой подать.

— Знаешь, Юр. А ведь и диковинного было много, необъяснимого. Если уж нам, учёным с высшим образованием сложно разобраться что к чему, то тёмным людям и подавно.

Юрка ускорил шаг. А потом внезапно остановился и спросил Раису Никитичну.

— Ну, взорвёте вы каменную деву и что? Люди в страсти верить перестанут?

Раиса Никитична отпив воды из фляги, ответила:

— Взорвать это полдела. Взорвать – это лишить тёмный люд идола, объекта поклонения. А вот написать хорошую статью или даже книгу, а потом ещё и объяснить что все эти выдумки – суеверие и опасное мракобесие - вот она, главная задача.

Юрка не хотел так просто сдаваться.

— Ну, пусть бы себе и верили, чего их трогать? Не ходят они туда, места тёмные, неизведанные.

Раиса Никитична улыбнулась.

— Так ведь, Юрочка, в этом всё и дело. Сходить, показать народу, что бояться нечего. Развеять миф. Освободить народный ум от предрассудков. И разъяснить, непременно разъяснить.

Но Юрка так и остался при своём мнении. Зачем церкву ломать? Зачем взрывать каменную бабу? Стояли бы себе да стояли. История, как-никак.

Когда добрались до лагеря, никто ещё не спал. Зоя читала, пристроив на шесте палатки тусклый электрический фонарик. Мартемьян, накормив их сухарницей, сказал:

— Влагу нос тянет. Влаги больно много. Дождь сильный ночью будет, Юрий Викулович. Я палатки подкопал, да маловато. Пойду ещё подсыплю.

Савелий Германович рубил дрова, пламя костра освещало елань, топливо берегли, жгли только для согрева. Завёрнутые в непромокаемый брезент ящички со взрывчаткой предусмотрительно разместили подальше от огня. Кромешная темень опустилась на елань, все разбрелись по палаткам и заснули крепким сном.

Глава 2 – Догой Бужуг

Юрку разбудили громкие голоса. Архипов яростно спорил с Раисой Никитичной. Отодвинув полог, Юрка увидел сидящую у костра учёную и Архипова, трясущего руками у её лица. Заметив Юрку, он быстрым шагом пошёл к нему, сжимая кулаки. Раиса Никитична, вскочив со стула, крикнула требовательным, не терпящим возражений голосом:

— Архипов, ты свои шутки брось. Выпил что ли? Спирта вроде не брали.

Раздался выстрел. Мартемьян, разрядив в воздух двустволку, заслонил от Архипова Юрку. Погрозив заскорузлым кулаком с татуировкой в виде синей чайки, Мартемьян строго сказал:

— Угомонись, безконвойный. Нету тут ничьей вины. Бес нас плутать заставляет.

Юрка в недоумении огляделся вокруг. Уже почти рассвело, вверх по склону на широком покатом холме возвышалась каменная баба. Склон уходил вниз, где ужатое усыпанным галькой берегом, лениво ворочало свои тяжёлые воды фиолетовое озеро Яганур.

Юрка набросился на Мартемьяна.

— Ты куда всех завёл, чудик? Тебе велено было топать до леса, как мы оказались?..

Юрка не договорил. Вчера и он, и Мартемьян шли по одной карте. И река была справа, и лес стоял густой, и поляна. А теперь – они высоко в горах, дышать зябко и каменная баба одиноко возвышается на холме. За завтраком как-то немного успокоились. Перекусили, обсохли от утренней росы, накинули тёплые вещи. Июль, а тут, в урочище было по-зимнему холодно. Юрка возился с картой. Как он мог так оплошать? Когда они проскочили лес? Ведь был он, лес этот. Савелий там рубил дрова…странно. Он уставился на Мартемьяна. Старик, наверное, впервые за долгую жизнь, казался растерянным.

— Не был я тут, ни разу. Люди дурное говорят. Гнилое это место, Юрец. Гиблое, убираться надо.

Глотнув из жестяной кружки чаю, Юрка и сам подумал, что на таком холоде без подготовки его новые товарищи долго не выдюжат. Попросив внимания, он приказал все дела завершить до темноты, а завтра – чуть свет, спускаться вниз.

Урочище было неприветливым, тревожным и каким-то мёртвым. Не сновали животные, не пели птицы, даже комаров, вечных обидчиков туристов не было слышно. Гнетущая тишина, сырой холод, клочки тумана. Жухлая, покрытая инеем трава, ледяные камни, проплешины. Зоя разматывала какой-то канат, оказавшийся лотом.

— Юрий, как вы думаете, у берега есть лодка?

Оглядев берег в бинокль, он отрицательно покачал головой.

— Мне кажется, что народ сюда вообще не захаживает. Охоты нет, грибы да ягоды не растут. Чего тут делать? Разве, что бабе каменной молится, — он посмотрел в сторону истукана, к которому уже направились Архипов и Раиса Никитична, — идите, Зоенька, исследуйте своё озеро. Да поживее. А хотите – схожу с вами?

Они спустились вниз. Столетние ели на другом берегу отражались в озёрной глади, от чего вода приобретала неестественный фиолетовый оттенок. Вода была густой и какой-то тягучей. Справа берег возвышался небольшим уступом. В другой раз Юрка, несмотря на холод, непременно бы сиганул с уступа в воду. Но не здесь. И не потому, что пар шёл изо рта. Озеро казалось неласковым, таким неприветливым, что даже на берегу стоять было тоскливо. Он почувствовал противный холод ниже пояса, редкое, неприятное, забытое с детства чувство. Чтобы развеяться, Юрка, хрустя галькой, попрыгал на месте. Потянул носом воздух, как это давеча делал Мартемьян. Небо, запруженное тучами, вот-вот должно было разродиться ливнем. Зоя принялась за работу. Юрка уселся на небольшую колоду. Он любовался этой сноровистой, вежливой девушкой. Красивая, сильная, добрая. Не то, что финтифлюшки с города. Таких, как он, туристов обходят стороной. Им франтов подавай, пижонов.

— Юрий, помогите, лот зацепился за корягу.

Вдвоём они потащили отяжелевший канат. Корягу прибило к берегу.

— Зоя, я буду держать, а вы попробуйте распутать.

Зоя, почувствовав, как затрещали Юркины мускулы, бросилась опрометью к коряге и, схватив её за сук, потащила на себя. Сук оторвался, Зоя забавно хлопнулась на гальку, а потом закричала так, что Юрка выпустил канат.

Зоя сжимала самую настоящую человеческую руку. С оголёнными костяшками пальцев и остатками гнилой, словно резиновой кожи. Там, где рука отделилась от тела, крови не наблюдалось, лишь бурое мясо торчало безобразными ошмётками. Бросились за остальными. Юрка с Мартемьяном вытащили тело из воды. Лот зацепился за ногу, верёвка крепко обвила остроносый сапог. Раиса Никитична, стараясь скрыть растерянность, заговорила первой:

— Обувь пятнадцатого века.

Перед ними лежало не тело, мумия. Ледяное, белесое лицо тёмные волосы, на трупе сохранилась длиннополая узкая шуба, кожаные штаны и пояс с узорчатой, почерневшей от времени и воды пряжкой. Раиса Никитична, внимательно рассмотрев одежду, сказала:

— Подросток. Лет тринадцати. Охотник. Скорее всего - из местных, точнее из бывших местных.

Зоя, закрывая ладонью рот, едва слышно промолвила:

— Столько пролежал и не изменился?

Мартемьян задумчиво чесал бороду. Видать, он тоже смутно верил в то, что тело, пробывшее в воде столько лет, не тронулось тленом. Раиса Никитична что-то объясняла, приводила примеры.

— Здесь очень холодная вода, судя по всему нет рыбы и прочей живности, которая могла бы обглодать останки. Вот тело и сохранилось. Полагаю, какое-то время озеро было покрыто толстым слоем льда.

— Жмура нам только не хватало, — Архипов, схватив канат, потащил тело к краю уступа. Взобравшись на кручу, Савелий Германович глянул вниз и отпрянул, уткнув нос в рукав штормовки. Ногой он стал подталкивать тело к обрыву. Раиса Никитична бросилась к нему.

— Стойте, это историческая ценность. Погодите, сделаем фотографии, опишем предметы гардероба, ну а потом… похороним, наверное.

— Всех не перехороните, вон их сколько, а я взрываю статую и валю отсюда.

Приблизившись к краю кручи, Раиса Васильевна осторожно заглянула в тёмную воду и невольно вскрикнула. Все мигом взбежали на уступ. В фиолетовой прозрачной воде на самом дне колыхались, словно пламя свечи тела мужчин, женщин, детей. Увязнув лапами в иле покоились трупы и скелеты различных животных.

Раиса Никитична, проговаривала мысли вслух.

— Странно… зачем? Они же никогда так не хоронили… культ…?..

Её никто не слушал. Все, даже Юрка, предпочли убраться от берега подальше.

Обедать после увиденного никому не хотелось. Настроение было гнетущим. Несмотря на возражения Раисы Никитичной, приняли решение уходить сегодня же. Юрка собирался спустить группу засветло к лесу, там же и переночевать, а после ночёвки отправиться в обратный путь. Каменную бабу следовало взорвать немедленно. Юрка велел Мартьемяну спуститься ко входу в ущелье. Урочище безлюдно, но мало ли что. Местные жители, пастухи, туристы – не дай бог кому-нибудь взбредёт в голову заявиться именно сегодня. Взрывные работы как-никак. Архипов готовил динамит. Зоя тихо спорила с Раисой Никитичной.

— Не пойду я туда, Раиса Никитична. С детства покойников боюсь.

Учёная пыталась уговорить гидролога.

— Зоенька, но как же вы вернётесь без результатов? Ведь мы не знаем ни точной глубины, ни солёности, ни биологии. И как быть с пигментацией воды? А химический состав? Хотите я с вами Юрку отправлю. Или подождите, взорвём статую – вместе сходим, я вас как маленькую за руку держать буду.

Зоя вспыхнула. Вздёрнув прехорошенький носик, она гордо зашагала к воде с ящичком-лабораторией.

Раиса Никитична исписывала страницу за страницей, делая какие-то заметки. Она израсходовала четыре катушки фотоплёнки, стараясь запечатлеть этот свирепый край. Все чувствовали себя не выспавшимися, уставшими, разбитыми. Юрка подошёл к Архипову и осторожно спросил:

—Савелий Германович, как там у нас со взрывом? Нужно убраться до дождя. Туча с востока меня беспокоит.

Громыхнув ящиком, Архипов отряхнул руки.

— Какой ещё восток?! На компас посмотри, чудила.

Юрка показал ему компас. Архипов пощёлкал пальцем по своему. Стрелка, сделав два круга, показала совсем в другую сторону. Сняв компас с жилистого запястья Архипов, что есть мочи, ударил его о камень.

—Терпеть не могу, когда врут, —взвалив ящик на плечо, он направился к каменной бабе.

Всё было готово к взрыву. Юрка ещё раз осмотрел окрестности в бинокль. Не дай бог взрыв вызовет камнепад или озеро тронется. Горы не любят шум. Гнетущее предчувствие чего-то недоброго не покидало его. Савелий Германович проверял на клочке бумаги свои расчёты. Юрка был уверен, что всё просто - заложил и бахай. А тут целая наука оказалась. Раиса Никитична сказала, что взрыв повалит бабу в нужную им сторону, а именно – к валежнику.

— Ты, Савелий Германович, поменьше с динамитом-то старайся. Люди тут не водятся, нет следов костров, навоза домашних животных, мусора, а главное – охоты или плодородных земель. Насчёт геологии и полезных ископаемых – не знаю, но то, что сюда не ходят – это однозначно. Статую свалить нужно, приказ есть приказ. Но тут уж под мою ответственность. Не кроши на куски, я её вблизи рассмотреть хочу.

Ничего не ответив, Архипов принялся разматывать катушку.

***

Они спрятались за огромным валуном высотой с избу. Для Мартемьяна и Зои навтыкали красных флажков – не подходи, опасно. Прицепив к катушке шнур, Архипов начал что есть силы крутить ручку. Раиса Никитична и Юрка по его приказу открыли рты, плотно зажав уши ладонями. Савелий Германович замкнул рубильник. Ничего. Свирепо посмотрев на своих спутников, Архипов снова раскрутил катушку. Ещё одно замыкание – и ничего.

— Что за чёрт? Обрыв?

Отсоединив катушку, он пошёл к бабе, ощупывая шнур длинными ловкими пальцами. Раиса Никитична прижавшись к камню спиной, сказала:

— Знаешь Юрка, такое место по-научному аномалией называется. Мы находили похожие и раньше. Залежи магнитных колчеданов в некоторых местах создают радиолокационные помехи…

Заметив, что Юрка не понимает половину слов, она попыталась объяснить доступнее.

— В таких местах приборы выходят из строя, а люди жалуются на головную боль и тошноту. Случается, бредят, видят всякие странности. Работать не хочется, жить не хочется. Такие мысли в голову лезут, кошмар. И птицы с ума сходят - всё вокруг усыпано их тушками. Несчастные, сбившиеся с курса, попав в аномалию, они стремятся скорее выбраться назад. Но сил не хватает, рухнув с высоты, изломанные, раненые, они бьются, скребут когтями, тащатся к невидимой границе, за которой жизнь. Я это сама видела. То ещё зрелище.

— Зачем же ходить в такие места?

— Эх Юра, Юра, много ты понимаешь. Стране нужна руда, минералы, золото, марганец, ртуть и олово. Природа задорого расстаётся со своими богатствами. Не любит она, родимая, когда кто-то покушается на её недра.

— Думаете из-за этой, ано…аномалии мы уснули в лесу, в десяти километрах от урочища, а просну…

Договорить он не успел, взрыв огромной силы заставил всё вокруг замолчать. Небывалая, гнетущая тишина опустилась на ущелье. Раиса Никитична смотрела на Юрку, а тот, с удивлением трогал ухо, из которого сочилась кровь. Они что-то говорили друг другу, но не слышали. Пронзительный свист, а после - тяжёлый гул дали понять, что слух вернулся. В воздухе пахло серой, порохом, чем-то горелым. Они выбрались из укрытия. Баба валялась поперёк бледной прогалины у валежника. На холме остался лишь огрызок каменного основания. Они услышали стон. Савелий Германович, истекая кровью, лежал метрах в пятидесяти от статуи. Бросившись к взрывотехнику, Юрка понимал – произошло непоправимое. В походе ранен человек.

Архипов почти не стонал, с удивлением разглядывал культю, оставшуюся от левой руки. Хриплым голосом сказал подоспевшим товарищам:

— Вот … осколком посекло…Юрка, ты что ли катушку замкнул?

Сказано это было таким наивным, по-детски беззлобным тоном, что у Юрки слёзы на глаза навернулись. Он начал горячо убеждать Архипова, что никто ничего не замыкал. Раиса Никитична, отпихнув Юрку, перетянула культю ремнём. Сбегав к палаткам, она вернулась к Архипову с аптечкой. Обработала и туго перевязала рану бинтом. Делала всё виртуозно и споро.

— Не бойся, Саввушка. Всё хорошо будет. Я во время гражданской санитаркой была. Много чего умею.

Вытащив стеклянный шприц, ловко прикрутила к нему толстую блестящую иглу и, набрав из ампулы лекарства, впрыснула чуть выше раны. Сделав ещё пару уколов, она заставила Савелия Германовича выпить какого-то порошка и повернулась к Юрке:

— В палатку бы его, — ласково посмотрев на Архипова, сказала:

— Савелий. Не переживай, больше нигде не побило? — Она тщательно проверила под штормовкой, ощупала ноги, не стесняясь условностями, залезла в брюки. По счастью ран не было. Савелий Германович не спал, но шептал что-то, смотря в небо. Юрка оттащил Архипова к палаткам на куске брезента. Раненому требовался полный покой. Юрка решил разместить Архипова в своей палатке. Она удобнее. А Юрка переночует с Мартемьяном, где его, кстати, черти носят? Раиса Никитична возилась у каменной бабы. Юрке стало любопытно поглазеть на идолище, наводящее страх на население. Поверженная взрывом статуя не казалась высокой как прежде, но всё равно выглядела внушительно. Длиной не менее пяти метров, с грубым, свирепым лицом. Узкие каменные груди свисали до самого живота. Пышные, колесом, бёдра были неестественно широки́. Ниже пояса зияло глубокое отверстие. Раиса Никитична, словно разгадав удивление Юрки, объяснила эту натуралистку стремлением общества к плодородию и размножению.

—Знаешь, Юрочка, меня не это удивляет. Посмотри на голову – длиннющие, лохматые волосы… тонкая работа, словно высекал другой скульптор.

Юрка смотрел, кивал, но по большому счёту не видел никакой разницы. Раиса Никитична обошла вокруг статуи. Подперев кулаком подбородок, задумчиво промолвила:

— В то время никто не ходил с непокрытыми головами, а тут – голая, да ещё и растрёпанная.

Юрка пожал плечами. Злющие косые глаза смотрели куда-то вниз. Носа не было, может быть ветер и дожди сточили его за века. Редкие квадратные зубы во рту, напоминавшем букву «О» поросли мхом. На щеках были какие-то выщерблины. Юрка предположил, что древний скульптор изобразил оспу, но Раиса Никитична сказала, что это слёзы.

—Посмотри сюда, Юра.

Там, где шея переходила в грудь, у статуи были вырезаны какие-то чёрточки, лесенки, кружочки с точками. Раиса Никитична прочитала:

—Ойлжбойохын – «плакальщица». Похоже на орхоно-енисейскую письменность, но язык другой. Как-будто древнетюркскими буквами записали… — не докончив фразы, она достала небольшую лупу и стала разглядывать письмена. Юрка с уважением посмотрел на учёную.

— Что это за язык, Раиса Никитична?

— Похоже на турулхгал, язык древнего народа, обитавшего в этих местах. Джунгары, монголы, коренные обитатели Сибири уничтожили их полностью уже к началу восемнадцатого века. Мы мало что знаем об этом народе. Некоторые учёные вообще сомневаются в его существовании. Потомки скифов, берегущие золото богов, они совершали кровавые жертвоприношения, проводили жестокие даже по тем временам обряды. Своих не трогали, но с пленными не церемонились. Были настолько свирепыми, что младенцев варили в огромных медных котлах.

— Мальчик из озера, не их ли племени?

Раиса Никитична утвердительно кивнула.

— Очень похоже. Его одежда, орнамент, ожерелье вокруг шеи, всё указывает на это.

Юрка подошёл к месту взрыва - не разбросало ли динамит. Динамита он не нашёл, но взрывом обнажило какую-то деревянную конструкцию. Одно из брёвен треснуло. Заглянув внутрь, Юрка понял, что стоит на крыше какого-то сруба, уходящего в холм. Сообщив о находке Раисе Никитичне, он побежал за лопатой, топором и верёвкой. Когда вернулся, учёная, стоя на коленях, разглядывала сквозь отверстие внутреннюю камеру.

— Юрка, сгоняй за фотоаппаратом. Это же удивительная находка, уму непостижимо…

Юрка, притащив небольшой ФЭД[1], начал копать, стараясь добраться до входа. С помощью топора они прорубили в стене небольшое отверстие. Протиснувшись с трудом, оказались в узком, обшитом стволами вековых елей коридоре. Коридор заканчивался входом в камеру размером с комнату. Здесь, судя по всему, брёвна облепили глиной. Стены украшали какие-то рисунки, мазки, письмена. Стена напротив входа была закопчена. На угольно-чёрной поверхности белой краской был изображён медведь с гигантскими крыльями. Вокруг медведя валялась дюжина человечков, слишком маленьких по сравнению со свирепым хищником. Медведь злобно драл живот одной из жертв. Художник живописно изобразил окровавленную пасть. В центре камеры на каменном постаменте возвышалась огромная плоская чаша диаметром в два метра. Посветив на неё, Юрка словно лошадь, стал хватать ртом воздух. Его вырвало. Раиса Никитична, зажав ладонью губы, едва сдержалась.

Отдышавшись, Юрка закричал:

— Вы видели? Видели?!

Раиса Никитична пожала плечами.

— Всё объяснимо с точки зрения науки. Всё объяснимо… — судя по голосу, она сама с трудом верила в сказанное. Да и какое объяснение могла дать наука подносу, заполненному небольшими, судя по всему – детскими черепами. Покрытые известью трупики младенцев, останки детёнышей животных, дохлые птенцы. У основания постамента покоилось тельце мамонтёнка, обтянутого полуистлевшей, покрытой паршой и гнилью кожей. Раиса Никитична что-то искала в своих записях. Она всё время повторяла одно и то же слово, похожее на тарабарщину или заклинание.

— Товоод овгурх санг. Товоод овгурх санг. Они, они… блаженствовали? Они… небытие? Они… Поняла! — учёная ткнула пальцем в блокнот, — Но -санг? Как же странно, — она в недоумении посмотрела на Юрку, словно ждала ответа от него.

— Понимаешь, Юрка, тут, — она указала на край чаши, — написано «Товоод овгурх санг». Полная нелепица.

— Что это значит?

— Когда местные жители хоронили своих покойников, то всегда писали «Товоод овгурх хоорт», что значит «Спасайся вечным упокоением». Слово «хоорт» имеет множество значений. От просительного «упокойся» или «спрячься» до требовательного «убирайся прочь». Это слово – печать. Им как бы закрывали мертвецу дорогу в мир живых. Но «санг» - имеет совсем другой, я бы даже сказала, противоположный смысл. «Санг» значит «вернись назад». Это слово писали на берестяной коре, подкладывая больным в постель, зашивая охотникам и воинам в одежду, умоляя вернуться живыми и здоровыми. Писать это слово в могиле или даже на жертвеннике – неслыханное богохульство.

Юрка пожал плечами, он ничего в этом не понимал, зато хорошо понимал, что сегодня им не уйти. Архипов ранен, Мартемьян так и не вернулся, Зоя до сих пор возится у озера. Юрка вновь услышал звон колокольчиков, но сегодня и без них было столько странностей, что сейчас Юрке они казались мелодичной, даже приятной музыкой.

-4-

Мартемьяна нигде не было. Юрка спустился ко входу в урочище, поглядел у озера, прогулялся вверх по склону. Куда запропастился старик? Может, дёрнул домой? Да нет, дед он конечно ворчливый, но не трус и товарищей в беде не бросит. Что-то случилось с часами. У Раисы Никитичны они показывали четверть восьмого. У Зойки – без двадцати пять. Юркины часы вообще остановились на половине третьего. Длинный, сумасшедший день. По усталости, по проделанной работе, по случившимся сегодня происшествиям Юрка делал вывод, что уже давно должна была наступить ночь. В ущелье было пасмурно, но светло. Туча не уходила, но и дождём не разрешалась. Юрка осмотрел пологие сопки, крутые острозубые скалы, поднялся на высокий холм, откуда урочище было видно как на ладони. Всё вокруг утопало в густом белёсом тумане. Быстро идти в таком – опасно. Легко можно сорваться с кручи.

Озеро упиралось в отвесный берег, наверху которого синел еловый лес. Тяжёлые, могучие деревья, появившиеся тут тысячи лет назад. Может быть Мартемьян в лесу? Как бы туда добраться? Юрка спустился вниз. У озера обнаружил Зойкин ящичек. Где же она сама? Может «до ветру» отошла? Вернётся. Не хватало ещё и Зойку искать. Сделав огромный крюк, Юрка обошёл озеро по едва заметной тропинке с правой стороны и нырнул в ароматную синеву хвои.

В лесу было темно. Подошвы утопали в ковре из жёлтых и серых иголок. Коричневые шишки валялись тут и там. Юрка поднял одну, шишка была липкой от смолы. Лес заканчивался огромной пропастью. Другого края не было видно из-за тумана. Приложив ладони к губам Юрка, что есть мочи прокричал:

— Мартемья-я-я-ян! Мартем-я-яя-ян!

За его спиной послышался треск, он резко обернулся. Что-то, шелестя пушистыми ветками, шмыгнуло в чащу. Юрка бежал, не разбирая дороги. Ну не будет же Мартемьян играть с ним в такую глупую игру. Может, спугнул какое животное? Он пробежал ещё немного, странное чувство, словно чья-то невидимая рука с силой сжала его внутренности, заставило Юрку остановиться. И не напрасно. Он стоял на краю обрыва. Камни из-под ног полетели в ледяную воду. Юрка с опаской стал отступать назад. Как это получилось, что он чуть не угодил в озеро? Нужно быть осторожней. Юрка удалялся от обрыва, заметить который помешали густые еловые лапы. Упёршись спиной во что-то острое, он чуть не заорал со страху. Редкий частокол окружал рыжую, безжизненную поляну, на которой ничего не росло. На некоторых кольях были насажены пожелтевшие человеческие черепа, кое-где вместе с черепом сохранились рёбра, ключицы с болтающимися непонятно на чём костяшками рук, а то и целые скелеты. На обгоревшем колу сохранился коричневый череп. На макушке остался пергаментный скальп, с которого свисала длинная, поредевшая от непогоды и времени коса. В косу были вплетены бурые грязные ленты, снизу болталось какое-то ожерелье в виде ежа. Неподалёку от поляны росла огромная ель, к которой ржавыми, толщиною в палец гвоздями был приколочен гигантский лосиный рог. На роге болтались маленькие, словно игрушечные, черепочки, которые постукивали как погремушки от резких порывов ветра. То ли тушью, то ли чёрной краской на роге были выведены письмена, похожие на те, что обнаружились на статуе и в срубе. Юрка захотел поскорее покинуть это мрачное место, но, вспомнив о Раисе Никитичной, заставил себя разыскать в кармане ковбойки клочок бумаги и, слюнявя карандаш, зарисовал таинственные символы. На обратном пути он надеялся, что Мартемьян уже вернулся, кипятит любимый чайник и успокоит его очередной байкой о том, что бояться нечего, обитали тут, мол, люди. Жили, да умерли давно.

Мартемьяна не было. И Зойки тоже. Раисе Никитичной было не до них. Савелию Германовичу сделалось совсем худо. Его бросало в жар, в беспамятстве Архипов срывал окровавленные повязки. Перед тем, как снова отправиться на поиски, Юрка, валившийся с ног от усталости, налил себе кружку чая. Хлебая горячее крепкое варево, он поведал Раисе Никитичне о находке в лесу над озером.

— Покажи мне эти записи.

Жадно грызя мятный пряник, Юрка протянул ей исписанный листок.

— Хм… странно, здесь всего одно слово – «Шийтгэгдсэн» – «Наказаны». Иди, Юрка, за нашими. На душе неспокойно.

[1] ФЭД - советский дальномерный малоформатный фотоаппарат

Глава 3 - Здесь покоится зло

Раиса Никитична бежала так быстро, что несколько раз упала. Юрка больше не кричал, всё его внимание было приковано к Зое. Полностью обнажённая с распущенными волосами она стояла на скользком камне в семи метрах от берега и улыбалась. Вдоль берега была разбросана её одежда. Дрожащим, срывающимся в сип, голосом, Раиса Никитична позвала её:

— Зоенька, голубушка. Чего это ты удумала? Ступай к нам. Зоюшка…

Добрых полчаса они упрашивали Зою вернуться на берег. Зоя смеялась, плакала, говорила какие-то глупости, и топала, словно капризный ребёнок, если Юрка пытался подойти ближе. Юрка начал стаскивать обувь. Зоя пронзительно закричала:

— А-а-а-а! Не пойду! Не пойду! — она зашлёпала босыми ногами по чёрному, покрытому влажным мхом, камню. Раиса Никитична схватила Юрку за штанину.

— Не смей. Поскользнётся. Так ты её только напугаешь.

Зойка, казалось, совсем не замечала колючего холода. Она не ёжилась, не стучала зубами, а лишь хитро улыбалась. Пронзительно закричав, стала показывать Юрке разные непотребства. Юрка закрыл лицо руками, Раиса Никитична, стараясь не повышать тона, говорила спокойно, но строго:

— Зоенька, не делай так. Ну как же тебе не совестно? Ты ведь комсомолка.

Зоя, кажется, послушалась. Она рассматривала свои пальцы, склонив голову на бок. А потом заговорила:

— Она позвала меня. Сказала, что покажет братика. У меня братик от голода в войну помер. А она обещала показать. Я и пошла.

Больше всего Юрка испугался взгляда Раисы Никитичной. До этого момента она ещё держала себя в руках, но когда Зоя понесла околесицу, глаза стали огромными и круглыми. Юрка понял, Раиса Никитична сама не знает, как поступить.

— Она даже красивая. Только уж очень страшная. Я немного боялась, а потом она сказала не бояться. У неё два длинных пальца, она обвила мою руку и потащила к озеру. Я говорила, что не хочу, но она не послушала.

Раиса Никитична, из глаз которой потекли слёзы, спросила, всхлипывая:

— Кто, Зоенька?

Но Зоя не ответила, её начало трясти, она разревелась. Чтобы успокоить, Юрка крикнул:

— Братишку-то показала?

Зоя, вскинув на него свои огромные зелёные глаза, ответила:

— Ты тоже её видишь? А его? — она показала на место подле себя. — Его ты видишь? Хороший у меня братик? И как нарочно – тоже Юркой звали. Он умер немного, тельце вот испортилось от земли и времени.

У Юрки от сказанного на голове зашевелились волосы. Зоя гладила воздух слева от себя, смотрела, опустившись на корточки, целовала, а потом и вовсе обняла пустое место.

— Она сошла с ума, — Раиса Никитична медленно приблизила руку ко рту, — Зоенька сошла с ума. Юрка, снимай сапоги. Я буду отвлекать.

Юрка, стащив обувь, размотал левую портянку. Когда возился с правой, Зоя уставила на него свой пальчик.

— Это что он делает? Что делает? Разденься, миленький, очень тебя прошу. Я тебе рожу птенчика.

Юрка бросил вопросительный взгляд на Раису Никитичну, она незаметно кивнула, мол, продолжай. Сама же принялась отвлекать Зою. Как ни в чём не бывало, спросила:

— Зоенька, а вот ты говорила, что тебя кто-то позвал. Кто она? Как выглядит?

Зоя в недоумении посмотрела на учёную, а потом указала пальцем куда-то между Юркой и Раисой Никитичной.

— Так вон же она.

Юрка в тот момент почувствовал отвратительный запах тухлой плесени, что доносится из гнилых влажных колод. К этому запаху примешался сладковатый смрад прогорклой ворвани – вонючего тюленьего жира, запомнившегося с Сахалина. Юрка и Раиса Никитична невольно обернулись. Что-то бесформенное, влажное, рыхлое, цвета рыбьего брюха метнулось к берегу, а потом, громко плеснув, скрылось в воде.

Раиса Никитична с расширенными от ужаса глазами, отступая от озера, причитала:

— Кто это был? Кто это был?!

Юрку трясло. Он почти ничего не разглядел. Лишь узкое тело, маленькую головку без лица и длинные, гибкие словно плети руки.

Зоя, прижав ладонь к бровям, следила за чем-то в спокойной глади. Повернувшись к ним спиной, злобно закричала.

— Эй, отдай! Отдай его, ты обещала. А ну отдай. Лярва!

У камня что-то тихо плеснуло, Зойка бросилась в воду. Юрка рванул было на помощь, но Раиса Никитична, крепко вцепившись в руку, удержала его.

— Она уже не вернётся, Юрка. Никогда не вернётся.

Раиса Никитична рыдала и гладила Юрку по руке, а он всё рвался и наконец, понёсся вперёд. В три гребка добрался до камня, обогнул его, нырнул вниз, но ничего не увидел. Снова нырнул – и опять пустота. Судорогой свело ногу, с трудом вытащив перочинный нож, он тут же вонзил его в икру, отпустило. Юрка выбрался на камень. Раиса Никитична стояла, обхватив себя руками, в этот момент она мало чем отличалась от Зойки. Её трясло, изо рта доносился тяжёлый низкий плач. Когда вода успокоилась, Юрка с осторожностью посмотрел вниз. Там, на дне, среди мертвецов, увидел он голую Зою. Её ступни застряли в жирном иле. Тело колыхалось, словно неровное пламя свечи. Растрёпанные волосы образовали вокруг головы безобразный безжизненный цветок. Юные, но уже пышные груди медленно поднимались, казалось, Зоя дышит. Течение слегка сдвигало её тело, словно пыталось развернуть. Зоина рука задела костлявую кисть высокого скелета. Юрка отпрянул назад, испугавшись, что сам мог очутиться в этом дьявольском хороводе.

Одежду сушили возле палатки. Раиса Никитична уже успокоилась. Но теперь к поясу этой храброй женщины была прицеплена кобура с наганом.

— Юра. Юрий! Послушай меня. Послушай. Не смей ни в коем случае винить себя. Всё объяснимо. Из-под воды идут какие-то газы. Ты видел их действие на Зое. Она сошла с ума. Мы сами чуть не сошли с ума. Признаюсь, когда Зоя ткнула пальцем мне за спину, то я на полном серьёзе увидела…

Юрка поднял изумлённые глаза на учёную.

— Но я тоже видел. Это похоже на…

Раиса Никитична подскочила к Юрке и, заткнув ему рот ладонью, строго сказала:

— Так! Ни слова больше. Отставить панику! Обычная галлюцинация. Мы надышались газом. Сюда придут войска и проведут химическую разведку. А потом вернёмся и мы, поднимем Зоеньку из водоёма и… похороним на самом высоком холме, она заслужила. Юра! Юра-а. Я тебе говорю.

Юрка нахохлился как воробей. В это проклятое место он не вернётся ни за какие коврижки. Раиса Никитична чуть ли не силком заставила его съесть половину мясной консервы и четверть буханки хлеба.

— Я понимаю, плохо всё. Ситуация вышла из-под контроля. Но нам нужны силы. Нужен разум, хладнокровие.

Поднявшись, Юрка грубо оборвал её.

— Темнеет. Нужно ложиться спать.

От свирепого желания сбежать удерживало Юрку лишь чувство долга перед товарищами, которые, несомненно, погибнут без него. Мартемьян, который так и не нашёлся, раненый Архипов, Раиса Никитична с её сердцем – вести их в ночь, значит погубить непременно. Разумнее всего было остаться здесь, дождавшись утра. Может и Мартемьян объявится. Искать его в темноте, где бродит склизкая безобразная тварь, было выше Юркиных сил.

***

Поспать не получилось. После пережитого Юрка и не рассчитывал на сон. Но нужно было хоть немного восстановить силы. Юрка лежал и слушал, как стонет Архипов. Раиса Никитична наведывалась к нему каждые полчаса. Юрка ей помогал. У Савелия Германовича был жар, мечась в бреду, Архипов говорил, что ему отгрызли руку. Время от времени ревел от боли, вспоминал товарищей, которых чекисты, проверяя вагон с опилками, проткнули баграми. Когда совсем стемнело, они услышали горестные всхлипывания и человеческий крик. Выбравшись из палаток, увидели тусклый огонёк. По склону, подсвечивая себе дорогу, медленно брёл Мартемьян. Когда они подбежали, старый следопыт скулил как маленький ребёнок, надвинув на глаза меховую шапку. Пальцы правой руки были в чём-то грязно-багровом. Направив фонарик, Юрка понял, что это кровь.

— Ты где был, что с тобой? Ты не ранен?

Посветив ему в лицо, Юрка ахнул. Мартемьян, сдвинув на затылок шапку, обнажил две кровавые дыры вместо глаз. Словно проткнутый мешок, из левой дыры свисало глазное яблоко. Он заговорил скороговоркой, которую сложно было разобрать.

— Ходит тут, ходит... ворчит, что наследили, что грабим её кладовые… обещала наказать. Дай, говорю, уведу группу. Смеётся. А горла-то и нет… спрашивает, хочешь посмотреть, какая я красивая? Нет, говорю, жинка для таких дел припасена… а она всё же показалась… как сбежал – сам не понимаю… да только недалеко мне бежать пришлось, снова её увидел. И так – целый день… устал, повалился на землю, а она подошла, села рядом и смотрит, скалит беззубый рот, щёлкает... мерзкая такая и… не было у меня никакой мочи на неё пялиться… насмотрелся в жизни всякого, но такой пакости отродясь не видывал. Достал финку и ковырнул глаза… долго петлял, думал в пропасть свалюсь. Но нет. Ноги не выдали, к вам привели… эх-х-х…говорил же – бесовское место… её эта земля… устала, говорит, мёртвой быть… к живым хочет. А зачем да что ей нужно, об этом спрашивать не велела.

Обработав раны, Мартемьяна, уложили в палатку. Юрка полез было к нему, но Раиса Никитична остановила:

— Юрик. Старику покой и воздух нужен. Пусть спит один.

Юрка посмотрел на свою палатку, в которой спал Архипов, и открыл было рот, но Раиса Никитична сказала:

— И Архипов пусть спит один. А мы с тобой в одной палатке заночуем. Что поделать – не до условностей.

Разместившись на Зоином месте, Юрка немного поворчал, но в душе был благодарен мудрой учёной. Вдвоём не так страшно. А признаться в этом даже самому себе было стыдно. Раиса Никитична, плотно зашнуровав вход, промолвила:

— Нам бы только ночь переждать, Юрочка, только ночь. А на рассвете – заберём раненых и в обратный путь.

Юрка молчал, угрюмо морща лоб. Один он бы легко добрался до своих. А теперь, с двумя ранеными и Раисой Никитичной это вряд ли получится. Если даже и смогут идти, то не возьмут много груза. А как без него. Четыре ночёвки. Нужны две палатки, шанцевый инструмент, продукты. Юрка лежал и думал. Сумеет ли он всё это забыть? Вероятно, время сотрёт какие-то детали, но спокойно жить он уже не сможет.

***

Начался внезапный ливень, тело ломило, усталость не уходила. Палатки подтопило, пришлось подтыкать полог всем, что попалось под руку. Одеяла намокли, укрываться было нечем. Они лежали плотно прижавшись друг к другу. Внезапно что-то со всей силы ударило по брезенту. Юрка вскочил, Раиса Никитична ухватилась за него. Осторожно достала наган, взвела курок. Зашептала Юрке в самое ухо:

— Что бы ни случилось – не выходи. Ни в коем случае не покидай палатку.

Они сидели обнявшись, переживая скрежет, стоны, хрипы, прерывистое дыхание, клацанье, царапанье. В некоторых местах палатка с треском порвалась. Юрка чувствовал, стоит ему увидеть то, что творится снаружи – мигом свихнётся с катушек. Гремел гром, молнии высвечивали отвратительный сгорбленный силуэт возле палатки Мартемьяна. Так продолжалось бесконечно долго, под самое утро раздался протяжный, похожий на рёв верблюда вопль, сменившийся улюлюканьем. Улюлюканье заглохло под многочисленными злыми рыками неведомого существа, а рык растворился в стрекотне кузнечиков. Они ещё час сидели, не осмеливаясь выйти наружу. Когда вышли – обнаружили, что всё вокруг размётано, разорвано, разбито. Каменная баба раскололась на дюжину кусков. В палатке Мартемьяна было тихо. Когда откинули полог, то оба повалились на колени, их стало рвать до желчи. Палатка изнутри оказалась сплошь забрызганной кровью, с брезентовых стенок свисали буро-фиолетовые ошмётки потрохов. Тело, вернее то, что от него осталось, было истерзано до костей. Изломанные рёбра торчали из груди, ощетинившись, словно крылья крупной птицы. Голова, обглоданная до черепа, валялась в углу.

Отдышавшись, Раиса Никитична сказала:

— Юрочка, закрой. Смотреть на это невозможно.

Юрка, стараясь не глядеть, быстро затянул полог. Возвращаясь назад, он наступил на что-то мягкое. Сапог придавил оторванную по локоть руку. На тыльной стороне кисти красовалась синяя чайка.

***

В спешке собирали вещи, брали лишь самое необходимое. Моросил мелкий дождь, но даже если и ливень с градом, они всё равно бы ушли. Юрка понимал, что дождь, оползень, слякоть, холод, плохая дорога – мелочи перед новой неведомой опасностью. Юрка не знал, как сладить с этой силой. Он понимал лишь одно – оставаться нельзя, нужно уходить.

Всё было готово. Савелий Германович новость о смерти Зои, ночном происшествии и лютой гибели Мартемьяна принял на удивление спокойно, лишь грозно скрипнул зубами. Несмотря на сильный жар, он мужественно взвалил на себя большую палатку. Уже хорошо. Юрка захватит свою палатку, топор, пилу и котелок. Раиса Никитична потащит аптечку, крупы, сухари и кое-что из одежды, которая уже никогда не понадобится ни Зое, ни Мартемьяну. От одеял отказались. Влажная вещь весит много, а им бы только покинуть Догой Бужуг. Здесь, в этом пронизывающем, сыром холоде верилось с трудом, что там, внизу, жаркое июльское солнце.

— Раиса Никитична. Уходим. — Юрка показывал в сторону выхода из урочища.

— Юрочка, одну минутку. Всего одну — Раиса Никитична пошла к срубу. Юрка и Архипов последовали за ней. Остановившись у одного из осколков, Раиса Никитична, рухнув на колени, стала водить дрожащими пальцами по древним письменам. Юрка, осторожно потрогав её за плечо, сказал:

— Раиса Никитична, нужно идти.

Она покачала головой.

— Мы зря её взорвали. Очень зря. Это был оберег, видишь, — она показала на какие-то закорючки. Юрка лишь пожал плечами, тогда Раиса Никитична прочитала:

— Онгрдойхой ёмбух. «Не открывай, здесь покоится зло». Мы что-то выпустили наружу, мой мальчик. И это что-то теперь от нас не отвяжется.

У самого выхода из урочища, Раиса Никитична, скинув рюкзак, попросила подождать её пару минут. Юрка запротестовал, но она сказала, что надо по нужде.

Юрка ждал, ждал, а потом решил поторопить. Раисы Никитичны нигде не было, внезапно с озера донёсся крик, похожий на рёв верблюда, тот, что они слышали ночью. Юрка оцепенел, но Савелий Германович, не раздумывая бросился к озеру. Они обнаружили Раису Никитичну по колено в воде. Посмотрев на Юрку печальными глазами, женщина тихо промолвила:

— Юрочка, ты прости меня, дорогой. У неё моя Мартушка. Деваться некуда – останусь тут.

Отцепив наган, бросила его под ноги Архипову.

— Береги мальчишку, — после этих слов она бросилась вперёд, разбрызгивая перед собой прозрачные капли, которые, падая в озеро, вмиг становились фиолетовыми. Гладь уже давно успокоилась, а Юрка всё ещё кричал. Савелий Германович крепко держал его за воротник, не подпуская к воде. Юрка, не стесняясь бывшего уголовника, плакал навзрыд. Савелий Германович не мешал, лишь по-отечески обнимал его оставшейся рукой. А потом чуть не силком потащил от проклятого места.

Дорога петляла между высоких отвесных круч. Если б они прошагали здесь в ту злополучную ночь, то непременно бы запомнили и местность, и пейзаж. Чертовщина какая-то. Главное - идти и не останавливаться.

— Что с вами, Савелий Германович? Устали?

Тот словно ждал этого вопроса.

— Да, братиша. Не могу. Понеси манёхо. И часы мои возьми, руку давят.

Словно навьюченный муравей, Юрка с трудом зашагал вперёд, проклиная слабость раненого Савелия Германовича. Дорога сужалась. Скалы словно зажали тропинку в тиски. Юрка глянул вверх. Казалось, что там, на высоте, они смыкаются друг с другом. Здесь следовало опасаться камнепада. Потянуло ледяным ветром. Вот и конец, там впереди – зелёная долина, лесок, голубое небо. И солнце, которого Юрка не видел, кажется, тысячу лет. Юрка посмотрел на часы – десять утра. На всякий случай сверил с Архиповскими. Тяжёлые, хромированные, с зелёным танком на циферблате, они показывали две минуты третьего. Опять врут. Не хватало, чтобы Архипов и их о камень шмякнул. Юрка осторожно повернулся к Савелию Германовичу. Архипов стоял спиной, словно чего-то высматривая. В руках он сжимал детонатор, провод от которого уходил под штормовку.

— Савелий… Савелий Германович…, — Юрка бросился к нему.

— Ша пацан, эта падлюга мне за всех ответит. Я поначалу вам не поверил, а теперь… — повернувшись к Юрке, Архипов вдруг заговорил добрым, совсем не похожим на блатной жаргон, тоном, — Она всё время за нами плелась, думала - не замечу. Вдвоём не уйти. Ты должен жить. Беги. И накажи всем забыть сюда дорогу.

Савелий Германович что есть силы, толкнул Юрку в грудь. Не удержавшись, тот полетел на землю, Архипов бросился по узкому ущелью. Пока Юрка вставал, пока скидывал с себя рюкзаки да скатки, прогремел чудовищной силы взрыв. Скалы содрогнулись, начался камнепад.

Юрка бежал прочь из ущелья. Бежал так, как никогда раньше. Бежал лучше, чем при сдаче ГТО. Без тяжёлой поклажи тело казалось невесомым. Юрка чувствовал, что камнепад-оползень вот-вот слизнёт его. Мчался на пределе, утешая себя одним – осталось совсем немного. За эти секунды пронеслась перед глазами вся жизнь: отец с худыми руками, мать у печи, война, Сахалин, училище, турклуб, Емельяныч, институт. Картинки последних дней были яркими, словно он заново пережил свои злоключения. В минуту сумасшедшего бега, как ни странно в голову лезли посторонние мысли. Он казнил себя за то, что погубил группу, не смог защитить своих. А Архипов - Человек. Все! Все они люди. Милые, замечательные, советские. Заливаясь слезами, Юрка напряг последние силы для завершающего рывка, сердце билось о рёбра, ещё немного и…

…Юрка полетел с обрыва в ледяные воды фиолетового озера.

-5-

Идут годы. Города растут. Посёлки подобрались к Догой Бужугу почти вплотную. Но в самом урочище никто не селится. Не из-за дурной славы (никто не верит в легенды и сказки) – место уж больно неудобное, да и что там делать, когда кругом столько свободной земли. В девяностые в этих краях туристы набрели на дивного слепого старца, сплошь покрытого струпьями. Деда накормили, спросили, кто он и куда идёт. Старик молчал, из подёрнутых бельмом глазниц сочились мутные слёзы. А потом заговорил. Нёс такую пургу, что даже у видавших виды туристов рассказы эти ничего кроме улыбки не вызывали. Посмотрев на изношенные разбитые часы с зелёным танком, старик спросил немного хлеба и ушёл, не попрощавшись. Туристы – народ любопытный. До Догой Бужуга было рукой подать. Сходили, проверили. Врал старик. Не было там ни сруба, ни древней статуи, ни частокола. Озеро, и вправду, было. Фиолетовое, ледяное, спокойное. Красивое – это точно, но мало ли красивых мест на Алтае?