Я — кошечка
Глава 1 Я — кошечка….
Привет, это я – кошечка. У меня мягкие лапки, нежные ушки, чувствительный носик и очень симпатичный хвостик. Вроде бы всё как у всех кошечек.
Но я не просто кошечка. Я - особый подвид - маленькая, но чуть-чуть побольше. Почему? Отвечаю – у меня геииальная пушистость ума и всего остального. Мой пушистый блестящий мех сводит с ума всех котов. Вернее сводил, а теперь уже не всех. Потому что я стала более взрослой и мне не нужна куча сумасшедших (котов), предлагающих секс и все такое. Зато у меня есть то, чего не было раньше. А именно: добрый зубик — кусает тех, кто ко мне пристает и кусающая лапка, где уютно прячется специальный выцарапывающий коготок. Выцарапывает нежно, но очень эффективно и надежно всё, что мне по жизни мешает.
Пишу, балдею, но отвлекает звонок.
— Привет, поедем в кошъеду?
— Куда именно?
– В Бруни – Макаруни.
Это милое кафе, находящееся в нескольких десятках километров от нашего города. Стоит о нем вспомнить, и каким - то магическим образом мысли уже витают в его пространстве. Божественные профитроли, Анна Павлова, нежный мусс, мягкий капучино и много другой мяски, без которой жизнь кошечки не может быть такой вкусно насыщенной. Это все так и есть, но я говорю:
— Не могу, потому что я не одета.
— Надень быстренько меховую шкурку и поехали.
У меня, конечно, есть рысий лись (это моя шуба из чернобурки. Когда наступает зима, я становлюсь немножко кошечкой – рысью. Поэтому моя шуба – это рысий лись). Но сейчас лето, поэтому рысий лись спит в шкафу и будить его – преступление.
— Наверно, это хорошая идея, — говорю я, — но сейчас она не работает.
— Понятно. Чем ты сегодня занималась?
— Увеличивала кошью деньгу.
— Ты читала заклинание?
— Да, я говорила: "Золото в портфель, золото в портфель".
— Это же не кошья деньга.
— Кошья.
— Твой металл не золото, а серебро.
– Серебро не подходит, а золото это то, что нужно.
— Потому что дорого стоит?
— Да нет же. Потому что оно волшебное. Золото притягивает деньгу,… много деньги.
— Это как?
— Есть такая золотая деньга в коробочке, она притягивает все другие деньги.
— Давай поедем в Москву, там найдем такую деньгу.
Москву я люблю, но у меня на август другие планы. И вообще, эта деньга из денежного дома, который называется банк, и он есть не только в Москве.
— Знаешь, кошечка в Москву пока не может. Но, в выходные можно поехать в дальние края.
Кошечка любит туда приезжать. Как только она выезжает за «ворота» происходит удивительное. Её пушистость стремительно усиливается, превращаясь в меховую лохматость, как – будто где-то в машине спрятан генератор меха. Но это ещё не все.
Чем дальше от дома, тем гениальнее каждая последующая мысль. И вот кошечка уже поёт свою попутную песнь, словно она внезапно стала рок-звездой без единого урока вокала:
— Коший воз наш летит далеко— далеко…
По лесам, по горам, по болотам… морям!
Коший воз – это наша машина, она перевозит кошечек и кошью еду. Скажу вам по секрету: она тоже немножко кошечка, и мы её обожаем.
— Ха-ха-ха, — смеётся мой друг, сидящий за рулем. Конечно, ему смешно, ведь никаких гор, морей, лесов и болот на нашем пути нет. Но, кошечковая реальность такова, что много того, что видит кошечка – не видят другие, и, к сожалению, даже её друг.
И каждый раз, чем дальше Киска отъезжает от привычной территории, тем масштабнее становятся её свершения…
— Да…в выходные будут приключения, — подумала я, и вдруг поймала себя на мысли, как особенно быстро летит время, когда воспоминания и фантазии несутся вперёд быстрее машины. Кажется, только подумала, а уже поздний вечер и пора укладываться спать. Я устраиваюсь поудобнее, заворачиваюсь в плед и улыбаюсь. А ночью мне приснится, что мы снова едем, и что за каждым поворотом прячется новое чудо, что горы становятся настоящими, а моря — бескрайними. И друг там, во сне, уже не смеётся, а подпевает мне: «Коший воз наш летит далеко‑далеко…»
Операция «Мутон»: мурмиссия выполнима
Глава 2
Утром я решила, что пока солнце нас, кошечек, любит, надо непременно этим воспользоваться.
Все мои бабушки очень заботились о шерстяных и меховых вещах: каждое лето они сушили их на солнце. Каждую вещь — шубу, шапку, шаль — они выносили из дома и вешали на изгородь с таким выражением лица, будто это не обычные вещи, а драгоценные яйца Фаберже.
Эта летняя традиция казалась мне такой же естественной, как дышать или мурлыкать от удовольствия.
И вот я, следуя мудрому бабушкиному обычаю, тоже решила посушить свой мутон и чернобурку. Только для меня это не просто меха — это почти живые спутники моих приключений.
Мутон такой уютный, будто соткан из тёплых объятий. А чернобурка — особенная, это мой личный рысий лись. В её серебристо‑чёрном ворсе прячется целая история, и кажется, что она тихонько шепчет: «Наконец‑то солнце!»
Глядя на мутон, я невольно вспомнила, как мы его покупали. История эта началась с пихоры — моей зимней одежды тех времён. У неё был тёмный, непонятный цвет: то ли коричневый, то ли смешанный серый с тёмно‑зелёным. До сих пор затрудняюсь определить.
Пихора была отделана мехом и в целом выглядела сносно — если не обращать внимания на вырез. Он явно проектировался не для зимней прогулки: грудь была открыта так смело, будто сама пихора искренне верила, что мороз — это миф.
Моему другу пихора категорически не понравилась. Было видно, что она всерьёз оскорбляла его чувство прекрасного. Его раздражало в ней буквально всё: и отсутствие капюшона, и открытая шея, и непонятный цвет, и даже крашеный мех.
— Что ты на себя надела? Что это? — воскликнул он, едва увидев меня. — Пихора. А в чём проблема? — спросила я. — Да ни в чём, если не считать, что это зелёная порнография с крашеным мехом! Как можно такое носить зимой? Шея вся открыта, капюшона нет, цвет какой‑то непонятный… — Очень даже можно, — возразила я, — учитывая, что больше ничего зимнего у меня нет. — Прекрасно, — буркнул он. — Тогда идём в магазин шуб. Надеюсь, там найдётся что‑то более подходящее, чем эта… «порнография».
Честно говоря, было уже темно, и идти мне никуда не хотелось.
– Не знаю, пихора – это лучшее, что я смогла себе найти. – Давай завтра, – предложила я.
– Ага, а завтра ты опять наденешь это безобразие и будешь в нем ходить.
– Ну, ничего, похожу немного.
– Ну, уж нет. Идем прямо сейчас, пока магазины открыты. Я не собираюсь ждать до завтра.
Такая постановка вопроса не оставила сомнений – идти надо сейчас и мы пошли.
Магазин «Золотое руно» оказался небольшим, но таким респектабельным, что, казалось, сам воздух внутри стоил дороже золота. Здесь продавали шубы и шапки из норки, мутона, лисы и других благородных мехов.
Продавщица, едва увидев нас, закатила глаза и сдержанно произнесла: «Здравствуйте», — а потом принялась неотступно следить за каждым нашим движением. Мой друг первым делом нырнул в отдельную комнату, где висели норковые шубы, и продавщица тут же устремилась за ним как воздушный шарик на веревочке. Её взгляд без слов говорил: «Вы меня не проведёте, я таких знаю — вам не удастся стащить шубу». В воздухе висело напряжение: она явно ждала от нас какой‑нибудь гадкой выходки. И, надо признаться, её подозрения были не совсем беспочвенны.
В окружении роскошных шуб мы и правда выглядели весьма необычно. Про мою пихору, которую друг с присущей ему прямотой гордо именовал «порнографией», вы уже знаете. Но и сам мой спутник производил впечатление незабываемое. На нём была старая выцветшая зимняя куртка на два размера больше. Большой меховой капюшон избавлял от необходимости надевать шапку, а на ногах красовались старые, стоптанные сапоги. Словом, мы представляли собой колоритную парочку бомжей, будто случайно зашедшую в солидный магазин погреться.
Тем временем друг внимательно осмотрел все норковые шубы — так, словно оценивал не мех, а политическую обстановку в мире, — и переключился на мутоновые. Одна модель ему особенно понравилась.
— Вот кое‑что подходящее. Ну‑ка примерь, — деловым тоном предложил он, снимая шубу с вешалки с такой решимостью, будто подписывал важный международный договор.
Продавщица едва сдержала возглас. Казалось, она вот‑вот скажет: «Как вы могли? Зачем вы трогаете эту шубу? Она вам всё равно не по карману!» Её лицо выражало смесь ужаса, негодования и профессионального долга не показывать эмоции.
Я, стоически выдерживая её пристальный взгляд, надела шубу. Она была прекрасна. Правда, самый маленький размер оказался на размер больше моего — сначала это нас смутило. Но, присмотревшись, мы поняли: это лучшая шуба, и мы её купим. Длинная, бурая, с блестящим уютным мехом с отделкой из норки на большом капюшоне, она выглядела одновременно элегантно и невероятно тепло.
— Мы её берём, — твёрдо заявил мой спутник. — Сейчас схожу в банкомат и сниму деньги.
— Её стоимость — 30.000 рублей, — произнесла продавщица. Она замерла, и было видно, как внутри неё идёт борьба между «верю» и «не верю». «Быть такого не может!» — кричало всё её выражение лица.
— Я знаю. Сейчас приду, — спокойно ответил он и вышел из магазина с видом человека, который точно знает, где лежат деньги, и не собирается никого разочаровывать.
В зале воцарилась тишина. Мне не хотелось ничего говорить: я прекрасно понимала, что сейчас происходит, и от этого мне становилось весело. Банкомат находился в двух шагах, так что уже через пять минут мой спутник вернулся.
— Вот, — сказал он, протягивая купюры ошарашенной продавщице. — А это что за шапка? — добавил он, указывая на вещь, висевшую на вешалке, словно только что вспомнил о важном пункте в своём списке покупок.
— Это норковый берет, — продавщица сняла его и принялась показывать нам. Теперь она действовала уже не столько как профессионал, сколько как человек, отчаянно пытающийся удержаться за реальность, чтобы не улететь в параллельную вселенную.
— Тебе нравится? — спросил меня друг. — Хочешь такой?
— Хочу, — ответила я.
После этих слов продавщица, казалось, окончательно потеряла дар речи. Деньги она уже не считала — руки двигались сами по себе, а взгляд был прикован к моему другу, будто она пыталась разгадать какую‑то непостижимую загадку. В тот миг мне даже подумалось, что она готова была бы последовать за ним хоть на край света — лишь бы понять, как эта невероятная парочка вообще решилась зайти в такой магазин и теперь всерьёз собирается всё это купить.
В воздухе повисла почти комичная напряжённость, и на секунду мне показалось, что сейчас самое время для какого‑нибудь воровского трюка с пустышкой — настолько нелепой выглядела эта сцена. Но мой друг был настолько серьёзен и невозмутим, что даже сама мысль о каком‑то обмане казалась абсурдной.
Мы расплатились, забрали покупки, вышли на улицу — и расхохотались. А я ещё долго ощущала на себе тот ошеломлённый взгляд продавщицы — словно он приклеился ко мне вместе с новой шубой.
Как кошачий лемур создал всех кошечек (и почему собачий лемур вымер от ужаса)
Глава 3
Какое - то время назад меня и моего друга всерьёз заинтересовал один вопрос: а кто вообще был предком кошечек? И у нас родилась гениальная гипотеза: это кошачий лемур! Дальнейшие размышления привели к возникновению целой теории, достойной Нобелевки по креативному мышлению.
Всё началось с Чарльза Дарвина: по его теории люди произошли от обезьян. Логика подсказывала: если человеческая ветвь тянется к приматам, то и кошачья должна вести к какой-нибудь обезьянке — только, знаете, такой, у которой стиль на десять из десяти и грация в каждом движении. И представьте наше ликование, когда мы выяснили: такой примат реально существует! Это кошачий лемур с Мадагаскара — с пушистым хвостом в полоску, огромными выразительными глазами и походкой, будто он только что сошёл с подиума.
Итак, друзья, представьте: давным ‑ давно кошачий лемур отправился в свое великое путешествие. В пути, осваивая новые территории, он, конечно, эволюционировал: расширял сознание, пересматривал жизненные приоритеты, менял привычки и меню. А заодно учился жить среди собак. Если вы не кошечка, вам и в голову не придёт, как это непросто. Это вообще целая наука — сохранять достоинство, когда вокруг все бегают и лают. Но об этом как‑нибудь в другой раз.
Так вот, когда кошачий лемур отправился путешествовать, Толстый лори, живущий в лесах Юго – восточной Азии, тоже не захотел сидеть на месте и увязался за ним. Вы сейчас, наверное, думаете: «Эй, где Мадагаскар, а где Юго‑Восточная Азия?!» А я вам так скажу: настоящий путешественник, особенно если в его жилах течёт кошачья кровь, лёгких путей не ищет. Сначала лемур решил обойти все южные широты Земного шара — вдруг где‑то прячутся его единомышленники. И вот, пробираясь через тропические леса, он встретил своего дальнего родственника — Толстого лори. Тот сидел грустный — не просто грустный, а с видом существа, которое слишком много думало о смысле жизни. Он как раз размышлял о том, что все вокруг куда-то спешат, прыгают, болтают, а он создан для медленных, осмысленных решений. И вот он сидел и думал: «Если я двигаюсь так медленно, чтобы всё прочувствовать, почему никто не хочет меня подождать?» То ли лемур своим хвостом напомнил ему, что в мире есть красота, то ли просто сказал что-то вроде «Пойдём, тут слишком много суеты», но лори вдруг понял: ему нужен кто-то, кто не торопит. И пошёл за лемуром, как будто это был единственный разумный план на ближайшие сто лет».
Так в причудливой мастерской эволюции из Толстого лори будто по волшебству появился целый подвид кошечек — тех самых, кого мы с умилением зовём «жирненькими»: округлые бока, бархатные щёчки и взгляд, в котором читается: «Я существую, чтобы меня гладили и давали мяску». Но это ещё не все прелести эволюции кошачьих приматов.
Пока сообщество Толстых лори, перемещаясь в пространстве и времени, добралось до Египта, некоторые из них заметно потощали, и даже облезли мехом — видимо, египетский климат не всем по душе. Так на свет появились изящные «египетские киски»: стройные, с той самой элегантной «лысоватостью», которая придаёт им вид престарелых аристократов кошачьего мира.
И пусть эта эволюционная теория — плод нашего воображения, все эти подвиды по праву считаются полноценными членами великого сообщества кошечек. Поклонники от них без ума и, я их прекрасно понимаю: в каждом из них есть что-то, перед чем невозможно устоять.
На этом наши с другом исследования могли бы закончиться, если бы не один вопрос, буквально свалившийся нам на голову: а кто тогда был родоначальником собак?
Хотим мы того или нет, но наш мир дуален. И если есть кошечки, то должно быть нечто совершенно противоположное. Верно? И это — СОБАКИ! ДА!
Исходя из логических рассуждений о происхождении кисок, мы можем говорить о существовании двух устойчивых эволюционных звеньев:
Обезьяна – человек.
Кошачий лемур – кошечка.
А раз так, логично предположить, что должно существовать и третье звено — для собак. Если предки людей и кошечек были приматами, то и предком собак, скорее всего, был тоже какой‑нибудь примат. Мы с другом условно назвали его «Собачий лемур». Таким образом, возникает третье эволюционное звено
Собачий лемур — собака.
Правда, в природе такой вид не известен. И никто его никогда не видел. Но это вовсе не значит, что его не было! С ним могло приключится все, что угодно. Лично я думаю, что Собачий лемур, однажды взглянув на результат своих эволюционных стараний, тихо вымер от ужаса. И я его очень даже понимаю. Представьте: ты стараешься, развиваешься, а твои потомки в итоге радостно бегают за мячиком и виляют хвостом. С точки зрения достоинства - это просто невыносимо!
Тем не менее. надежда на обнаружение останков собачьего лемура все же есть. Здесь уместно вспомнить, как учёные открывали химические элементы в таблице Менделеева: сначала они их представляли, предсказывали место в таблице, а потом находили! Так и мы: если правильно рассчитать траекторию миграции и учесть сезонные миграции мышей — ведь собачьи лемуры исторически шли по следу кошачьих стай, а кошачьи стаи шли строго за мышами, — то, возможно, однажды наткнёмся на затерянную популяцию.
А пока мы продолжаем поиски. И если вдруг кто-то из вас встретит лемура с выражением лица «зачем всё это», дайте знать. Это может быть прорыв в науке… или хотя бы отличный повод для селфи.
Кстати, я тут подумала: если мы найдём собачьего лемура, это автоматически подтвердит нашу теорию. А значит, мне пора готовить речь для вручения Нобелевской премии. Друг говорит, что премию дают только людям. Но я уверена: если грамотно подать материал, комитет проникнется. Да, я кошечка. но у меня такой взгляд, что даже лабораторные мыши замолкают, когда я вхожу в комнату. А это, между прочим, показатель авторитета.
Некоторые учёные считают, что предком собаки был волк. Но вопрос о том, является ли волк Собачьим лемуром, до настоящего времени не был исследован и поэтому остаётся открытым. Лично я склоняюсь к мысли, что это просто неудачная маскировка: ну не может существо, которое так громко лает и так активно машет хвостом, быть кем-то другим, кроме как лемуром в глубоком экзистенциальном кризисе.
Приключения начинаются (даже если ты без паспорта)
Глава 4
Несколько лет назад мой друг наткнулся в интернете на поп‑панк‑группу «Кис‑кис». Название его заинтриговало — ну как тут пройти мимо? Он нашёл записи, включил мне, и мы оба решили: «Да, это интересно!»
К тому моменту я со сломанной левой лапкой сидела на больничном, единственной (но очень большой) прелестью которого было одно: я не должна была ходить на работу. А значит, была практически свободна все 24/7 и могла перемещаться куда угодно.
Я прыгала от радости: на меня свалились все тридцать три удовольствия сразу — путешествие, концерт, посещение всех любимых кошечковых мест, да ещё и гостиница, где всё включено.
Я стояла у порога с сумкой, в которой умещалась вся моя кошачья жизнь: пара мягких тапочек с ушками, запас вкусняшек, три варианта кошачьих свитеров «на всякий случай» и… рабочая папка. «Зачем?» — мелькнуло в голове. «А вдруг на концерте попросят отчёт?» Я рассмеялась и выложила папку на стол. Сегодня мне не нужны отчёты, графики и дедлайны — у меня другая миссия: сегодня мне нужна только бас‑гитара, драйв и друг, который не даст мне потеряться в толпе.
«Ты готова?» — спросил он.
«Я уже в пути», — отозвалась я с готовностью к приключениям. И мы поехали, полные предвкушения. Казалось, впереди — идеальный день.
Погода была солнечной, дорога — лёгкой, а настроение — отличным. Мы и не заметили, как пролетели пятьсот километров по шоссе.
— До концерта ещё четыре часа. Давай заедем в гостиницу? — предложил друг.
Я охотно согласилась: зачем мотаться по городу, если можно уютно устроиться в номере?
И вот мы вошли в холл, здесь было все как всегда: люди спешили, телефоны звонили, в воздухе витал тот самый узнаваемый запах — чуть терпкий, с нотками кофе и свежести. Знакомая стойка ресепшена встретила нас без лишних слов — мы были тут своими. Место привычное, всё знакомо до мелочей.
Я спокойно полезла в сумку за паспортом… и не нашла его. Друг уже выложил свой документ, а я всё копалась, выворачивая сумку наизнанку..
— Ты, как обычно, ничего не можешь найти, — не выдержал он.
— Не могу найти, — машинально повторила я, ускоряя поиски. Но это не помогало. Спокойствие постепенно улетучивалось, меня начинало слегка потрясывать. Мысль о том, что паспорта нет, сначала робко постучалась в голову, а потом принялась барабанить всё настойчивее, пока не закричала во весь голос: «Ты лузер! Паспорт в рабочей папке, которую ты выложила перед отъездом! Он остался дома!»
На моё счастье, администратор в этот момент эмоционально решала по телефону какой-то свой острый вопрос — её внимание было занято. Воспользовавшись моментом, я тихонько придвинулась ближе к другу и прошептала: «Оформляй номер. У меня… проблема».
И, не дожидаясь ответа, будто если я быстро уйду, проблема станет меньше, я побрела к выставке картин.
Друг всё понял. Он быстро закончил оформление и тут же подошёл ко мне.
— Так ты не взяла паспорт? — тихо спросил он, и в этом «так» слышалось: «Ну вот, опять».
— Да… — промяукала я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Я выложила его вместе с папкой. Он был там.
— Прекрасно! — в его голосе слышалось не столько возмущение, сколько обречённость. Слов явно не хватало.
— Ты же понимаешь, что я не нарочно! — промяукала я.
— Конечно, понимаю. И ещё понимаю, что такое могло произойти только с тобой, — он чуть наклонил голову, будто складывал эту ситуацию в отдельную папку в голове: «Кошечка и забытые документы. Решить».
— Как же мы теперь оформим тебя в гостинице? — голос звучал спокойно, без эмоций, зато с намёком на то, что сейчас начнётся мозговой штурм.
Я молчала, лихорадочно перебирая в голове варианты, но, ни один не казался подходящим. В голове мелькали нелепые идеи: прикинуться тенью, спрятаться за другом, заявить, что я — часть его багажа… Но всё это звучало даже для меня слишком отчаянно.
— Будешь ночевать в машине, — заявил друг после паузы. — Ты же маленькая — тебе много места не нужно.
— Не‑е‑е‑ет! — вырвалось у меня прежде, чем я успела прикинуть, насколько жалобно это прозвучит. — Там даже мягкой норки нет! Будет жёстко, холодно… Я вымру, как собачий лемур, и тебе потом будет меня жалко!
— Тогда я найду себе другую кошечку, — бессовестно заявил он.
— Может, и найдёшь. Но это будет кошечка без гениальной пушистости ума и всего остального!
— Это чего остального? — поинтересовался мой спутник.
— Ты разве не знаешь? — я сделала вид, что искренне удивлена.
— Возможно, нет, — его взгляд стал загадочным, даже чуть хитрым.
— Я самая маленькая кошечка, но чуть‑чуть побольше — подвида специальной творческой направленности: поэт, писатель и немножко композитор! Самое умное, красивое, с меховой гениальной пушистостью божественное создание! И вообще, я единственная в мире кошечка с такой степенью рассеянности! Если ты меня потеряешь, нигде такой не найдёшь!
— Это меховая гениальность оставила тебя без паспорта в гостинице?
— Ты просто не хочешь признать уникальность маленькой кошечки! — твёрдо сказала я. — Кошечка решает глобальные космополитические задачи, поэтому иногда упускает из виду некоторые мелочи.
— Да, действительно, мелочи, — не выдержав, рассмеялся он. — Но вернёмся к нашим баранам. Что будем делать?
— Не знаю… Наверное, пока ничего, — мой запал постепенно угасал, а «гениальность пушистости ума» тихо свернулась клубочком и притворилась, что её тут нет.
— Пожалуй, всё, что могла, ты уже сделала, — снова вздохнул он, но теперь в этом вздохе слышалась скорее усталость, чем упрёк. — Ладно, подумаем. Не может быть, чтобы для одной маленькой, но очень творческой кошечки не нашлось места в этом огромном отеле.
И тут я поняла: приключения уже начались, а мы даже не заметили!
Немного помолчав и поразмыслив, мы пришли к простому решению: номер оплачен за двоих, значит, мы вполне можем жить в нём вдвоём. А гостей в гостинице так много, что маленькую кошечку, ночующую без документов, вряд ли кто‑то заметит.
Мы прошли по широкому коридору к своему номеру — он был такой же, как всегда: просторный, с чуть скрипучим паркетом и большим окном, из которого открывался вид на оживлённую улицу. В комнате пахло свежим постельным бельём, а на столе лежала аккуратно сложенная карточка с правилами проживания и списком услуг. Всё было привычно, знакомо, почти как дома.
Я присела на край кровати и огляделась: плотные шторы, вместительный шкаф, маленький холодильник в углу… Здесь было столько места, столько уюта — и всё это могло остаться для меня недоступным из‑за одного забытого документа. От этой мысли внутри всё сжималось, но тут я гордо подняла голову:
— Знаешь, я ведь действительно единственная в своём роде. Ни у кого нет такой способности превращать обычное заселение в квест! Это талант!
Друг только закатил глаза и поставил рюкзак у стены.
— Ладно, будем считать, что тебя тут уже заселили по особой кошачьей квоте.
— Вот именно! — промяукала я, устраиваясь поудобнее и натягивая на себя плед. — Гостиница нас знает. Она добрая. И она точно не станет выгонять единственную в мире кошечку с творческой рассеянностью.
И в этот момент мне действительно показалось, что стены этого большого, шумного отеля как будто спрятали на в своём привычном ритме, где всё было на своих местах — даже я, со своей творческой рассеянностью..
На концерт мы отправились в прекрасном настроении, полные предвкушения чего‑то нереально удивительного.
Но реальность оказалась громче ожиданий. Бас ударил по ушам, свет резанул по глазам, а толпа качнулась и стала колыхаться, как гигантская живая волна. И тут со сцены понеслось нечто:
— Привет, Москва! Сегодня у нас просто обязательство, долг — взорвать эту сцену! Скажите, вы с нами?
— Да! — взревела толпа.
— Вы просто оглушительные! — поп‑панк‑звезда была в экстазе. — Тогда погнали!
Она запела — или, скорее, закричала, запрыгала, и сцена будто заходила ходуном, втягивая в этот ритм весь зал.
— Ты как? — проорал друг мне прямо в ухо, потому что тише тут говорить было физически невозможно.
— Я как кошка, которую случайно уронили в барабан, — призналась я.
Он кивнул, будто это самое логичное сравнение на свете.
На сцене кричали: «Вы готовы поддерживать каждую песню, которую мы будем исполнять?» А я в этот момент мысленно отвечала: «Спасибо, но я лучше подержу себя. И, может быть, ещё немного тишины».
Ещё через десять минут мы уже шли к выходу, стараясь не задевать никого локтями. Оказалось, «взорвать эту сцену» — это просто не наша стратегия. Наша стратегия — уют, тишина и, может быть, плейлист на повторе в гостиничном номере. И знаешь, в этом тоже есть своя романтика.
Когда из хаоса получается уют
Глава 5
Мы вышли на улицу. Шум проезжающих машин, громкая музыка из открытых окон кафе и даже крики детей показались мне тихим шуршанием листвы в лесу. После оглушающего концерта любой городской гам звучал почти как колыбельная.
— Ура, мы на свободе! — воскликнула я, радуясь тому, что мы наконец оказались на улице, и глубоко вдохнула: пахло жареными орешками, дождём и чем-то неуловимо московским. Город возвращал нас в привычную жизнь.
— Да уж, — хмыкнул друг. — Кошечка в барабане — это перебор. Твои ушки явно не созданы для поп-панка. Что теперь?
— Теперь — охота. После таких приключений нам надо серьёзно подкрепиться.
— Тогда в наши охотничьи угодья.
— В «Азбуку вкуса»! — запрыгала я, предвкушая удовольствие.
Мы зашли в ближайший магазин и будто попали в другой мир — не шумный, не суетливый, а какой-то собранный, аккуратный, будто здесь каждый продукт знал своё место. Там было всё: сладкая мяска, рыбковая мяска, мясная, молочная, орешковая, фруктовая, овощная и много-много всякой другой. Витрины мягко светились, ряды баночек и коробочек стояли ровно, как солдаты на параде, а воздух был наполнен тонкими, но очень убедительными запахами — так пахнет уют, когда он сделан из еды.
Мой спутник взял корзину, а я стала выбирать продукты. Моя кусающая лапка методично складывала в корзину всё, что я ей предлагала. Но почему-то так получалось, что лапка каким-то непонятным образом складывала то, что кошечка изначально не предполагала покупать. То вдруг в корзине оказывался сыр с трюфелем (я ведь хотела обычный творожный!), то упаковка шоколадных трюфелей «просто так», то баночка маринованных артишоков, про которые я вообще никогда не думала. Отчего корзина буквально уже через десять минут была заполнена «под завязку», и надо было брать другую.
Я попыталась спасти ситуацию: — А если мы съедим это сегодня? Ну, прямо сегодня, до последней крошки? — Кошечка, даже у самой гениальной пушистости ума не получится съесть всё это за один вечер, — спокойно ответил друг. — Может, в лобби есть ещё один холодильник? Ну, вдруг? Для особо пушистых? Он только приподнял бровь: — Давай не будем проверять гостеприимство гостиницы на прочность.
Лапка понимала, что продукты испортятся, и выкладывала всё лишнее. Но делала это с такой печалью, будто прощалась с лучшими друзьями.
В итоге мы остановились на настоящем пиршестве: суп щи с говядиной — чтобы согреться и прийти в себя, бифштекс с запечённым картофелем — для силы и бодрости, салат «Столичный» — потому что он идеально вписывался в наш план, и пирожные «Прага» — просто чтобы день точно стал сладким.
Когда мы вышли, уже стемнело, и город зажёг огни. Улицы не стали пустыми, но как будто перестали торопить. Фонари спокойно освещали тротуар, суета шумела где-то вдалеке. Мы шли рядом. Я прижимала к себе пакет с пирожными (мой спутник нёс всё остальное), и мне было хорошо.
Мы вошли в гостиницу — в холле стало тихо. Не та тишина, когда всё замерло от напряжения, а мягкая, уютная, будто город на секунду выдохнул и шепнул: «Всё, хватит суеты, пусть кошечка отдохнёт».
Даже лифт, обычно поскрипывающий на каждом этаже, сегодня проехал почти беззвучно, только тихонько звякнул, когда открылись двери. Коридор пах свежим чаем, а ковёр под лапками пружинил так, будто специально смягчал шаги.
Друг тихо хмыкнул, будто и сам заметил эту тишину, и придержал дверь: — Ну вот, видишь? Гостиница тебя бережёт. Особая кошачья квота в действии.
Кошечка только довольно мурлыкнула, прижимая к себе пакет с пирожными, и скользнула внутрь — туда, где уже ждал тёплый плед, тихий свет лампы и ощущение, что сегодня всё наконец-то устроилось.
— Знаешь, — сказала я, устраиваясь поудобнее, — я думала, что идеальный день — это когда всё идёт по плану. А оказалось, что самый уютный день — это когда всё идёт не по плану, но рядом есть тот, кто не даёт тебе потеряться.
Друг только усмехнулся , будто услышал что-то само собой разумеющееся, поставил пакет и потянулся:
— План — это хорошо. Но уют — это когда ты можешь его нарушить, и тебя просто поймут.
И я поняла: вот оно, самое настоящее кошачье счастье.
Когда завтрак длится вечно (и хочется, чтобы так было всегда)
Глава 6
Следующее утро было солнечным и уютно вкусным — именно таким, когда хочется никуда не спешить, а просто дышать и радоваться, что день начался. Мой друг предложил позавтракать в ресторане гостиницы, и это обещало стать ещё одним гастрономическим удовольствием.
Если сказать просто — это был шведский стол. Но какой! Как только кошечка попадает в такое место, она зависает во времени и пространстве. Это не просто завтрак, это магический эдем, который затягивает в параллельную гастрономическую реальность.
Мы зашли. Большой зал напоминал белоснежный корабль, а администратор у входа встречал нас, будто капитан, готовый принять на борт. У дверей радостно и шумно приветствовали гостей кофемашины и соковыжималка — и я, конечно, не смогла пройти мимо. Как зачарованная, подошла к кофе машине и налила себе чашку.
— Не стоит пить кофе на голодный желудок, — попытался остановить меня друг. — Съешь что-нибудь. Смотри, сколько всего!
Я кивнула, но на ходу всё равно сделала ещё один большой глоток.
— Сядь хотя бы за стол, мы же никуда не торопимся.
— Не могу, я занята, — ответила я, крепко сжимая в лапках свою кошью напитку — тот самый капучино, без которого утро не утро. — Я не могу от неё оторваться.
— Я уже понял, — произнёс он слегка недовольным тоном. — Ты ещё в номере торжественно обещала, что будешь есть, а сама только пьёшь. Вот уже вторую чашку налила.
Он прав. Я и правда обещала. От этой мысли мне стало неловко — будто я подвела саму себя в самом важном утреннем деле.
— Ой, я забыла, — виновато промяукала я. — Я прямо сейчас что-нибудь найду и положу в тарелку. Честно!
И я отправилась на поиски идеального завтрака. Мы разошлись в разные стороны: он пошёл искать что-нибудь мясное — сосиски, запечённые с мясом овощи, кусочек ветчины, — а я замерла перед витриной, не в силах решить, с чего начать.
Я кружилась на месте, нюхала воздух и не могла выбрать. Тёплые сырники с золотистой корочкой, рядом горкой лежали круассаны — хрустящие снаружи и мягкие внутри. «Надо выбрать что-то одно», — подумала я, но взгляд снова скользнул к пироженкам, к нежным булочкам с корицей, к горке свежих ягод… А животик у меня был только один, да и тот маленький. И как выбрать, если хочется попробовать абсолютно всё?
Я положила на тарелку сырник — ну, хоть что-то. Потом рядом — круассан. «Всё, хватит», — строго сказала я себе. Но взгляд снова скользнул к витрине… и вот уже на тарелке лежат блинчик и кусочек запеканки. «Ладно, это не добавка, это дегустация!» — оправдалась я и полила всё ягодным сиропом
Наконец, мы сели за стол Людей в зале было немного, в основном они сидели за столиками, ели и тихо беседовали. А потом ещё пришел музыкант и сел за большой белый рояль. Зал наполнился звуками джаза, который я так люблю. Вкусеяшки лежали на тарелке, но есть уже не хотелось. Попробовав некоторые из них, я очень быстро насытилась и поэтому пила только кофе.
У меня возникло то удивительное ощущение, когда выпадаешь из времени, зависая в расслабленном наслаждении от всего того, что с тобой происходит.
Минуты превращались в доли секунды, а часы летели, будто состояли из пятнадцатиминутных кусочков. И вот уже оказывается, что мы два часа слушаем джаз и пьём кофе.
Уходить не хотелось, но время завтрака истекло, и карета грозилась снова превратиться в тыкву (помните, как у Золушки). Мы поблагодарили музыканта и направились к выходу.
— Хочу, чтобы завтрак никогда не заканчивался, — промяукала я.
— Мы ещё сюда приедем, ты же знаешь, — сказал мой друг.
— Я хочу не уезжать, — закапризничала я.
— Ну, такое возможно, если устроиться здесь на работу.
— И кем я могу здесь работать? — удивилась я.
— Кошечкой, конечно, — заявил он. — Будешь жить в гостинице и дегустировать всё, что приготовит шеф‑повар. Тебя будут кормить мяской и давать напитку. Это будет твоя зарплата.
— Нет, — возмутилась я. — Это мне не подходит. Мне нужна кошья деньга, чтобы самой себе всё покупать.
— С этим уже сложнее, — задумчиво произнёс он. — Об этом надо подумать.
Пока мы размышляли, моя грусть по поводу того, что пора уезжать, потихоньку таяла в привычной гостиничной суете. Через два часа нам надо было выезжать.
Дверь, которая знала секрет, но не хотела делиться
Глава 7 из книги «Я‑кошечка »— продолжение на Author.Today
Мы стали собираться. Я взяла в руки колготки (погода не обещала быть тёплой) и вспомнила, что, снимая их вчера вечером, каким‑то случайным образом сделала затяжку, которая тут же разъехалась до размера дырки — причём на самом видном месте.
— Я порвала колготки и мне нужны новые, — сказала я и добавила: — В двух шагах Перекрёсток, там можно купить.
— С тобой пойти или ты сама справишься? — спросил друг.
— Конечно, сама, — буркнула я. Даже обидно стало: что я, до магазина не дойду?
— Тогда я жду тебя здесь. Надеюсь, ты не долго?
«Да за кого он меня принимает? За растяпу, копушу или кого похуже?» — возмутилась я.
— Приду через пять минут, — твёрдо заявила я и поняла, что погорячилась. Пожалуй, только на дорогу туда и обратно минут десять уйдёт. Впрочем, теперь уже как есть, — успокоила я себя.
— Замечательно, жду, — обрадовался он.
С намерением доказать, что я быстрая, собранная и вообще образец эффективности, я вышла из номера и направилась к лифтам. Прошла коридор, свернула… и тут моя гениальность взяла паузу.
Передо мной была дверь. Самая обычная, скучная, ничем не примечательная дверь с ручкой. Но она смотрела на меня с таким видом, будто знала какой-то очень важный секрет, а делиться не собиралась.
Я потянула ручку. Дверь не открылась.
Я толкнула. Тоже нет.
Я наклонила голову, чтобы посмотреть на неё под другим углом (вдруг это оптическая иллюзия?). Безрезультатно. Единственной интересной деталью, которая привлекла моё внимание, была надпись на маленькой пластине, прикрепленной к двери. Надпись была на английском, и она ничего мне сказала, потому как изучала я в школьные и студенческие годы немецкий.
Сообразив, что ничего у меня не получится, я принялась обследовать соседнее крыло этажа. История повторилась, только с другой стороны: ещё одна дверь, ещё одна табличка, и снова я — в тупике. Возвращаться в номер без покупки мне не хотелось, и я решила ждать. Оставалась надежда, что кто-нибудь, знающий секрет этой хитрой двери, захочет по своим делам спуститься вниз, а заодно поможет мне выбраться на свободу.
Время потянулось медленно. Я прислонилась к стене, стараясь выглядеть непринуждённо, будто просто решила постоять здесь пять минут, чтобы полюбоваться интерьером. Но в голове крутились мысли: «Ну, сколько можно? Кто вообще ставит такие двери? И почему именно сегодня?»
И вот долгожданные шаги. Сердце радостно подпрыгнуло, а внутри замяукала довольная кошечка: «Наконец‑то! Сейчас я буду на свободе!»
— Так вот ты где! — прозвучал как гром среди ясного неба голос моего друга.
— Ой, — опешила я. – А ты куда?
— Никуда. Иду тебя искать. Ты пропала, а телефон в номере оставила. А что ты здесь делаешь?
— Наверно, жду тебя, — попыталась я пошутить.
И тут в глазах моего друга загорелся тот самый огонёк, который появляется, когда он понимает, что сейчас будет смешно.
— Интересно, а зачем?
— Все очень просто. Эта дверь не открывается, и я жду, что кто-нибудь придет и её откроет. Первым пришел ты.
Он замер на секунду, будто не верил своим ушам, а потом его начал сотрясать хохот. Я не выдержала и засмеялась вместе с ним.
Когда мы немного успокоились, он сказал:
— Я так и знал, что ты попала в какую-то смешную историю.
— А чего же не шёл меня спасать? — фыркнула я, вытирая слёзы от смеха.
— На этот раз ты превзошла саму себя. Я и подумать не мог, что ты стоишь у двери в двух шагах от меня и не можешь её открыть, хотя это проще пареной репы. Смотри, — он нажал на пластинку с английской надписью, и дверь легко распахнулась. — Здесь написано «push» — это значит «нажми».
Я уставилась на табличку, чувствуя, как щёки заливает румянец.
— Ну вот. Теперь я официально знаю одно английское слово, — пробормотала я, стараясь сохранить хоть каплю достоинства.
Друг протянул мне руку:
— Пойдём. А то твои пять минут уже превратились в вечность.
Дорога домой или Как кот объяснил, что такое счастье
Глава 8
Мы ехали домой. После всей этой истории с дверью, которая не хотела открываться, после гостиницы, где меня пустили без паспорта, после всех этих колготок и поисков магазина… теперь просто дорога. Обычная трасса, обычные берёзы, обычный гул мотора — и от этого было особенно спокойно.
Я сидела на пассажирском сиденье, завернувшись в плед — ну не украла же, я же кошечка, а кошечки не воруют, они продлевают уют. Плед пах гостиницей: чуть-чуть кофе, чуть-чуть кондиционером для белья и тем самым особым запахом «здесь можно выдохнуть
— Знаешь, — вдруг сказал друг, не отрывая взгляда от дороги, — перед отъездом, когда ты в номере складывала свои вещи, я ждал тебя в холле и листал журнал. И наткнулся на статью про художницу Светлану Петрову.
— Светлану Петрову? — промяукала я, не открывая глаз.
— Светлана Петрова из Петербурга. У неё был кот Заратустра. Помнишь? Ты про него стихи писала.
— Помню, конечно, — прошептала я. — Он сидел на коленях у Моны Лизы. Дремал в «Данае» Ребрандта. Стоял четвёртым богатырём у Васнецова.
Друг кивнул.
— Этот проект в 2015 году стал известен на весь мир. Заратустру печатали в газетах, делали выставки, выпускали календари. Люди, которые сто лет не ходили в музеи, вдруг останавливались перед «Богатырями» с котом и начинали рассматривать картину. Замечали, какое небо у Васнецова. Какие лица. Какие кони. Кот открывал им глаза.
Я молчала, и друг, решив, что я заснула, тоже молчал. Но я не спала. Я слушала — и вдруг поняла: мотор всё гудит, плед греет, но я уже не в машине. Я в огромном зале с мраморными полами и потолком таким высоким, будто его забыли достроить и просто оставили — как есть, с облаками вместо лепнины.
На стене — «Богатыри» Васнецова. А рядом с Добрыней, Ильёй и Алёшей стоит четвёртый. Рыжий, круглый, с выражением лица «я тут не для красоты. Я тут для обороны». Это был Заратустра.
Он спрыгнул с картины — мягко, будто бросил на пол варежку.
— Ну что, познакомимся, друзья? Скажу вам: я — не просто кот, я — старожил-экскурсовод, — пробасил он.
Я хотела спросить, как он вообще спрыгнул, но тут поняла, что пол такой скользкий, что мои лапки разъезжаются, как на льду. Я сделала шаг, второй — и чуть не плюхнулась на бок.
— Тут даже когточки не за что выпустить, — промяукала я.
Заратустра фыркнул (хотя коты обычно не фыркают, если они не на картинах):
— Это паркет, детка. Его натирают воском сто лет. Тут не бегают, тут созерцают.
— Созерцают… — повторила я. — А можно я просто посижу вон на том бархатном пуфике? Он выглядит съедобным. Ну, не чтобы съесть, а чтобы обнять. Он такой пухлый, будто сам хочет, чтобы его обняли.
— Нельзя. Это экспонат. Экспонаты не обнимают.
— А я и не обниму. Я его… эстетически полюблю. Вот так: мур-мур, ты самый красивый пуфик в зале.
Заратустра закатил глаза, будто ему каждый день приходится объяснять музейные правила кошке, которая видит в бархате родственную душу.
— Ты сейчас нарушаешь сразу три пункта музейного устава: «не трогать», «не мурчать на экспонаты» и «не вступать в эмоциональный контакт с мебелью».
— Прости, — вздохнула я. — Но он так и просит: «Погладь меня, я бархатный!»
Мы свернули за угол, и вдруг запах изменился. Пахнуло старым деревом, воском и чуть-чуть сыростью из дальних залов, куда солнце не заглядывает годами. Я втянула воздух и зажмурилась: этот запах был похож на бабушкину шкатулку, в которой лежат старые письма и сухие лепестки.
— Эрмитаж, — гордо сказал Заратустра. — Тут свои правила. Тут коты — стражи. Мы охраняем искусство от мышей.
— От мышей? — оживилась я. — Так тут есть мыши?!
— Были. Теперь тут только искусство и уют.
Вдруг он остановился и посмотрел на меня совсем просто, без всякого пафоса.
— Но знаешь, что я любил больше всего? Не эти залы. А подоконники. Когда солнце попадает на подоконник, ты ложишься, и оно тебя греет. В этот момент ты думаешь: «Вот, это и есть счастье.
Я даже лапки поджала от этой мысли. Тёплый подоконник — это когда ты лежишь, и солнце греет спину, и весь мир как будто говорит: «Ты на своём месте».
— А ты… правда был на всех этих картинах? — спросила я.
Он посмотрел на меня так, будто я спросила, мокрая ли вода.
— Конечно. Вот, смотри.
Мы тихо прошли по галерее, и паркет едва слышно поскрипывал под нашими лапами. Перед нами была «Венера перед зеркалом» Тициана. Богиня любви лежала на пурпурных подушках, а в руках держала зеркало. И в этом зеркале, если присмотреться… мелькнул рыжий хвост и хитрые глаза.
— Опять ты! — воскликнула я.
— Именно, — кивнул он. — Тициан писал Венеру, а я спрятался в зеркале. Художники часто не замечают меня сначала, но я — часть тайны. Люди столетиями ищут этот секрет, а я лишь подмигиваю тем, кто смотрит внимательно.
Я засмеялась.
— А другие картины? Ты и там спрятался?
— И там, — ответил он серьёзно.
Я оглядела зал.
— Значит ты — музейный дух?
Заратустра пожал плечами.
— Можно и так сказать. Только я не дух, я — деталь. А детали иногда рассказывают больше, чем весь сюжет.
Я хотела ещё спросить, но тут в зал вошли посетители, зашуршали куртки. Заратустра чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к этому шуму, а потом шагнул в тень рамы, став частью тёмного дерева и позолоты. Зал начал растворяться, как акварель под дождём. Окно превратилось в пятно света, мрамор — в ткань пледа, голос кота — в гул мотора.
Я открыла глаза. Мы ехали по трассе. За окном мелькали берёзы — в молодой светло‑зелёной листве, такой нежной, будто её только что нарисовали. Небо было по‑майски высоким и ясным, а белые облака бежали по нему, будто торопились куда‑то. И от этого становилось как‑то радостно.
— Ты спала? — спросил друг.
— Спала. Мне снился сон про кота.
— Про Заратустру?
— Ага. Он водил меня по Эрмитажу. И по Третьяковке. И ещё он говорил, что больше всего на свете любил подоконники.
— Подоконники?
— Да, тёплые. Когда солнце после обеда греет спину.
Друг покосился на меня, помолчал. Потом, не отрывая взгляда от дороги, вдруг сказал:
— А ведь он прав. Не про музеи — про подоконники.
Дорога продолжала свой путь, колёса мерно стучали. Кутаясь в плед, я закрыла глаза и снова почувствовала то самое тепло — как будто солнце прямо сейчас лежало на моём боку, а в голове всё ещё тихо звучал голос Заратустры: «Я везде, где меня помнят».
Кролик, который знает, как не стать варёной креветкой
Глава 9
Кролик, который знает, как не стать варёной креветкой
Сегодня увидела серию из многосерийного фильма Дживс и Вустер и вспомнила, как мы ездили на Кавказ. В этот раз мы были втроем: я, мой друг и мой пушистый кролик Сежа. Сежа на тот момент ещё учился в школе. Это был ещё не взрослый, но и немаленький кролик с непростым характером (что совсем не удивительно для кроликов этого возраста) и со своим особенным, свойственным только ему, взглядом на жизнь.
Это было в самом начале лета. Мы выехали ночью и около пяти утра были в Москве. Самолет в Сочи был днем, поэтому у нас была уйма времени. Было солнечно и прохладно. Мои спутники чувствовали себя превосходно, но мне почему-то было зябко. О чем я, конечно, поспешила их уведомить. На это мой друг предложил оправиться в ближайшее кафе и выпить кофе.
- А помните, - сказал Сежа, - когда мы были здесь в последний раз, мы видели кофейню КофеХауз. Может, сходим туда?
Других вариантов не было. КофеХауз был единственным ближайшим кафе, что само по себе являлось в пять утра немало важным обстоятельством. В прошлых поездках мы его видели, но почему-то всегда проходили мимо.
- Отличная мысль! - воскликнула я, запахивая свой синтетический, персиковый плащ. - Если оно работает, мы сможем выпить кофе.
- И ты, наконец, согреешься, - добавил мой друг.
От одной мысли, что где-то рядом есть горячий кофе, мне стало теплее. Пройдя метров 200, мы свернули за угол и оказались у двери кафе. На ней большими буквами было написано: КофеХауз 24/7
Я радостно мяукнула, и мы вошли. Этот момент я не забуду никогда.
Мы вошли, и меня сразу окутало то самое тепло, которого так не хватало на улице. Запах хорошего кофе здесь был не просто запахом — он был почти осязаемым, густым, будто сам воздух состоял из нот арабики, горького шоколада и чуть поджаренных зёрен.
Внутри было уютно и сонно, словно ты случайно забрёл в крошечную пекарню на тихой улочке. Зал был почти пустым: за дальним столиком в уголке сидела девушка в вязаном свитере и что-то быстро печатала на ноутбуке. Тишину нарушал только мягкий гул кофемашины и редкое шипение пара — бариста, молодой парень с аккуратной бородкой, ловко управлялся с аппаратом, будто исполнял утренний ритуал.
— Вот это я понимаю, — выдохнул мой друг. — Место, где время течёт медленнее.
Я тихонько мяукнула, устраиваясь на стуле у окна. Это был очень высокий стул, который вместе с другими стульями стоял за длинным высоким столом вдоль окна. Отсюда было видно, как первые лучи солнца ложатся на асфальт, вытягивая длинные тени от домов.
Сежа и мой друг потянулись к витрине, где под тёплым светом лежали круассаны — золотистые, с хрустящей корочкой, будто только что из печи, слойки, маффины, чизкейки, тирамису, и…. о чудо! Там был настоящий трюфель и мороженое!
- Хочешь трюфель? – спросил меня друг и радостно сообщил, – можешь не сомневаться, он настоящий.
- Очень хочу, и кофе большую кружку, - добавила я. – А вы с Сежей что будете?
- Мы будем кофе и мороженое, оно здесь тоже настоящее, - сказал Сежа, явно довольный этим обстоятельством. Выбрав кофе и десерт, мои спутники присоединились ко мне. Официантка в фирменной белой рубашке подошла к нам с меню, пахнущими ванилью и бумагой.
— Доброе утро, — улыбнулась она. — Что будете?
Мы переглянулись. В этот момент казалось, что впереди — не просто чашка кофе, а целая история, которая вот-вот начнётся…
Мы сделали заказ, а потом стали изучать меню.
— Блинчики, омлет, круассаны, — шептала я, водя лапкой по строчкам. — Хочется попробовать всё!
— Это потому что ты маленькая, — спокойно заметил Сежа, разглядывая сэндвич с ветчиной. — У взрослых кроликов аппетит основательнее.
Я тихонько мяукнула. Возможности моего животика и правда были ограничены его небольшими размерами. Но зато каждый кусочек обещал быть особенным.
Когда нам принесли заказ, запах стал почти невыносимо приятным: кофе пах тёмным шоколадом и чем-то домашним, а трюфель будто шептал: «съешь меня скорее». Я сделала ещё один глоток капучино и почувствовала, как зябкость, наконец, отступает. Стало тепло, спокойно и как-то по-особенному празднично — как бывает, когда путешествие ещё не началось, а уже началось.
Сежа осторожно надкусил кусочек вафли, лежащий поверх мороженого, зажмурился, потом открыл глаза и торжественно заявил:
— Я не очень люблю вафли, но здесь они воздушные и очень вкусные, как и само мороженое.
Мы сидели у окна и смотрели, как просыпается город: по улице шли первые люди, витрины загорались мягким светом. Казалось, этот день создан только для нас.
— Знаете, — сказал мой друг, — самое лучшее в любой поездке — вот это. Когда ты ещё дома, но уже не дома. Кофе выпит, вещи собраны, а всё самое интересное — впереди.
Сежа, допивая кофе, важно кивнул:
— Самое интересное — это море. И насколько я знаю, на Кавказе оно очень тёплое. Я изучал этот вопрос. Карты, форумы, всё как положено.
— Ты изучал вопрос про море? — удивилась я.
— Я изучал вопрос про то, где там лучше всего загорать, — с достоинством ответил он. — У меня светлый мех, для меня солнце — серьёзная ответственность. Нужен грамотный график.
Мой друг хмыкнул:
— То есть ты уже распланировал, в какие часы не выходить из тени?
— Именно, — невозмутимо подтвердил Сежа. — Я не хочу потом выглядеть как варёная креветка.
Я тихонько мяукнула и улыбнулась: спорить с такой логикой было бесполезно. Да и не хотелось. Пусть будет этот его серьёзный «график загара» — в нём столько предвкушения, что его хватит на всё лето.
Мы расплатились, вышли на улицу, и утро будто стало ярче. Солнце стояло выше, город шумел бодрее, и даже рюкзак казался легче, чем в пять утра. Впереди был аэропорт, самолёт, а за ним — море, горы и целое лето, которое ещё никто из нас не успел испортить ни одним лишним словом.
Мы шли к метро, и мне казалось, что кусочек этого утра — прохладный, шумный город и запах кофе из «КофеХауз» — мы уносим с собой. Как самое начало истории.
Р.S. Спасибо, что посидел со мной в этом «КофеХауз». Для меня каждая глава — как чашечка уюта, которую хочется кому-то протянуть. Если тебе стало хоть чуточку светлее — напиши в комментариях слово "тепло". Мне от него тоже станет теплее.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
