Я приехал, мам

Я приехал, мам

Снег шуршит под ботинками. Ноги в нем тонут по самые икры. После вчерашней метели тропинки еще не натоптали. Дошел. Вот она — синяя ограда с вензелями.

— Здравствуй, мам. Я приехал.

Раньше чаще получалось. Теперь вот только раз в год, на новогодние праздники.

— Здравствуй мам. Вот, привез тебе.

Традиционные печенье «Юбилейное» и «Мишки на севере». Откидываю задвижку, открываю калитку. Знакомые светлые глаза и тонкие губы в легкой полуулыбке. На этом черно-белом фото тебе двадцать шесть. Фото очень контрастное и не самое удачное. Мне другое нравится. То, где ты, опираясь на палки, стоишь на лыжне в заснеженной яблоневой аллее. Там у тебя живая, счастливая улыбка. Да, там вы с отцом еще не женаты. У меня твоих фоток осталось всего несколько. Десяток свадебных, где ты с отцом и друзьями, уже в простом платье. И единственная, на которой ты в свадебном платье, а рядом отец в костюме. Красивая пара. И по тебе еще не скажешь, что ты беременна. Три месяца, еще не заметно. Но на тех фото у тебя уже такая же легкая полуулыбка. Чуть грустная. Словно ты уже знаешь, что будет.

Я не помню твоего лица. Фото есть, а личных воспоминаний нет. Странно и обидно. Ну в три-то с половиной года мог бы и запомнить! Но вот не запомнил. Из всех воспоминаний только ваши с отцом силуэты на фоне окна. Вы тогда разговаривали тихо, я не слышал о чем. Но точно знаю, разговор был тяжелым. знаю, что лицо у тебя было расстроенное. Знаю, но самого лица не помню. Еще помню тебя в больничной палате. Все белое, аж глаза режет. И ты под такой же режуще-белой простыней, только плечи и руки выглядывают в веселенько-желтом халате. Тогда у тебя было изможденное лицо. Лицо человека, уставшего от бесконечных уколов и капельниц. И вот опять — знаю, что оно было такое. Знаю, но не помню.

И совсем не помню какая ты была со мной. Какой матерью ты была. Из этого — опять только одна фотка. Я у тебя на руках, мне чуть больше года. Я внимательно смотрю в объектив. А ты склонилась ко мне. Лицо закрывает свесившийся светлый локон. Твоих глаз совсем не видно. Только губы в нежной легкой полуулыбке. Это все, что осталось от нас двоих вместе. Все остальное я знаю из рассказов твоих подруг, до сих пор помнящих тебя. Рассказов твоего брата, сурового, строго деревенского мужика. У которого всегда начинают влажно блестеть глаза, когда он говорит о тебе. Очень тепло, как-то светло о тебе рассказывает моя двоюродная сестра, твоя племяшка. Она взрослее тогда была, школьница уже. Ты для нее так и осталась старшей лучшей подругой. Она-то про твои пристрастия к «юбилейному» и «мишкам на севере» и рассказала.

Вот отец вообще никогда со мной о тебе не говорит. Как мужик я его даже понимаю. Он попытался жить дальше. Не срослось. Попробовал снова, опять вышло не очень. Ему досталось, что уж. А как сын… Как сын я его прощаю за это, но понять не могу.

Очень хорошо помню твои похороны. Лето, жара. Пионы. Просто горы пионов вокруг — белых, красных, розовых. Их удушающе сладкий аромат помню. С тех пор терпеть его не могу. Этот тяжелый, пропитывающий все вокруг запах. А саму тебя на похоронах не помню. Точно помню, что чувства утраты тогда не было. Вот так. Стоял, смотрел, как твой гроб засыпают землей, а до конца не понимал произошедшего. Только когда повзрослел, дошло. А в три с половиной года просто стоял, смотрел и ждал, когда все закончится.

Позже, вместе с пониманием потери пришло непонимание твоего выбора. И чувство собственной вины. Если бы не я, ты бы была, наверное, жива и сейчас. Почему ты тогда приняла решение рожать? Тебе же все врачи говорили — девушка, с таким пороком сердца Вам даже думать о беременности вредно! А уж рожать — верная смерть! Что ты тогда чувствовала? Что заставило тебя сохранить мне жизнь. Сохранить почти наверняка ценой своей? Ведь ты же все понимала, да? В юности я много думал об этом. Не понимал — это как же нужно любить еще не рожденного ребенка, чтобы ставить на кон свою жизнь?

Понял сильно позже. Когда самому сказали, что буду отцом. Когда впервые взял на руки маленький агукающий кулечек. Когда сам себе был готов руку отгрызть, лишь бы у дочи перелома не было. Когда в приемном покое как в клетке метался, пока сыну перитонит оперировали. Узнал на своей шкуре, что такое отцовская любовь. А уж о силе любви Матери, выносившей, родившей и выкормившей — даже подумать страшно. Я сейчас вдвое старше чем ты на этом чёрно-белом фото. Но только сейчас понимаю то, что ты знала уже тогда. Жизнь имеет смысл только если ты оставляешь что-то после себя. А смерти нет — есть несчитаные миры и вечная Жизнь, рождающая сама себя без конца. Ты живешь во мне и моих детях. Я тоже буду жить в них.

Спасибо тебе, мам. За твое материнское сердце спасибо. Которое ты отдала в обмен на мою жизнь. Отдала в прямом смысле. Ведь если б не я, твое сердце еще билось бы.

— До свидания, мам. Если следующий раз летом выберусь, внуков привезу. Старшая уже совсем взрослая. И все больше становится похожей на тебя на той, зимней фотке. А младший в меня пошел. И тоже за гитару в шестнадцать взялся.