Я так слышу

Часть 1

– Ох, Анечка, – в который раз повторил преподаватель. Усталость в его тоне мешалась с теплым недоумением.

Он так долго стоял перед ее картиной, что сокурсники начали с любопытством вытягивать шеи. Одна из учениц оторвалась от своего мольберта и подошла посмотреть.

– Ведь красиво же, Пал Саныч, – заметила она. – Вы сами всегда говорите, что главное – иметь свой взгляд. У Аньки он такой, что на всех нас хватит.

– Свой взгляд, – старый художник продолжал рассматривать почти законченное полотно, – следует развивать после того, как будут усвоены правила. Все великие живописцы сначала обучались классической манере, дорогая Маргарита, а уже после позволяли себе отходить от канонов.

– Так здесь написано по правилам. Свет, перспектива, все как надо! – Рита вернулась к собственной работе. Фрукты на ее холсте, казалось, были готовы подраться друг с другом.

– В том-то и дело, – задумчиво ответил преподаватель. – Мне практически не к чему придраться. Но и хвалить такой подход я не вправе, по крайней мере, пока я ваш учитель. Скажите, Анна, – он поднес кисть к холсту, осторожно, чтобы не задеть свежие мазки, – как бы вы назвали этот богатый оттенок синего?

– Это звонкая полночь, – автор работы, вызвавшей такую сложную реакцию, наконец подала тихий голос. – Знаете, когда уже зажглись звезды и начали петь сверчки…

– Но яблоко, дорогая! Почему вы использовали его на яблоке?

Аня пожала плечами.

– Павел Александрович, – она потупилась. – Я не могу этого объяснить. Просто слышу, что оно должно звучать именно так.

Она взмахнула рукой, пытаясь поддержать свои мысли, и сбила флакон с растворителем. В студии расцвел масляно-скипидарный букет.

– Аннушка масло разлила, – хохотнул кто-то сбоку. Девушка залилась румянцем, взяла тряпку и принялась вытирать пятно с пола.

– Продолжайте работу, – художник со вздохом отошел от мольберта. Фрукты и ягоды мирно возлежали в приземистой вазе, не нарушая законов перспективы. Синие яблоки бросали тонкую тень на лавандовую мякоть арбуза. На этом фоне терракотовый виноград выглядел почти банально.

– Вы не сказали, что исправить, – напомнила Аня.

– Я бессилен. Могу только предположить, что вы перерастете этот… взгляд, хотя не уверен, стоит ли вам этого желать.

«Не переросла».

С этой мыслью Аня включила свет в домашней мастерской. Мимо окна сновали прохожие, подхваченные суетой центра города, здесь же все застыло со вчерашнего вечера. У стены дремал шкаф, полки которого обжили учебники живописи. На ручке висела лента выпускника художественного института. Дата на ленте отстала от календаря ровно на пять лет.

Пейзаж, над которым она начала работу накануне, поприветствовал ее тихой звенящей мелодией.

Она прислушалась – что-то нарушало гармонию звуков и ощущений. Где-то на бордовом небе, укрывающем синий лес, зудела фальшивая нота.

Палитра лежала прямо на полу у ножки мольберта. Пятна «плещущего оранжевого» соседствовали с «сиреневым шепотом» и «красным в до-мажоре». Посередине краски смешались, образовав «безмолвный серый».

–Ты-то мне и нужен, – пробормотала Аня и сняла с палитры пленку. Движение кистью – и небо прикрылось серым облаком, заглушившим назойливый звук.

Раздался стук. Старая дверь вздрогнула в петлях, давая понять, что не сможет терпеть такие испытания долго. На пороге стояла Рита с коробкой пиццы в одной руке и тонкой книжкой в другой. Книжка трепыхалась в пальцах, как победный флаг.

– Ее издали! – воскликнула она вместо приветствия. – Держи! Я уже купила себе пятнадцать экземпляров!

Аня быстро пролистала яркие страницы, взрывающиеся рисунками. Чаще всего на них появлялась мускулистая красавица, увешанная оружием и не признающая ни одного закона, включая физические. Поперек обложки летел заголовок «Приключения Стремительной Искры. Том 3» и имя автора «Тень Пумы».

– Круто, Рит, – сказала она. – Поздравляю. Это просто… – она засмотрелась на центральный разворот, – просто оглушает.

– Вот! – подруга уже расположилась на полу и жевала пиццу так, будто это была первая еда в этом году. – Лучшая рецензия, которую я хотела услышать! Ог-лу-ша-ет! Это значит, я все делаю правильно.

Рита осмотрелась, увидела пейзаж и замерла с открытым ртом.

– Анька… – прошептала она. – Серьезно, ты не перестаешь меня удивлять.

Она уставилась на синий лес, покачивая головой.

– Я не понимаю, почему ты не продвигаешь свои работы. Это заставляет отзываться даже мою сумасшедшую башку. Что-то такое… Нет, у меня просто нет слов.

– Да что там, – Аня дернула плечом. – Иногда мне кажется, что это какое-то безумие.

– Так безумие и продается лучше всего! Помнишь, что говорили про мой комикс?

– Еще бы, – Аня хихикнула. – «Почеркушки чокнутого подростка».

– Точно! И где они сейчас, эти критики из интернета? А я – вот! – Рита откинулась на стену и состроила гримасу. – Тень Пумы! Открытие прошлого сезона! Ты бери, – добавила она, толкая коробку ближе к Ане. – Иначе сама все съем. И подумай над моими словами. Тебе перезвонили из галереи?

– Вчера. «Классический среднерусский пейзаж», вот что им нужно. Еще раз дали понять, что посетители выставки не оценят моих экспериментов.

– А может, тебе схитрить?

Рита встала и начала перебирать готовые работы, сложенные у стены.

– Вверни какой-то из своих приемчиков так, чтобы это было не сразу заметно. Зрителя надо приучать постепенно! Да и Максим тебя прикроет.

– Я не могу просто крутануть ручку и убавить это чувство. Либо пишу как слышу, либо мне будет противно даже подходить к картине.

– Понимаю, понимаю. О, а это что такое? Ты мне не показывала…

Рита извлекла из стопки небольшой этюд.

– Летающая тарелка? Не припомню, чтобы ты раньше увлекалась мистикой.

– Да так, мелочи. Решила попробовать что-то новое, но дело не пошло, – Аня посмотрела через плечо подруги на разноцветный светящийся шар. – Все-таки я предпочитаю реализм.

– И это меня удивляет больше всего, учитывая твое цветное безумство. Ладно, Ань, я побегу, нужно еще раздать с десяток экземпляров моего шедевра! – Рита засмеялась. – Всем, кто ждал, а главное, тем, кто не просил! Расскажи потом, что решишь с этой выставкой.

Она называла его «Блик». Сам себя он не называл никак – невесомый лучистый шарик света не нуждается ни в теле, ни в имени.

Каким-то образом он передавал ей то, что требуется. Это не были слова. Скорее образы, возникающие в мыслях. Звуки и ощущения, которые она легко переводила в краски.

Впервые Блик посетил ее, когда она, уставшая и довольная, провалилась в сон после очередной рабочей недели. Должность помощника дизайнера предполагала бесконечную верстку макетов. Краски в них кричали, спорили друг с другом, огрызались. В офисе не понимали, почему новенькая порой морщится, составляя композиции из цветных фигур. Но зарплаты вполне хватало на аренду тесноватой квартиры с мастерской в покосившемся деревянном доме и нечастое пополнение арсенала масла.

Творчества в рабочих буднях откровенно не хватало, и Аня уже предвкушала, как наверстает это в выходной за новым пейзажем. В пятницу она легла спать как можно раньше. И увидела сон – один из «таких снов», как она их называла.

Она стояла в абсолютно белом, оглушительно тихом пространстве, где не было ничего, кроме изящного высокого мольберта с чистым холстом. И сияющего шара, парящего в воздухе. Его свет пульсировал, переливался, и Аня поняла, что это не просто странное явление природы. Оно дышало. Оно пыталось что-то сказать.

Она посмотрела на спутника внимательнее, прислушалась и протянула руку.

– Тебе что-то нужно?

И ее мысли взорвались образами. Уходящее за горизонт розовое поле под сиреневым небом. Яркие лица цветов проглядывали среди высокой травы, и каждое пело, создавая гармонию хора, заполняющего полупрозрачный мир.

Аня моргнула и снова очутилась в белой пустоте.

– Это было красиво.

Шар обогнул ее голову, словно планета по орбите, и приблизился к холсту. Ане показалось, что в его свечении промелькнул мираж цветочного простора и отразился на чистом полотне.

– Ты хочешь, чтобы я это написала? – догадалась она. Собеседник ярко вспыхнул, подтверждая.

– Но здесь, – она осмотрелась, – нет красок. И кистей. Ничего.

Шар мелко замигал, и Ане показалось, что он раздражен ее непонятливостью. А потом мягко облетел ее руку, обдав кожу теплом.

– Ты же не хочешь сказать…

Она коснулась холста ровно посередине, представила поющее розовое поле. И не поверила глазам.

Из кончиков пальцев заструилось сияние и разлилось по картине, оставляя след из трепещущих стеблей высокой травы. Но изменился не только пейзаж на мольберте. Мир вокруг начал наполняться красками, ровно там же, где она касалась картины.

Аня засмеялась, счастливая от неожиданного открытия. Она водила рукой по холсту, обозначая широкие волны, быстрыми росчерками рисовала упругие травинки, разбрасывала точки цветов, разглаживала небо. В окружающем пространстве уже не осталось ни белых пятен, ни тишины. Все пело, приветствуя ее.

Она выдохнула и обернулась к светящемуся спутнику. Он мерцал в такт цветочному пению, покачиваясь в воздухе. А потом прикоснулся к ее щеке – и Аня проснулась, улыбаясь.

Звонок был долгожданным, но все равно застал врасплох.

– Анна Михайловна, вы подумали над моим предложением? – деликатно спросила телефонная трубка.

Аня вздохнула, опираясь на узкий офисный подоконник. Она все еще мысленно прикидывала, как разместить на очередном макете логотип местной строительной компании. Рисунок сопротивлялся, не желая приближаться к шипяще-желтым буквам названия.

– Я очень благодарна за приглашение, которое ты отправил. Но ты уверен, что необходим именно реалистичный пейзаж?

– Совершенно, – куратор выставки стоял на своей уверенности, как на постаменте. – Тема августа – красота среднерусской природы. Вы же понимаете, что в нашем регионе не растут синие березы.

– Ты же видел мои работы, – она замялась на секунду. – Может, в галерее найдется место для чего-то нестандартного?

– Я высоко ценю ваш талант, – смягчился собеседник. – И все же…

Что-то изменилось, и тон на другом конце провода стал совершенно другим.

– Слушай, Аннушка, – куратор сбросил маску деловой обходительности и снова превратился в недавнего студента. – Начальник вышел. Ну напиши что-то обычное, красивое, клиенты выстроятся в очередь. Это будет выгодно и тебе, и галерее. Я просто не хочу, чтобы ты упустила очередной шанс.

Аня засмеялась, представив, как ее бывший сокурсник озирается в поисках бдительного руководителя – точь-в-точь шпион из старого фильма.

– Спасибо, Макс. Я постараюсь не очень сильно шокировать зрителей. Тебя это устроит?

– Дерзай, Анька, – голос снизился до шепота, видимо, руководство показалось на горизонте. – Бронирую для тебя место.

После работы Аня вбежала в квартиру, скинула кроссовки и сразу направилась в мастерскую.

Она достала папку с альбомами. Рисунки были черно-белыми. Она всегда начинала с карандаша, чтобы не отвлекаться на музыку красок.

– Природа, природа, – глаза быстро скользили по потрепанным листкам. Она не всматривалась – знала, что нужный сюжет найдет ее сам. – Где же оно… А. Вот.

Прошлое лето. Деревня в получасе езды. Они выехали вечером – Рита бодро крутила руль старой машины и утверждала, что июньский рассвет просто обязан зарядить их «нереальным вдохновением».

– У меня совсем комикс не идет, – жаловалась она, обгоняя неторопливый грузовик. – Надо перезагрузиться. Заодно глянем, как там бабушкин дом, может, его уже мыши сгрызли с забором вместе.

Дом, покинутый лет десять назад, стоял прямо, хоть и держался на одних обоях да на запахе сухих трав. Подруги выпили по кружке чаю с дороги, Рита завела пузатый будильник и поставила его на виду.

– Подъем в половине четвертого, – заявила она, не обращая внимания на робкие возражения Ани. – Не спорь. Ты мне еще спасибо скажешь.

На рассвете, зевая по очереди и отбиваясь от обрадованных комаров, они пошли к заросшему озеру. Розоватый свет уже раскрашивал молодые камыши, касался темной воды. Корявая ива, пережившая когда-то удар молнии, переплетала ветви с прохладным ветерком, доносившим отголоски запаха тины. На другом берегу клевал носом одинокий рыбак.

Аня, не проронив ни слова, достала альбом. Карандаш замелькал над бумагой, а в голове запели образы лазурного камыша под зеленым солнцем.

– Я же тебе говорила, – непривычно тихо прошептала Рита. – Ты увезешь отсюда кучу идей. У меня тоже мысли начинают проясняться. Гляди-ка! Тот мужик поймал рыбу, а я-то думала, что он спит.

Аня моргнула, осторожно вырвала рисунок и прикрепила к мольберту.

– Может, что-то из этого и выйдет, – пробормотала она себе и мысленно отогнала голубой цвет от высоких зарослей. Получилось не сразу, но она пообещала себе постараться.

Набросок дался легко. Она привычно наметила крупными полупрозрачными мазками горизонт, перекрученный ствол старого дерева, рваные края темных облаков. Достала палитру, которую накануне долго отскабливала от слоев краски. После получасовой работы ножом инструмент стал легче раза в три.

Аня полностью отключилась от мыслей, погрузилась в воспоминания о том тихом утре. В голове тонкой флейтой пели стебли трав, и им вторила гулкая нота поднимающегося солнца. Пальцы сами скрутили колпачок с тюбика голубой краски, выдавили на деревянную поверхность тонкую полоску… и что-то словно ударило в руку.

«Стоп. Реализм. Какой голубой, Анька? Очнись!»

Она с тяжелым вздохом добавила желтого, коричневого, заглушая жалобное пение лазурного цвета. Густой травянистый оттенок звенел радостным колокольчиком, но сейчас бодрый перелив казался неуместным. Будто посреди слаженного оркестра разбили тяжелую керамическую кружку.

Аня потерла лоб и надела наушники. Иногда это помогало. Музыка в ушах ненадолго, но отвлекала от мелодий, разливающихся по палитре.

Через три часа она отошла от мольберта, оценивая то, что этим вечером давалось так тяжело. Пейзаж обещал быть хорошим. И это все, что можно было о нем сказать.

Аня улыбнулась, вспоминая, как не любили слово «хороший» ее преподаватели. Общее, безликое, ленивое, говорили они. И именно так она сейчас воспринимала свою работу. Не чувствуя ничего, кроме усталости.

«До выставки еще два месяца, – успокоила она себя, сняла наушники и услышала неуверенный, отрывистый перебор гитары за стеной. – Даже если буду двигаться медленно, успею. В конце концов, это полезный опыт – хоть раз сделать не так, как хочется мне самой. А теперь спать».

Сон возник вокруг нее, как прохладное облако. Солоновато-свежий запах подсказал, что новый мир может быть только морем – и Блик, висящий над ее плечом, согласно замигал.

Аня закрыла глаза, представляя себе искрящуюся воду, и немного удивилась тому, что поверхность была оранжевой. «Ведь оно бирюзовое», – пронеслось в мыслях.

Блик прочитал ее сомнение и вспорхнул перед глазами, будто задавая недоуменный вопрос.

– О… – засмеялась она, хотя говорить вслух не было необходимости. – Не обращай внимания, вчера я слишком глубоко погрузилась в нормальную жизнь. Смотри!

Она взмахнула руками, призывая бриз – и оранжевый океан разлился вокруг. В толще воды, уходящей в бесконечность, резвились рыбы. Их бока сверкали монетами чешуи. По горизонту величаво проплыл силуэт кита.

Блик затрепетал, повторяя мерцание рыбьих стаек, и взмыл над водой. Он любовался их общим творением. Аня тоже застыла в восхищении.

«Вот оно. Это по-прежнему я. Несмотря на все правила, я еще могу творить так, как подсказывает сердце».

Но что-то неуловимо покалывало на задворках восторга. Тонко, сухо, как песчинки под кончиками пальцев.

Море должно быть бирюзовым.

Часть 2

Рабочий день полз к середине. Аня украдкой зевнула и придвинула к себе кружку. Дешевый кофе давно остыл и бодрил скорее прохладой, чем крепостью.

– Еще немного, и обед, – она мечтательно прикрыла глаза. – Хочу сбегать в пекарню. Полина, тебе что-нибудь купить?

Коллега, сидящая за соседним столом, достала с полки прозрачный контейнер и показала его с выражением страдания на лице.

– Очередная попытка диеты. Непревзойдённое сочетание картонной курицы и бесцветного гарнира.

Старший дизайнер Полина считалась руководителем Ани, но в первую же встречу выразила протест против штатного расписания. «В творческом коллективе никто никем не командует», – заявила она при первой встрече. Аня не стала спорить.

– Ты сейчас на клавиатуру упадешь, – заметила Полина. – Всю ночь творила?

– Угадала. Картина совсем не идет. Первый раз такое.

– Это нормально, – Полина пожала плечами. – Рано или поздно все с этим сталкиваются. Рассказать, как я справляюсь со своей халтурой, если сроки поджимают, а вдохновения нет?

Полина писала портреты на заказ, относилась к этому с легкой иронией, но считала отдыхом от макетной рутины.

– Так вот, я представляю, будто я придворный живописец у какого-нибудь монарха.

– Серьезно? – засмеялась Аня.

– Ага, – Полина подцепила вилкой кусок вареной курицы. – Одно дело – изображать очередного Василия Петровича, чтобы родные подарили ему портрет на юбилей, а бедолага не знал, куда деть этот пылесборник. И совсем другое – какого-нибудь Базилио Пятнадцатого.

– А если королю Базилио надоест ждать или не понравится? – подыграла Аня. – Он отрубит тебе голову?

– Это второй секрет. Ничто так не мотивирует, как доходчиво установленный дедлайн. А если честно, ты просто встаешь перед холстом и пишешь. Иногда через силу. Сама не заметишь, как дело пойдет живее, главное не давать себе расслабляться.

– Это моя первая выставочная работа. Раньше никогда не приходилось себя ограничивать.

– Привыкнешь. Если хочешь добиться результата, то… – Полина осмотрела овощ, когда-то бывший брокколи, но после варки потерявший цвет и форму. – Знаешь, что, Ань? Не слушай меня. Делай как душа требует… и купи мне пирожок, пожалуйста. Хватит на сегодня ограничений.

В субботу Аня проснулась с твердым намерением завершить упрямый пейзаж.

«Сейчас встану, сварю кофе и за работу, – решила она, потянулась и посмотрела на зашторенное окно. По занавеске скользили силуэты прохожих, подсвеченные солнцем. – Буду пить сразу в мастерской. Так получится быстрее».

Она взяла телефон и торопливо пролистала ленту новостей. Один из заголовков утверждал: «Планирование домашних дел – ключ к душевному спокойствию».

«Точно, – вспомнила она. – Нужно начать стирку. Займет пять минут, а дальше пусть машинка стирает, а я начну писать».

Радуясь удачной идее, Аня выгрузила комок вещей из корзины в стиральную машинку, ткнула в кнопку и немного послушала мерный гул, смешанный с плеском.

– Прямо как на море, – сказала она себе.

Воду в душе Аня специально сделала прохладной. Это должно было возвратить мысли в зябкий летний рассвет, но привело только к тому, что она завернулась в огромное полотенце и долго сушила волосы феном, пока не согрелась. Взъерошенная копна ей не понравилась.

– Лев какой-то, – проворчала она, шаря на полке в поисках щипцов. Укладка заняла еще минут двадцать. Солнечные квадраты на полу спальни заметно переместились.

Она сварила кофе, вошла в мастерскую и глянула на часы.

«Еще немного, и стирка закончится. Нет смысла начинать, если сразу придется отвлечься».

Сигнал машинки совпал с последним глотком. Аня разобрала вещи и похвалила себя – обычно она вспоминала про белье часа через четыре. Неожиданно проснувшаяся внутренняя Золушка требовала выхода. Неплохо было бы протереть кухню, пришить пару пуговиц и наконец разложить крупы и макароны по разным ящикам, откуда они давно переселились в один и постоянно путались.

– Хватит уже, – оборвала она себя. – Я просто придумываю дела, чтобы не писать.

Она со вздохом вернулась к мольберту и взяла палитру. Тонкая деревянная доска казалась неподъемно тяжелой.

«Ради чего я себя заставляю?»

В голову пришло решение, легкое, как воздушный шар, и такое же пустое. Она бросит эту затею. Позвонит Максиму, все объяснит. Выставка пройдет без нее. Публика на открытии выпьет по бокалу дешевого вина, оценит сотню среднерусских пейзажей и тут же забудет их. Только пустое место в дальнем зале привлечет внимание. Хотя пустым оно, конечно, не останется.

Эта перспектива придала Ане сил. Она подняла кисть и начала наносить жирные медленные мазки.

Постепенно она втянулась и с удивлением отметила, что работа пошла быстрее. И тут же поняла, почему. Она перестала отвлекаться на голоса красок, и картина замолчала.

«Ну и хорошо, – подумала она с горьким злорадством. – Может, это начало нового этапа моего творчества. Бескомпромиссный реализм».

В непривычной тишине пролетел день. Аня запоздало вспомнила об ужине, съела тарелку жидкого прозрачного супа и услышала звонок.

– Привет, Рит, – она улыбнулась в трубку, пытаясь угадать, какая идея пришла в голову подруги.

– Анька, ты дома? – спросила Рита и продолжила, не дожидаясь ответа. – Собирайся и приходи. Тут совсем недалеко от тебя открылось новое кафе, и они готовят такие пирожные, что вытащить меня отсюда можешь только ты. Первая порция с меня.

– Я весь день за мольбертом… – начала Аня.

–Тем более, значит, не ела толком. Жду! Сейчас скину адрес.

Спорить было бесполезно, к тому же дома закончилось все сладкое, а кафе действительно оказалось в паре минут ходьбы.

– Ну как? – спросила Рита, отпивая кофе из огромной чашки. Напиток походил на произведение архитектуры, увенчанное башенками сливок.

– Очень вкусно, – Аня откинулась на легком стуле. – Тот первый рулет вообще…

– Да я не об этом, – перебила подруга. – Как твоя картина?

Аня махнула рукой и протянула телефон.

– Сейчас пока так.

– Слушай, Ань, – Рита увеличила фото, чтобы рассмотреть детали. – Как будто не ты писала. Уверена, что это правильно?

– Нет, – призналась Аня. – Но так меня хотя бы увидят.

– Не тебя, – возразила Рита. – А ту, кем ты притворяешься. Без этой твоей музыки. Вот скажи, – она кивнула на остатки торта с разноцветным кремом, – о чем тебе поют эти цвета?

Аня всмотрелась в тарелку. Нежные тона отозвались тихим созвучием и тут же смолкли.

– Сегодня ни о чем. Тишина.

Рита нахмурилась.

– Тогда это совсем не дело, – заметила она.

Аня упала в кровать, все еще чувствуя отголоски сладости. Перед глазами возник певучий светло-розовый оттенок, и она успела обрадоваться возвращению своего дара. Но тут же поняла, что просто вспоминает цвет заварного крема на последнем пирожном и тихую музыку, игравшую в кафе.

Пространство во сне оставалось белым, но не сияло, будто невидимый свет заметно приглушили. Блик медленно чертил круги в пустоте, и казалось, что вместе с окружающим миром потускнел и он.

– Ты немного грустный, – сказала Аня. – Давай скорее рисовать. Что покажешь сегодня?

В голове вспыхнул образ стен, уходящих вдаль, золотистых пылинок в лучах солнца. Потолок, теряющийся в полумраке высоты. И книги. Миллионы разноцветных корешков.

– Как же я люблю библиотеки, – Аня прикрыла глаза и коснулась холста.

Пальцы ударились о переплетение нитей. Сияние, заполняющее мир цветом, не появилось. Блик дрогнул в пустом воздухе.

– Я просто устала, – Аня попыталась улыбнуться. – Сейчас…

Она сосредоточилась. Мир начал обретать краски, но совсем не те, что она видела в мыслях. В окна необъятной библиотеки пробивалось не солнце, а рассеянный пасмурный день. Пыль осела на полу голубоватой дымкой.

– Ничего, – упрямо проговорила Аня. Впервые в таком сне ее кольнуло раздражение. – С книгами станет веселее.

Полки заполнились корешками – одинаково коричневыми, как бесконечное собрание сочинений невыносимо унылого автора. Блик порхал от одного шкафа к другому, пытаясь осветить тусклые переплеты, но добился только того, что его лучи стали такими же бесцветными, как мир вокруг. Он подлетел к Ане и вопросительно застыл возле ее лица.

– Мне нужно выспаться, – она виновато опустила голову. – Закончить с этой выставкой. Может быть, тогда я смогу…

Он качнулся в воздухе – движение напомнило тяжелый вздох, и снова улетел в попытке расцветить безразличные молчаливые книги.

Выставка приблизилась еще на две недели. Каждый день Аня заставляла себя продолжать работу. Чаще всего она ограничивалась парой деталей, которые сильнее всего бросались в глаза, и с чувством выполненного долга шла спать. Но иногда картина увлекала на несколько часов, и Аня отрывалась от холста почти с сожалением.

– Это уже на что-то похоже, – наконец проговорила она в один из вечеров, почесывая кистью вспотевший лоб. Потянулась, разминая спину, и отворила створку окна, чтобы выгнать одуряющий запах скипидара.

И услышала звук. Его обрывки и раньше доносились до ее квартиры, но впервые раздавались так отчетливо. Видимо, сосед тоже решил открыть окно, устав от жаркого летнего вечера.

Звучали струны гитары. Музыкант явно занимал уровень, когда приходилось практиковаться даже для того, чтобы назвать себя начинающим. Он только подбирался к началу – неровными, сбивчивыми шагами непослушных пальцев. Аня поймала себя на том, что уже несколько минут слушает робкие упражнения.

Она припомнила, как училась рисовать. Карандаш давался легко. Отчетливые глянцевые штрихи шептали и шуршали, даже когда она отрывала грифель от бумаги. Она любила этот уютный шепот и подолгу просиживала над рисунками, пытаясь расслышать в нем какие-то тайны.

Упрямый ученик взял неожиданно чистый аккорд. Аня улыбнулась. Игра на музыкальных инструментах всегда казались ей чем-то недосягаемым. В институте только Максим иногда музицировал на исцарапанном пианино, которое было старше его родителей.

«Интересно, – подумала Аня, – он еще играет? Или работа в галерее совсем не оставляет времени?»

Она с сожалением вспомнила о замолчавших красках и поняла, как ей не хватает этих голосов. Неуверенные звуки гитары не могли заменить цветное пение, но Аня впитывала их, застыв у окна, будто слушала самое виртуозное исполнение. Она радовалась каждому успеху невидимого музыканта и вздрагивала, когда струны в очередной раз сбивались на фальшивую ноту.

Она подумала о Блике. Он не появлялся во снах с того момента, как ее рука разрушила образ солнечной библиотеки. Аня не знала, как к этому относиться.

«Это всего лишь мой внутренний голос, – убеждала она себя. – Днем я думаю о красках, пейзажах, выставке, и это отражается во сне. Чистая физика».

Но для внутреннего голоса невесомый шарик был слишком самостоятельным, слишком целеустремленным, слишком…

«Живым».

И в последнем сне его жизнь, похоже, стала печальнее.

«Зачем я рисую для него эти миры? Если это настолько необходимо, он может найти другого художника? Все люди видят сны».

И все-таки он выбрал ее. Неясно, для чего, но выбрал.

Аня с ненавистью обернулась к пейзажу, все еще стоящему посреди мастерской.

– Это все из-за тебя, – вслух сказала она, обращаясь то ли к картине, то ли к себе.

Она шагнула к мольберту, чтобы сорвать холст, но замерла на месте. Снова прислушалась к звукам, доносившимся сверху. Гитарист повторял несколько простейших аккордов, неловко сбивался, начинал снова. И картина, которую она так ненавидела, начала тихо подпевать.

Урок длился еще минут десять, а потом инструмент замолчал. Аня почти увидела, как довольный ученик бережно откладывает гитару в сторону.

– Спасибо тебе, – почти беззвучно проговорила она. – Не бойся быть неправильным.

И опять не поняла, кому адресует слова.

Она бросила взгляд на пейзаж, ожидая, что вспышка раздражения вернётся. Но голову заполняла только усталость.

«Завтра подумаю, что с тобой делать», – решила она.

Следующим вечером Аня ворвалась в мастерскую. Картина нестройно напевала на мольберте – так в конце застолья тянет заунывную песню подвыпившая компания.

Первый порыв сорвать, разрезать, закрасить сменился сочувствием. Она еще никогда не уничтожала свои работы. И эта жалобная какофония не хотела быть первой.

Аня выдавила на палитру почти все краски, что попались под руку. Прикрыла глаза ровно настолько, чтобы пейзаж превратился в нагромождение цветных пятен. И взяла кисть.

О том, что вечер пролетел, говорили только стрелки забрызганных маслом часов. Усталость отступила и снова вернулась, но теперь – другая, окрашенная удовлетворением. Аня отошла на пару шагов, привалилась к шаткому шкафу и прислушалась к исправленной работе.

Неуверенная мелодия изменилась и походила на песню большой семьи за праздничным столом. Редкие фальшивые ноты, словно пение стеснительного, но любимого родственника, подхватывал старательный, крепкий звук. Будто племянница, окончившая консерваторию, наконец перестала считать семейный праздник слишком старомодным и запела вместе со всеми.

И самое главное – среди перелива звуков Аня отчетливо слышала собственный голос. Он прыгал по листве, оставляя сиреневые блики, растворялся в голубых облаках, разбрасывал по поверхности озера оранжевую рябь. Пейзаж не выглядел безумным, но принадлежал ей.

Она выдохнула, потерла глаза и поняла, что вот-вот заснет. Перед тем, как упасть на подушку, взяла телефон и отправила сообщение Максиму – всего три слова: «Закончила. Послезавтра привезу».

Она ощутила тепло и поняла, что Блик сидит у нее на макушке.

– Хулиган, – она подставила ладони, и шарик слетел, мягко пульсируя. – Как себя чувствуешь? Ты, наверное, уже знаешь, что я сделала с картиной?

Блик знал. Его лучи переливались с живым, звенящим нетерпением. Он описал большой круг, будто торопил: «Скорее!».

Аня сосредоточилась и позволила образу заполнить мысли.

Мир был особенным. Другим. Не цветочное поле, не океан – ничего похожего ни на один земной пейзаж. Вокруг разворачивалось что-то похожее на сверкающую сеть. Паутина нитей и узлов.

– Как мне это рисовать? – удивленно спросила она.

Блик подпрыгнул в воздухе. Он тоже увидел этот мир и обрадовался ему как никакому другому.

Аня неуверенно подняла руки и коснулась холста. Протянула первую нить. Линия не имела цвета и одновременно пела всеми красками сразу.

Пространство начало заполняться. То, что Аня в нечетком образе приняла за паутину, оказалось переплетением дорог. Крупные вспышки на пересечениях приблизились и превратились в парящие здания.

– Это город? – догадалась она. – Но кто в нем живет? Постой…

Искры на дорогах, скопления света в домах. Это были не просто светящиеся точки.

– Да это же… – она не нашла другого слова. – Блики! Тысячи Бликов! Это твой мир?

Он взмыл в небо и затерялся среди сородичей, но лишь на секунду. Один вдох – и снова упал в Анины подставленные ладони, благодарно сверкнул и коснулся кончика ее носа.

– Так вот зачем мы все это рисовали! Ты просто хотел вернуться домой?

Шары не могут свернуться клубком еще сильнее, но у Блика получилось.

– Это значит, что ты больше не придешь? – спросила она с неожиданной болью.

Он вырвался из ее рук и замигал так часто, что она поняла ответ.

– Ах ты, маленький путешественник. Я буду тебя ждать. Не теряйся больше!

Аня засмеялась и обнаружила, что улыбается уже не сияющему городу, а утреннему свету в окне спальни.

Максим почти бегом провел ее по залам.

– Здесь. Место не центральное, но зритель тебе гарантирован.

Почти все стены уже были увешаны видами озер. Ане показалось, что пара работ изображала тот же самый деревенский берег. Куратор сам вскочил на скрипучий стул и водрузил Анин холст на крючок.

– Все-таки не удержалась от своих цветов, – сказал он, оглядывая пейзаж. – Если честно, мне нравится. Но предупреждаю, публика у нас консервативная.

– Ну и ладно, – весело ответила она. – Главное, чтобы заметили.

– Вот это я понимаю, мероприятие для взрослых! – Рита схватила с подноса бокал шампанского. Пузырьки в нем уже растворились. – На презентациях комиксов так не угощают. А перекусить что-нибудь есть?

– Похоже, что нет, – ответила Аня рассеянно. Она мысленно спешила в дальний зал, удивляясь, как сильно соскучилась по своей работе.

– Ну и правильно. Иначе людей от столов не оттащишь, а здесь все-таки главное искусство. Показывай скорее!

Дорога через лабиринт выставки заставила Риту нахмуриться.

– Макс мог бы и получше место подобрать. Не чужие все-таки. О, Анька! Знакомое полотно!

– Да, – прошептала Аня.

Они встали напротив. На высокой стене холст казался маленьким.

– Помню это озеро. Я, конечно, видела его не так, как ты. Но сейчас смотрю на твою картину и проваливаюсь туда. Эх, после той поездки я нарисовала свою лучшую главу.

В зал вошли посетители – женщина бодро осматривала все полотна, изредка наклоняясь, чтобы прочитать название на табличке. Ее спутник скучающе оглядывал помещение, задерживая взгляд на коммуникациях под потолком.

– Вы только посмотрите, дорогая коллега, – Рита чуть повысила голос. – Автор этого пейзажа очень тонко передал настроение летнего рассвета. Чувствуется влияние Шишкина, Репина и других классиков русской живописи, – она отпила шампанское, манерно держа пластиковый фужер за ножку.

Аня прыснула в кулак.

– Ритка, замолчи, – взмолилась она сквозь смех.

– Проследуем дальше, коллега, – подруга невозмутимо направилась к арке, ведущей в соседний зал.

У выхода Аня украдкой обернулась. Женщина прервала продуманный маршрут и внимательно рассматривала ее работу, явно пытаясь ощутить тонкое чувство летнего рассвета. Рита подмигнула.

– Еще часок работы с общественностью, и ты станешь звездой.

– Не надо, пожалуйста. Я чувствую себя ужасно глупо.

– И совершенно нормально. Это же первая выставка! Странно, что я не вижу, как у тебя коленки трясутся.

– Поверь, они еще как трясутся. Давай посмотрим другие картины, может, это меня успокоит?

– Добрый ты все-таки человек, Ань, – Рита с легким сожалением посмотрела в пустой фужер. – Почти все приходят, чтобы быстренько глянуть на свое и убежать по делам.

– Интересно же. Пойдем, Тень Пумы, добудем тебе еще бокальчик и погуляем не торопясь.

Они возвращались к оранжевому озеру несколько раз. Иногда заставали рядом нечастых зрителей.

– Не пойму, что за время суток на этой картине, – проговорила хрупкая старушка, обращаясь то ли к девушкам, то ли к стене. – Необычно.

– Это рассвет, – обрадованно ответила Аня. – Примерно четыре часа утра.

– Необычно, – повторила старушка, ничуть не удивившись такой осведомленности. – Я бы повесила у себя в библиотеке.

Остальные проходили молча – иногда быстро, иногда задерживая взгляд.

– Ну что, к выходу, что ли? – предложила Рита. – Вернемся через пару дней. Пусть побольше народу узнает о выставке.

– Да, – согласилась Аня. – Пойдем.

– Ух ты! – раздался голос из-за спины, и девушки обернулись.

В зал зашла стайка девочек. Пальцы, покрытые несмываемыми пятнами краски, выдавали в них учениц художественной школы.

– Слушайте, вон та вода на картине прямо поет о чем-то, – восхищенно продолжила одна из них. – Вот как я хочу научиться рисовать!

Рита толкнула Аню в бок.

– Смотри-ка, смена растет, – шепнула она. – А ты боялась, что одна такая.

Аня широко улыбнулась, провожая взглядом щебечущую компанию.

– Я уже не боюсь, – заявила она. – Когда следующая выставка? У меня уже есть несколько идей.