Я и прибалты

Пролог

Если посмотреть на карту мира, то расстояние от каменистых степей Центрального Казахстана до прохладных дюн Балтийского моря кажется непреодолимым. Это тысячи километров пыльных дорог, часовых поясов и совершенно разных климатических зон. В Казахстане солнце летом плавит асфальт, а зимой степной ветер сбивает с ног. На Балтике же небо вечно затянуто элегантной серой дымкой, а люди никуда не спешат. По всем законам географии и логики я должна была иметь к Прибалтике такое же отношение, как саксаул к балтийскому янтарю. Но у судьбы, как и у хорошего писателя, всегда есть свой скрытый сюжетный твист.

Я родилась и выросла в Казахстане — удивительном месте, где волею судьбы уживалось больше ста национальностей. Это не было результатом мирного переселения народов ради дружбы. Нашу степь обживали те, кого советская власть в разные периоды репрессий вырывала с корнем из родных мест и отправляла в никуда. Поляки, немцы, украинцы, чеченцы, корейцы, греки и, конечно же, латыши, литовцы и эстонцы. Мы все были детьми одной большой исторической трагедии, которая со временем превратилась в удивительный интернациональный мир, где соседи делились горем и радостью и понимали друг друга без слов.

Но среди всего этого многообразия лиц и характеров я выделялась странным образом. Лет до семнадцати я была феноменально, пугающе худой. Той самой субтильной девочкой, про которых бабушки во дворе с жалостью говорят: «В чём только душа держится». При этом во мне не было ни капли меланхолии или девичьей скромности. Я была ураганом. Ужасно активный ребенок, вечный заводила, предводитель дворовой армии. Я водила друзей в опасные походы, исследовала темные подвалы, штурмовала крыши многоэтажных домов и тут же, во дворе, организовывала и ставила настоящие театральные спектакли.

Шорты, футболки, брюки — это была моя неизменная броня. Никаких девичьих юбок я не признавала, за исключением тех случаев, когда приходилось идти в школу. В нашем Актюбинске дули такие яростные степные ветры, что любая юбка мгновенно оказывалась у тебя на голове. Так что брюки были не бунтом против системы, а суровой степной практичностью.

И вот за эту гремучую смесь невероятной активности, экстремальной худобы, огромных голубо-зелёных глаз и абсолютно белых, выгоревших на солнце волос, одна моя близкая подруга наградила меня странным прозвищем.

Она иногда называла меня «прибалтийским парнем».

В её представлении, да и в представлении большинства актюбинских жителей, привыкших к темноволосым и крепко сбитым фигурам, именно так — прозрачным, белобрысым и большеглазым — должен был выглядеть типичный паренек с берегов Рижского залива. Это забавное имя от подруги, собственно, и было единственным, что вообще связывало меня с далекой Прибалтикой до самого переезда в Европу. Я росла среди казахстанских степей, девчонкой со скандинавской внешностью, даже не подозревая, что шутливое прозвище подруги было не просто шуткой, а самым настоящим пророчеством.

Прошли годы. Степь и ветры Актюбинска остались позади, а жизнь, совершив очередной крутой вираж, забросила меня в Германию. И вот здесь, на новой родине, былые задор и закалка заводилы мне очень пригодились. Мой путь в Германии не был ровной линией — он соткался из совершенно разных, порой абсурдных глав. Сначала это был круглосуточный хаос старого гальванического завода в двадцати километрах от Баден-Бадена, где я, как дипломированный химик, пыталась удержать производство на плаву. Потом — переезд в наш первый дом, где за забором обнаружилась удивительная литовско-латышская семья с их тайным языковым заговором. А сегодня моя жизнь — это контроль качества продуктов питания на предприятии, где работает эксцентричный и медлительный дизайнер Астра.

Три совершенно разные эпохи, три непохожих места. И в каждом из них судьба неизменно сталкивала меня лицом к лицу с ними — с выходцами с берегов Балтики. Литовцы и латыши приходили в мою жизнь поочередно, каждый со своим неповторимым колоритом, своими семейными тайнами, своей монументальной ленью и своей удивительной логикой. Столкнувшись с ними, я вдруг поняла, что детское прозвище от подруги было выписано мне как бессрочный пропуск в их загадочную балтийскую душу.

Эта книга — галерея живых портретов. Истории о том, как люди из Прибалтики умудряются сохранять свое невозмутимое спокойствие там, где паникуют даже педантичные немцы. И о том, как одна бывшая белобрысая девчонка из Казахстана искала свой путь и своё место в Германии.

Совсем забыла пояснить, что несмотря на то что это произведение является художественным вымыслом, все случайные совпадения не случайны.)

Глава 1. Рамунас

Каждый человек имеет свои фобии. Кто-то падает в обморок при виде крошечного паука, кто-то покрывается холодным потом на балконе третьего этажа.

Но мой первый рабочий день на предприятии GRM ясно дал мне понять: эта фирма гарантированно вылечит меня от любых психологических проблем. Радикально и навсегда.

Дело в том, что больше всего на свете я боялась высоты и неустойчивых конструкций. Первый день на GRM стал для меня идеальным курсом «шоковой терапии». По всему предприятию были установлены высокие металлические лестницы, которые уже давно забыли, что такое краска, и покрылись густым слоем благородной ржавчины. Они не просто дополняли индустриальный интерьер — они были повсюду и являлись моей единственной возможностью перемещаться по заводу во время работы. Каждый шаг по этим скрипящим ступеням сопровождался приятным бонусом: ржавые переходы изящно возвышались прямо над парящими ваннами с кипящей кислотой. В общем, лучшего места для борьбы с акрофобией было просто не найти. Эффективность стопроцентная: либо я обрету абсолютное ментальное спокойствие, либо оступившись, я стану частью химического раствора. В обоих случаях страх высоты меня больше никогда не побеспокоит.

Если бы у немецкого слова Ordnung — того самого священного порядка, на котором, по заверению путеводителей, держится вся Федеративная Республика, — существовал персональный ад, он бы располагался ровно в двадцати километрах от курортного Баден-Бадена.

Пока, в Баден-Бадене, сияла роскошью безмятежная европейская жизнь. Где благообразные фрау принимали термальные ванны, господа в безупречных костюмах проигрывали целые состояния в казино, а воздух пах дорогими духами, магнолиями и вековым покоем. Наш воздух пах исключительно соляной кислотой, едким натром и надвигающимся банкротством. Наш заводик был ржавым памятником немецкому индустриальному расцвету семидесятых годов прошлого века, который упрямо отказывался умирать, несмотря на все усилия нового руководства.

Когда-то давно здесь всё было иначе. Старый Херр Манн, основатель и вечный двигатель этого предприятия, управлял им как заправский адмирал. Даже когда здоровье подвело его и он оказался прикован к инвалидной коляске, завод функционировал как швейцарские часы. Старик обладал мистической, почти звериной интуицией: он мог, не глядя на приборы, просто по запаху пара над чаном определить концентрацию цинка в двухтонной ванне, а колеса его коляски выбивали на бетонном полу цеха четкий, обнадеживающий ритм. Пока херр Манн двигался по коридорам, всё крутилось, работало и приносило прибыль.

Но старик окончательно слег, а его сыну завод был нужен так же сильно, как пингвину солнцезащитный крем. Молодой Манн появлялся у нас от силы раз в месяц с единственной целью — убедиться, что это старое железо еще не взлетело на воздух. Инвестировать в оборудование он не собирался принципиально. «Держаться на плаву пока жив старик и продать при первой возможности» — таков был его девиз.

Чтобы окончательно добить производство или лучше контролировать ситуацию, молодой шеф совершил кадровую диверсию: назначил руководителем химического предприятия своего близкого друга, который до этого протирал штаны в кресле начальника отдела кадров. Этот уважаемый господин понимал в электролизе примерно столько же, сколько я в балете, хотя…нет, вообще-то я когда-то была на балете…

Назначить кадровика руководителем химического производства— это всё равно что доверить стаду гиппопотамов управление магазином хрусталя. Когда подвесы с деталями выходили из ванны ядовито-пятнистыми, а я бледнела от ужаса перед рекламациями от Mercedes, наш новый директор просто выставлял вперед пухлую ладонь, зажмуривался и кричал:

— Irene, lass mich in Ruhe mit deiner Chemie! (Ирена, оставь меня в покое со своей химией!)

В результате вся эта громыхающая, брызжущая кислотой империя держалась на трех китах: моих сожженных в лаборатории нервах, старой гвардии рабочих и... лаборанте Майкле.

Майкл был моим непосредственным подчиненным в лаборатории. Невысокий, плотно сбитый, крепенький, с вечно насупленными бровями, он выглядел так, будто готов был в любой момент пойти на абордаж. Но его главная странность заключалась в другом. Майкл не просто разговаривал сам с собой, как делают многие увлеченные ученые. Он сам с собой спорил. Причем спорил яростно, на повышенных тонах, до хрипоты.

Обычный рабочий день в нашей лаборатории выглядел так: я титрую раствор, а за соседним столом Майкл, глядя в пробирку, начинает внутренний диалог, который быстро перерастает во фронтовое столкновение.

— Нет, я идиот! Зачем я добавил туда этот реагент?! — кричал Майкл самому себе. — Я тебе говорил, что плотность изменится!

— Нет! Всё там правильно! — отвечал Майкл собственным вторым голосом, после чего со всей силы бил кулаком по столу, так что штативы с пробирками испуганно звенели.

В один из особенно тяжелых дней, когда анализы ванн никак не сходились из-за капризов старого оборудования, Майкл довел себя в этом споре до белого каления. Он так разозлился на собственную неправоту, что пулей выскочил из лаборатории и на прощание с такой яростью шарахнул дверью, что со стен чуть не посыпалась штукатурка.

Напугать меня хлопаньем дверей было невозможно. Я решительно шагнула в коридор, в три прыжка догнала Майкла, схватила его за плечо и заставила повернуться. Майкл тяжело дышал, его глаза бешено вращались.

Я посмотрела ему прямо в глаза и ледяным, но абсолютно серьезным тоном произнесла:

— Майкл. Я сейчас поговорила с дверью. Она просила передать, что глубоко оскорблена. И если ты еще раз посмеешь так ею хлопнуть, в следующий раз она ответит тебе симметричным обратным ударом прямо по лбу. Физика, Майкл, действие равно противодействию. Ты меня понял?

Майкл замер. Его внутренний спорщик на секунду лишился дара речи. Он моргнул, посмотрел на дверь, потом на меня, шумно выдохнул, и весь его гнев испарился.

— Понял, Ирена. Извини. Больше не буду, — буркнул он и поплелся к Кофеварке.

Наш завод вообще был заповедником уникальных кадров. Вторым столпом этого круглосуточного безумия, работавшего в три смены, был слесарь Манфред. В свои семьдесят лет Манфред с гордостью заявлял, что он — первый официальный киборг немецкой промышленности. За долгие годы работы местная медицина последовательно заменила ему оба тазобедренных и оба коленных сустава на первоклассный титан. Когда Манфред шел по цеху, он всегда насвистывал песенку, а работал быстрее любого молодого специалиста.

У Манфреда была одна удивительная особенность: в его вселенной не существовало стандартного времени. В какую бы минуту дня или ночи ты ни спросил его: «Манфред, который час?», он смотрел на циферблат и отвечал что-то вроде:

— Drei Stunden bis Feierabend! (Три часа до конца смены!)

Вся его жизнь измерялась исключительно расстоянием до священного немецкого момента свободы.

И вот в этот бурлящий котел, где лаборанты дрались сами со своими мыслями, слесари скрипели титаном, а кадровики прятались от химии, однажды утром в сверкающей свежестью белой рубашке, вошел Рамунас.

Предыдущий электрик уволился неделей ранее, прокляв старые ректификаторы, из-за которых ему приходилось круглосуточно дежурить на телефоне и мчаться на завод в три часа ночи. Рамунас же пришел с горящими глазами, новеньким чемоданчиком инструментов и твердым намерением доказать, что литовские электрики способны укротить любой немецкий ток.

— Здравствуйте, — мягко произнес он, забавно растягивая гласные и демонстрируя легкий, певучий балтийский акцент. Было видно, что парень пришел покорять немецкую промышленность с самыми серьезными намерениями. Он искренне верил, что его ответственность, этот чемоданчик и пара сотен ампер — это всё, что нужно для счастья. Я оторвалась от компьютера и представилась:

— Добро пожаловать. Я Ирена, руководитель лаборатории.

Наше первое близкое столкновение менталитетов случилось через несколько дней, во время обеденного перерыва. Мы сидели в столовой, Рамунас аккуратно разворачивал свои домашние бутерброды, как вдруг внимательно посмотрел на меня, добродушно улыбнулся и выдал фразу, от которой я моментально онемела: — Слушай... а можно я буду называть тебя Иркой?

На секунду повисла такая тишина, что было слышно, как кровь приливает к моему ошарашенному лицу. Как человек, выросший в Казахстане, я среагировала мгновенно. В моём понимании, впитавшем степные дворовые правила, суффикс «-ка», прилепленный к имени, был верхом фамильярности и балансировал где-то на грани откровенной грубости. Мой внутренний командир тут же стер доброжелательность с моего лица, и я резко, не терпящим возражений тоном ответила:

— Нет!

Рамунас ничуть не испугался. Он искренне, по-детски удивился, моргнул и мягко спросил:

— Почему? У нас в Литве так всегда называют Ирену. По-свойски, по-дружески. Это хорошее, доброе имя.

В его широком лице, в этих распахнутых глазах было столько подлинного, глубокого и кристально чистого непонимания моих степных обид, что вся моя оборонительная броня с грохотом осыпалась. Против этой балтийской простоты у меня не нашлось никаких аргументов. Мне ничего не оставалось, кроме как улыбнуться и согласиться. Так, с легкой руки литовского электричества, я официально стала для него «Иркой».

Белизна рубашки Рамунаса продержалась ровно три дня. Гальванический цех не прощает иллюзий. Наш технологический процесс был прост и беспощаден, как средневековая пытка. Сначала металлические подвесы с деталями заживо варились в кипящем растворе гидроксида натрия — нашей знаменитой заводской Natronlauge, которая яростно сдирала с них заводскую смазку и остатки чужого жира. Затем следовало ритуальное омовение в ванне с проточной водой — шаг скучный, но жизненно важный, иначе при встрече щелочи с последующими реактивами цех взлетел бы на воздух. И лишь после этого очищенный металл погружали в концентрированную соляную кислоту, которая с шипением вытравливала последние следы ржавчины и окалины, оставляя детали девственно чистыми и готовыми к дальнейшим этапам конвейерного чистилища.

Соляная кислота постоянно испарялась, насыщая воздух невидимым едким туманом, из-за которого любая хлопковая ткань после первой же стирки расползалась марлевой паутиной. Кипящая щелочь была еще агрессивнее: если оператор линии слишком лихо проносил кассету, мелкие брызги Natronlauge мгновенно прожигали спецовку, оставляя на ней склизкие дыры с бурыми опаленными краями. К концу первой недели Рамунас сменил парадную рубашку на стандартный брезентовый костюм, который уже к пятнице выглядел так, будто его долго и с аппетитом жевал бешеный козел.

Но если бы дело было только в одежде! Рамунас столкнулся с главной бедой нашего завода — круглосуточным графиком в три смены и системой Rufbereitschaft (это когда ты обязан приехать на работу в любое время суток, если что-то случится, а это что-то случалось у нас с завидным постоянством)

Его первый ночной кошмар случился во вторник, ровно в два часа сорок минут ночи. Телефон Рамунаса, лежавший на прикроватной тумбочке, взорвался яростным звонком. На линии был начальник смены, который сквозь грохот цеха прокричал, что на третьей ванне заклинило автоматику подогрева, температура прет вверх, а кассеты с автомобильными дисками для Mercedes рискуют намертво раствориться в кипящей кислоте.

Рамунас вскочил, натянул джинсы и помчался через ночную прохладу Баден-Бадена на завод. Он провел у залитого пеной силового щита четыре часа, по колено в мыльной дренажной воде, с трудом удерживая равновесие на скользком полу и пытаясь вручную обесточить взбесившиеся ТЭНы. Кое-как запустив резервную линию контроля, он вернулся домой к рассвету, поспал сорок минут и снова пошел на работу. В четверг история повторилась, только на этот раз на соседнем участке гальваники взбесился мощный выпрямитель: ампераж скаканул до небес, и дорогой немецкий хром вместо гладкого зеркала лег на диски черными, обугленными хлопьями.

Именно тогда в его душе произошел тектонический сдвиг. Рамунас понял, что старый трансформатор 1970-х годов выпуска — это не просто механизм. Это сумасшедший, капризный старик, которого невозможно вылечить его новеньким лазерным пирометром. Молодой Херр Манн на все рапорты о замене оборудования лишь сухо отвечал по электронной почте, что бюджет исчерпан, а наш технический директор при виде Рамунаса с чертежами в руках привычно прятался за монитор и кричал — Оставьте меня в покое, думайте головой, ток просто должен быть!

Ответственность Рамунаса разбилась о железобетонную немецкую безысходность. И вот тогда, как спасение, к нему пришла Лень. Монументальная, выстраданная, величественная балтийская Лень. Его сияющий чемоданчик с инструментами был аккуратно задвинут под стол, а сам Рамунас научился смотреть на мечущуюся стрелку амперметра с выражением лица сфинкса. Он понял: если система все равно сломана, незачем портить себе нервы.

— Понимаешь, Ирка, — меланхолично говорил он мне в пятницу, неторопливо размешивая сахар в чашке с кофе. — Ток — он как море. Его нельзя подчинить. Его можно только наблюдать. Если трансформатор хочет выдать четыре тысячи ампер — пусть выдает. Зачем ему мешать? Он тоже устал.

В этот момент, когда Рамунас окончательно утвердился в своей новой жизненной философии, молодой Манн, уставший от постоянных жалоб на переработки, нанял ему в напарники Пьера из Страсбурга. Пьер прибыл на завод в понедельник. У него был изящный термос с кофе, свежий номер Le Figaro и диплом электрика, который, судя по всему, запрещал ему делать больше двух движений руками в час.

Вместо того чтобы разгрузить Рамунаса, появление Пьера породило великое противостояние двух титанов безделья. Это была дуэль, достойная лучших страниц мировой литературы. Рамунас маскировал свое нежелание работать монументальным спокойствием и фразами о «глубокой диагностике магнитных полей», а Пьер виртуозно ссылался на французские профсоюзные стандарты, уровень стресса и деликатность фаз. Они часами сидели в каптерке друг напротив друга, и каждый из них пытался обоснованно переложить очередную заявку на ремонт на плечи коллеги.

— Пьер, там на ванне обезжиривания контакты совсем заплыли щелочью и обгорели, надо посмотреть, — медленно говорил Рамунас..

— О, Рамунас, мой дорогой друг, — вздыхал Пьер, картинно прижимая ладонь к сердцу. — Моя галльская натура сегодня чувствует тонкую аритмию в электросети. К этим контактам должен прикоснуться человек с твердой балтийской рукой.

Манфред, проходивший мимо со скрежетом в правом титановом колене, бросал на ходу: «Осталось Четыре часа до конца смены, но никто из вас ещё не соизволил встать со стула!».

Этот пинг-понг лени продолжался бы вечно, если бы не наступил день великого годового аудита, когда компьютерная система завода должна была выдать идеальный отчет для наших главных заказчиков.

Что мне бесспорно нравилось, так это то, что нас всегда заранее предупреждали о надвигающихся, как неотвратимость, проверках и можно было подготовится, купив заранее достаточное количество успокоительного.

Самое прекрасное в этой истории то, что Рамунас и Пьер даже не думали договариваться о том, как спасти положение. Настоящие художники безделья никогда не сбиваются в банды — они творят в одиночку. Каждый из них вел свою собственную, глубоко законспирированную войну за личное спокойствие и право не слышать проклятый звонок дежурного телефона в три часа ночи.

Идея обмануть вселенную родилась в их головах параллельно, подстегиваемая тем, что в четверг на заводе должна была сдаваться гигантская, критически важная партия автомобильных запчастей для Mercedes и Schaeffler.

Слесарь Манфред, проскрипев мимо дверей моей лаборатории титановым коленом, на ходу бросил в пространство: «Два часа до пломбировки контейнеров и четыре часа до моего Feierabend». Ситуация в цеху в этот момент напоминала извержение вулкана. Старый ректификатор окончательно сошел с ума. Ток в ванне оцинковки метался, как кардиограмма испуганного зайца. Он то падал до пятисот ампер, и тогда цинк ложился мутной, полупрозрачной пленочкой, то взлетал до четырех тысяч. При таком безумном ампераже металл просто горел, и кассеты выходили из раствора, покрытые уродливыми, обугленными темными пятнами. Это был чистокровный, стопроцентный визуальный брак. Мой прибор для измерения толщины защитного слоя в лаборатории выдавал такие дикие цифры, что его хотелось выбросить в чан с соляной кислотой. Нам нужно было гарантировать жесткие немецкие стандарты защиты от коррозии, а эти пятнистые железки проржавели бы от первого штутгартского дождя.

Бывший кадровик, а ныне руководитель производства, в панике бегал по цеху, заламывая руки и заглядывая мне в лицо:

— Ирена! Машина уже у ворот! Если мы сорвем поставку, молодой Манн продаст нас с молотка! Просто поставь штамп и подпиши сертификаты соответствия!

— Я не могу подписать брак! — кричала я в ответ сквозь гул вентиляции. — Тут темные пятна! Слой неравномерный! Ты понимаешь, что такое отправить брак на Mercedes?! Мне нужна хотя бы правильная документация!

В этот момент Пьер, сидевший за компьютером, понял: если партию завернут, его ждет адская ночь у взбесившегося выпрямителя. Француз изящно вздохнул, открыл настройки заводского сервера, который фиксировал параметры тока для отправки клиентам вместе с отчетами, и за пару секунд запустил фиксированный демонстрационный лог-файл. Компьютерная система завода замерла и начала транслировать в сеть идеальную, ровную, как зеркало, цифру — 2000 А.

Пьер закрыл ноутбук, взял термос и с чувством выполненного долга пошел пить кофе. Он был уверен, что спас свой сон. Рамунас, который в этот момент ковырялся у распределительного щитка прямо в цеху, о компьютерных фокусах напарника даже не подозревал. У него была своя логика. Его литовская душа требовала осязаемого, аналогового порядка на случай, если директор решит лично прибежать и проверить настенные приборы. С истинно балтийским хладнокровием Рамунас дождался, пока мечущаяся стрелка амперметра на секунду пересечет заветную отметку «2000», легким движением руки достал из кармана спецовки обычную деревянную зубочистку и намертво заклинил ею прибор. Стрелка замерла, как прибитая гвоздем.

Я зашла в цех, чтобы еще раз взять пробы электролита, и случайно бросила взгляд на стену. Стрелка амперметра стояла на двух тысячах с точностью до миллиметра. При этом сама ванна за моей спиной глухо рычала, раствор бурлил, а над поверхностью поднимался такой густой пар, будто там варили зелье. Я подошла ближе к щитку, присмотрелась и опешила. Из-под стекла старенького прибора сиротливо торчал обломок зубочистки.

В ту же секунду вышел Рамунас. Он меланхолично посмотрел на меня своими огромными голубыми глазами, забавно растягивая слова, и совершенно спокойно произнес: — Вот, Ирка, смотри. Ток ровный. Завод работает отлично. Зачем паникуешь? Подписывай документы.

— Рамунас, ты с ума сошел?! — зашипела я, указывая пальцем на деревяшку в приборе. — А пятна на деталях?! Какая тут, к черту, стабильность?!

— Ирка, ты слишком много думаешь про свою химию, — мягко пожурил он меня, даже не моргнув. — Посмотри на эти темные пятна. Это не брак. Это цинк так сильно устал бороться со старым выпрямителем, что вплавился в железо намертво. Твой прибор врет, потому что он немецкий и привык к правильной жизни. А эти детали... они переживут и нас с тобой, и молодого Манна. Подписывай, ночью спать надо, а не на завод ездить. Я бросилась к компьютеру лаборатории, чтобы проверить сетевые логи, но на экране сервера благодаря Пьеру тоже сияла безупречная, неживая линия в 2000 Ампер. Круг замкнулся. Система была обманута со всех сторон двумя людьми, которые даже не переглянулись.

Времени не было. Огромные грузовики у ворот уже сигналили. Бывший кадровик умоляюще смотрел на меня, готовый разрыдаться прямо в чан с кислотой. Я закрыла глаза, мысленно попрощалась со своей карьерой химика, и влепила в документы размашистый штамп: «Контроль качества пройден. Напряжение стабильно».

Детали уехали. Следующий месяц я жила с постоянным ощущением надвигающейся катастрофы...

Мне казалось, что каждый раз, когда на моем рабочем столе звонит телефон, это юристы из Штутгарта открывают дело о колоссальных убытках. Я мысленно подсчитывала стоимость испорченных кассет для Mercedes и представляла, как на наш старый завод приезжает комиссия.

Через четыре недели молодой Манн лично спустился в цех. Он не шел — он буквально плыл по бетонному полу, сияя так, будто выиграл Джек-пот в казино Баден-Бадена. В руках он бережно держал официальный бланк с трехлучевой звездой в шапке письма. За ним, едва поспевая и преданно заглядывая в глаза, семенил наш директор-кадровик.

— Ирена! — торжественно, на весь цех провозгласил молодой Манн, остановившись у моей лаборатории. — Лаборатория центрального отдела качества Mercedes прислала официальный отчет по нашей последней партии крепежей. Они в полном, абсолютном восторге!

Я с трудом удержалась за край стола, чтобы не упасть.

— В восторге?.. — переспросила я, судорожно вспоминая мутные, покрытые мрачными темными разводами железки.

— Да! — шеф победно потряс бумагой. — Их инженеры в Штутгарте провели серию жестких испытаний в камерах соляного тумана. Оказывается, эта наша новая экспериментальная технология — они назвали её «матовым микроцинкованием с контролируемыми углеродными вкраплениями» — показала феноменальный результат. Из-за этих темных мраморных пятен адгезия металла увеличилась вдвое, а стойкость к сквозной коррозии превысила рекордные три тысячи часов! Они удваивают заказ и вносят нас в список стратегических партнеров первого уровня!

Начальник-кадровик тут же выступил вперед, гордо выпятил грудь и снисходительно посмотрел на меня:

— Ну а я что говорил, Ирена? Главное на производстве — это смелость, инновации и, конечно же, стабильный, безупречный ток в две тысячи ампер на протяжении всей смены! Я всегда верил в наши приборы.

Вечером, когда счастливое руководство умчалось в ресторан обмывать многомиллионный контракт, в гальваническом цеху воцарилась непривычная тишина. Из коридора донесся знакомый свист — это слесарь Манфред, чеканя шаг своими титановыми суставами, радостно объявил пустому пространству: «Feierabend!».

Я зашла в каптерку к электрикам. На столе стояла бутылка хорошего коньяка, купленная мной в местном супермаркете. Рамунас как раз аккуратно, чтобы не повредить резьбу, вытаскивал обломок деревянной зубочистки из настенного амперметра. Стоило щепке покинуть прибор, как стрелка тут же бешено прыгнула на отметку в три тысячи ампер, а старый выпрямитель за стеной угрожающе и сыто зарычал.

Пьер победно вскинул свою чашку с кофе: — C'est la vie, Ирэн! Французская цифровая точность и балтийская аналоговая прочность. Мы создали шедевр, сами того не желая.

Рамунас бережно спрятал зубочистку в нагрудный карман своей потрепанной серой спецовки, повернулся ко мне — Я же говорил тебе, Ирка... Ток — он как шторм на море. Его нельзя подчинить, его можно только переждать и вовремя поставить правильный маяк.

А теперь извини, мне надо поторопиться домой. Мой Feierabend начался еще десять минут назад.

— Опять ночное дежурство? — напряглась я по привычке.

— Нет, какая работа, Ирка? — Рамунас удивленно качнул головой, забавно растягивая слова. — У меня дочка сегодня на YouTube новую серию «Маши и Медведя» включает.

Мы с женой по-русски ни слова не понимаем, а мелкая смотрит и смеется. Надо успеть, чтобы она мне перевела, о чём они там с медведем так долго спорят. Представляешь, вчера за ужином выдает: «Вкусновато, но маловато!». Чистый русский язык, без сучка и задоринки!

Мы с женой чуть вилки не выронили. Спрашиваем, откуда это? А она гордая такая: «Маша меня научила русскому!»

Тревога, копившаяся во мне все эти дни, вдруг растаяла. Я посмотрела на Рамунаса, который еще вчера казался мне совершенно чужим человеком из другой культуры, и почувствовала странное, приятное тепло.

Ужин, дети, Маша с ее вечным Медведем — оказывается, мир гораздо ближе и проще, чем мы привыкли думать.

— Передавай привет дочке, — улыбнулась я.— Обязательно! Спа-си-бо! — по слогам, явно цитируя дочку, просиял Рамунас и помахал рукой.