Я с ним поделюсь

Глава 1

— Алёнка! Шевели ножками, мы опаздываем! — до моих ушей донёсся голос. Очередной голос. Один из многих прошедших мимо.

— Мама, я не хо… — хлюпающий звук падения, следом тоненькое жалобное: «Ой!»

Такое жалобное, что я не выдержал и тихо, не открывая глаз, проскулил — мне ведь тоже было больно.

Правда уже меньше, чем когда старый человек выгнал нас с мамой из тёмного закутка в старом сарае, где пахло старыми тряпками, пылью и мамой. Сначала там было хорошо и безопасно, а потом… Потом пришёл человек. Он принес с собой незнакомые запахи. У меня от них шёрстка на загривке зашевелилась. Человек ткнул маму сапогом. Я помню, как она взвизгнула. Она не хотела вставать, ведь под её тёплым животиком были мы — я и братик.

— Пшла вон. Всё. Нечего тут разлёживаться, — проскрипел старик. — Расплодились тут.

И нам пришлось уйти.

— Алёна! — в первом голосе, пахнувшем тревогой и теплом, слышалось недовольство и растерянные нотки. — Ну что же ты, — запричитал голос, — вставай! Ты же вся намокла.

— Мама, смотри! — это был второй голос, тот самый, который произнёс «Ой».

От этого голоса защемило где-то внутри, и я заскулил громче. Мне было голодно и холодно.

— Это щенок!

Я приоткрыл один глаз. Второй не открывался. На меня смотрел человеческий детёныш. Я втянул носом воздух. Она пахла тёплым добрым запахом. Я почувствовал, как у меня зашевелился хвост. Непроизвольно, словно сам по себе.

А ещё в её глазах было такое, такое! Я не знаю какое, но мне вдруг стало так тепло и так нужно оказаться поближе к ней. Но я знал — нельзя. Это больно. Она — человек. Но глаза — в них столько… я понял — любви! Так смотрела на меня мама, вылизывая мне мордочку своим тёплым розовым языком.

Ветки, под которыми я прятался, резко приподнялись, заставив меня вздрогнуть всем телом и сжаться в ожидании удара.

Удара не последовало.

— Ужас, — сказал первый голос.

Моё сердце сжалось. Я выдохнул, чтобы казаться ещё меньше.

***

Я лежала в луже. С ужасом ощущая, как намокли мои новенькие белая блузка и тёмно-синяя юбка, в которых я была похожа на наряженную куклу. Один бант свис прямо перед глазами в опасной близости к тёмной луже, в которую я упала.

— Ой, — выскочило из меня.

— Алёна, — мама вскрикнула от неожиданности, и в её голосе зазвенели слёзы.

У меня в душе что-то напряглось, я очень не люблю, когда плачет мама. А она не любит, когда я это замечаю. Я уже начала было подниматься, когда под веткой, в которую я почти ткнулась носом, послышался тонкий писк. Он был такой жалобный, что я тут же, не раздумывая, протянула руку и приподняла грязную с мокрыми листьями ветку, не обращая внимания на маму.

Из-под ветки на меня смотрел глаз — карий, яркий и блестящий.

Я хотела рассмотреть его получше, но мама уже подхватила меня и поставила на ноги.

— Что же теперь делать-то, — расстроенно проговорила она. С моей новенькой школьной формы стекла грязь. На правой коленке красовалась порванная колготка. Бант всё-таки упал, не удержавшись на моей макушке. Коленку саднило, но я вырвалась из маминых рук и снова бросилась к кусту, откуда доносился тихий скулёж, от него почему-то было так нехорошо.

— Алёна, куда! — не успела удержать меня мама. — Ты что делаешь? Нам же в школу. Мы и так уже опаздываем. — Мама сердилась.

В школу я совсем не хотела. Там, наверняка, как и в саду, куча чужих людей. Шумные дети, постоянно злые и чем-то недовольные взрослые тёти. И все новые и чужие. Поэтому я вчера целый день плакала и кричала. А сегодня утром не хотела одеваться. И банты мне мама только с третьего раза смогла прицепить на волосы.

***

— Ужас, — произнёс первый голос. — Алёна, пойдём скорее, мы уже и так опаздываем на линейку. Ну что ты уставилась на этот комок грязи. Ну почему с тобой всегда так сложно.

Голос был тёплый, не как у старика. И пах так вкусно — цветами и молоком, так, что я чуть не подавился слюной. Моя мама ушла давно. Раньше она возвращалась быстро, и я присасывался к соску, насыщаясь и греясь об её живот. Всё молоко доставалось мне. Братик кушать перестал после того, как старый человек выбросил нас из сарая. Сначала братик как-то странно подёргивал лапками, а потом перестал шевелиться. Я лизнул его в нос — он был такой холодный. Мне тогда стало страшно, и я долго скулил. Ещё немного — и его запах стал меняться. Тогда мама подняла меня и отнесла сюда под этот самый куст. Но мама ушла и не вернулась. А я ждал. И очень хотел молока, а ещё у меня замерзли лапки и хвост. Но мама не вернулась. Я не знаю почему. Я ждал. Спал, изредка просыпался, пытаясь учуять запах мамы. Но его больше не было. Зато было много других — тревожных. От которых хотелось зарыться в прелые листья ещё глубже.

Человек, поднявший ветку, тоже пах молоком — совсем как моя мама. Я отбросил остальные запахи, сосредоточившись лишь на запахе молока. Втянул воздух. В груди перевернулось, горло болезненно сжалось, и я заскулил громче.

***

Маленький грязный комок шерсти смешно пошевелил носом и тихо запищал. Тоненько так. Во мне что-то заныло, стало как-то непонятно и пусто. Это было непривычное и неправильное чувство, я испугалась его и от испуга заплакала. Я всегда плакала, когда чего-то не понимала. Мама подхватила меня за руку и, присев рядом, успокаивающе забормотала, попыталась вытереть мне слёзы. Салфетка в её руке тут же потемнела от грязи, плеснувшейся мне в лицо, когда я упала. Она оставила попытки и просто обняла меня, как делала всегда, когда я кричала и швыряла игрушки. Я вдохнула родной запах и немного успокоилась. Мама попыталась потянуть меня за руку. Но я крепко вцепилась в ветку, под которой лежал щенок.

Он дрожал. Я видела. А ещё я видела, как виляет в павшей листве его крохотный хвостик. И он снова открыл один глаз, словно огромную бусину. Второй был наглухо залеплен какой-то коростой. Я почувствовала его страх и от этого мне снова стало больно.

Мама сильно дёрнула меня за руку. Вторая рука, которой я держалась за ветку, соскользнула, ободрав с неё мокрые бурые листья, и я, не удержавшись на ногах, снова упала.

— Господи, Аленушка, ну что же ты делаешь, доченька, — мама снова помогла мне подняться. Оглядела меня. Я опустила голову и насупилась. — Куда теперь идти в таком-то виде.

Мама тяжело вздохнула. Между бровей появилась морщинка. Она часто так вздыхала. Я знала, что ей со мной тяжело. Чувствовала. Но я не могла стать такой, как противная соседская Ленка, — весёлой и болтливой.

Поэтому я осталась стоять, отказываясь сдвинуться с места.

— Ну что такое, Алёна, — сдалась наконец мама и присела, пытаясь заглянуть мне в глаза.

Я ткнула рукой в сторону щенка:

— Давай возьмём его домой.

— Куда, дочь? — мама предприняла попытку увещевать меня. — Я с тобой-то еле успеваю, а с ним забот будет ещё больше. Он же больной, ты же видишь. А денег я где наберусь его кормить?

— Ну и что, — пробубнила я. — Я тоже больная. Я слышала, так тебе говорил доктор, что у меня ну этот… какой-то там «рас». А кашей я с ним поделюсь пополам.

***

Ветка снова опустилась, больно хлестнув меня по носу жёлтым листом. Запахи молока и тепла стали дальше. В животе забурчало. Я хотел встать, чтобы хоть немного приблизиться к запахам, но не смог. Подумал о маме. Почему она меня оставила? Нет. Она бы не оставила. Я вспомнил тепло её живота и языка, от которого становилось щекотно морде.

Вздохнул и улёгся поудобнее, чтобы продолжать ждать. Голоса звучали над головой словно издалека. И я пропустил момент, когда ветка, служившая мне защитой, снова приподнялась и ко мне протянулись две тонких дрожащих руки.

***

Я вытащила щенка из-под куста — совсем маленький, грязный, но такой родной. Прижала его к себе. Мама больше не спорила. Хмыкнула, оглядела нас со щенком, и, махнув рукой, сказала, что хуже уже всё равно не будет. И мы, развернувшись, направились в сторону дома.

В школу я всё равно попала. Правда второго сентября и уже не в новых колготках. У мамы не было денег на новые. Вечером она залатала дырку на коленке и выстирала мне форму. В школе оказалось всё не так плохо, как я ожидала. Детей правда много, и они всё-таки неприятные. А вот учительница одна, и ничего так, даже не злая. В школе, оказывается, можно было спрашивать и, отвечая, говорить то, о чём знаешь. Когда закончились занятия, я побежала домой. Стич ждал у двери. Да. Я назвала его Стич.

***

Меня подняли на руки, прижали к себе. И я окунулся в тепло. Замер и почувствовал, как холод начинает понемногу отпускать мои лапки. Потом было молоко. Тёплое, ароматное. Много. Правда после, меня мыли с чем-то сильно вонючем. Но я вытерпел, наслаждаясь тёплом, булькающим в животике.

Я походил по дому, куда меня принесли. Пахло новой мамой и Алёнкой. А ещё едой, цветами и немного пылью. Теперь у меня открывались оба глаза. Мама что-то в них накапала. И она сказала, что глаза у меня умные.

Ночью я заснул рядом с Алёнкой. Было хорошо, словно рядом с так и не вернувшейся ко мне мамой. Потом пришла новая мама и спустила меня с кровати на тёплую подстилку на пол. Я не хотел. Мне надо было к Алёнке. Но новая мама была строга. И слегка стукнула пальцем меня по носу. Было не больно, но я понял и лёг на подстилку. Когда она вышла из комнаты, моя Алёнка тут же сбросила на пол одеяло и спустилась ко мне. Мы прижались друг к другу, и я заснул. Я помню, мне снилась мама. Где ты, мама? Я скучаю по тебе. Но Алёнка уже успела заполнить мой мир.

Утром они ушли. Я сначала походил, продолжая привыкать к дому и изучать его ароматы. Прислушался к новой тишине, полной тихих, еле различимых звуков. Погрыз тапок. Последил немного за мухой с жужжанием летающей по комнате. Их не было долго. Стало страшно: вдруг они ушли навсегда, как моя мама. И я снова заскулил.

Лёг, уперевшись носом в дверь, куда вышли моя Алёнка и новая мама.

Когда они вернулась, моё сердце чуть не выскочило от счастья. Она вернулась ко мне!

***

Теперь мы вместе. Стич, я и мама. И у меня появилась первая в моей жизни подружка — соседская Ленка. У неё тоже оказывается щенок — Кудряшка. Теперь мы гуляем вместе. А ещё мы с ней в одном классе и сидим за одной партой.

Да, а Ленка оказалась совсем не противной.