Я знаю, что никогда не умру.

Глава 1

Воспаленное внутренним течением море, накатывая бархатом волн и теряя каждый раз частицу себя где-то на бесчисленных берегах, чтобы потом заново обрести всю полноту, нашептывало мне сейчас нечленораздельное, но, знаю, искреннее нечто, без которого грядущее для меня будет скрыто, возможно, навсегда.

Короб счастья, припрятанный мною с незапамятных времен, пылится на задворках сознания, почти позабытый среди других нужных и ненужных вещей. Я восклицаю о нём каждый раз, когда чувствую приближение меланхолии, моей страстной и суровой подруги. Настроение её переменчиво, волосы спутаны, и когда кто-то зовет её, призывая, она спешит, но не слишком сильно, дабы не показать ожидающему всю степень своей привязанности, основанной на принципе любви, принципе удовольствия, открывающегося каждому, кто соблаговолит поприветствовать её.

Я жму руку тому, кто придёт в мой дом сегодня, но заранее опечален его вялой плотской рыбиной, смущаясь все же своей реакции, непреднамеренной, но верной и оттого - чистой.

Мера чудесного возвращает меня к действительности, подобной драгоценным камням, рассыпанным по бережливым и бескрайним пескам, невозмутимым барханам. Я беру их в горсть и наблюдаю, как они перемигиваются между собой, а перемигиваясь, освобождаются от малых грузов, кои несли на себе, пока были молоды.

Юность их прекрасна, зрелость чудна, старость загадочна. Я вопрошаю их, тереблю и подбрасываю, всё лишь затем, чтобы вытряхнуть из них тайну - отчего я бессмертен?

Не оттого ли, что благостен? Или, быть может, вычищен изнутри? Либо трезвость духа залепила мои глаза, уши, рот, нос, и я больше не слышу, не вижу, не обоняю?

Кто знает. Скорее утвердительно, чем утверждающе. Возможно - пыль у моих ног была поднята не мною, но кем-то, кто дорожит своим покоем намного больше, чем я.

Груз внутренних вод давит на меня. Начиная с холки и до самого копчика, расширяясь хрустом вдоль позвонков, раскланиваясь с болью.

Что там внутри? Погребение сущего в несущее? Потоки неизмеримых жидкостей? А может, слепое подражание смыслам, скрытым в повседневной природе? Мне неведомо.

Я смотрю в окно сквозь немощь толщины стекла и не обнаруживаю вовне ничего, достойного упоминания, ничего, чтобы несло в себе россыпь здравого смысла.

Рассыпающееся ничто - что это? Фасоль безмолвия, горошина изумления? Или, быть может, это ключ к познанию, разбросанному повсюду?

Знания вываливаются из меня, пренебрегая смыслами, отмахиваясь от слов и убегая от самих себя.

И снова о времени: вытекло, сбежало, испарилось, разбросалось, надвинулось, заморозилось.

Знамения тут и там: рассеянные, искривленные, восхитительные, спорные - ложатся тончайшим покровом на булыжные мостовые, извилистые тропинки, беззвучные поля, каменные стены, пологие крыши, смиренные головы, наконец, на раскрытые ладони.

Предвещая, предвосхищая, подавляя, умасливая.

Упорные знамения вещают о приближении зимы, света, полумрака, пустоты, истории, какофонии, небытия.

Я брожу в одном исподнем по дому, холодная поверхность пола греет подошвы ног, тело зябнет, пытаясь согреться кружением вокруг собственной оси; мне зябко и, одновременно, душно. Окно похотливо раскрыло свои объятия, ветер, проникнув внутрь, овладевает комнатой, и я, чтобы не мешать таинству, оставляю их наедине, влюбленных, любящих, любимых. Вниз, вниз - навстречу ещё не видавшим меня событиям, не свершённым ещё приключениям.

Почерневшим ногтем горе скребет по доске, и скрежет, рождённый не им, но кем-то похожим, взвивается ввысь, в птичьи пределы - там царит мир и согласие, и спускается вниз, на заросшую бедой землю, обратно к доске.

Ухватившись обеими руками за плот, я гребу, таким образом, колыхаясь на волнах и уподобившись рыбе без внутренностей и с заснувшими глазами, в сторону, которую не разглядеть, лишь - учуять.

Медное, метя в мозг, медленно мутит меня, проникая внутрь через створки ушей, минуя заросли волос, втекая мрачным звуком в глубины. Это некто на тонких ногах молотит железом по рельсе. И она отзывается - медь.

Восторг родился во мне, внезапно, ярко, одномоментно. Вспышкой и явной искрой воспламеняясь - практически взрыв.

Все дело в наросте. Диктат обуял его смрадную душу. Невольничий дух и короста воспоминаний — вот его участь. Но участь сильнее судьбы. Вздохнувший белым, металл уравнял то, что было наростом и плоскостью плоти.

Аллилуйя!