Я и Корнилов, а также прочие истории

Валидол или как я и Корнилов старыми были

Тревожная муха нагнетала раздражение. В комнате было как-то серо-пасмурно. А за окном безумствовало лето. Тень от листьев, подгоняемая порывами ветра, хотелось верить, что свежего, дрожала на стене. Плед, в черно-коричневую клетку, полностью соответствовал пыльной тишине помещения. Рядом сопел прикрытый таким же, но только сине-черным, пледом Корнилов.

В руке у него был зажат пузырек с валидолом, который подрагивал яркой стеклянной искоркой, когда Корнилов мелко вздрагивал во сне. Все люди как люди, а этот жрет целыми днями свой валидол. Даже поругаться с ним невозможно без его валидола. Глаза выпучит, затрясется и горстями его сразу начинает в рот закидывать. Чтобы его жалели, что сердце у него слабое. А здоровья-то у него на двоих.

Такая бессильная ненависть меня взяла. Я потянулся к облокотившемуся на тумбочку костылю. До него не хватало сантиметров пять. Тяжело дыша сел обратно, скрипя всеми суставами начал поправлять плед, который, как назло, зацепился за ножку кресла. Дернув несколько раз, но, так и не сумев победить его, бессильно откинулся на спинку стула и краем глаза посмотрел на Корнилова.

Тот посапывал, закинув голову, еле держа ненавистный пузырек. Вчера, когда Лариса Михайловна обход делала, он, смотри-ка, гусем заходил, а как ушла, сразу заохал, что ты, что ты… Сердце. Я рванул ногой, но уголок пледа зацепился надежно, попав под ножку кресла. Корнилов, тем временем, начал похрапывать, запрокинув голову и слегка приоткрыв рот. Я качнулся назад и рванул плед. Ход получился удачный вдвойне. От шума Корнилов дернул головой и перестал храпеть. Зато, в пузырек вцепился, аж руки побелели.

Я снова попробовал достать до костыля, но не смог дотянутся даже подушечками пальцев. Чуть руку не свело. Дернулся в последнем рывке сосредоточив все в нем, и мысли, и тело, и всю ненависть, к этому проклятому пузырьку, с проклятым валидолом. Дрожа от бессилия, я тянулся к костылю, потому что в нем было все. Это был протест против овсянки поутру, против наглости Корнилова, которому давали два чая, против солнца за окном, против мухи и главное, валидола, который не помогает уже давно. Никому, ни мне, ни Корнилову. И мне удалось, я достал самыми кончиками пальцев, еще чуть-чуть и удастся зацепить…

Костыль слегка покачнулся и поехал в бок. С гулом набирающего скорость трамвая он проехал по ребру тумбочки и разбил стальным звоном ватную тишину комнаты, смачно рухнув на кафельный пол.

Корнилов подскочил, выронив в судорожной суете злосчастный пузырек, он как рыба, которую вынесло на берег, стал хватать воздух ртом. Рука беспомощно теребила ворот.

- Лида, - сиплым, ослабшим от испуга голосом я стал звать медсестру.

Пришла Лида, но не от того, что я скулил как щенок, а рядом как старая дырявая клизма сипел Корнилов. Она пришла, потому что упал костыль.

Сделала укол, подняла костыль, замела осколки пузырька в зеленый совок. Открыла форточку.

В комнату ворвался свежий ветерок. Я достал из нагрудного кармана узкую стеклянную бутылочку и протянул ее Корнилову. Он кивнул мне и улыбнулся, беря мой валидол.

- Видишь как бывает.

- Да, и не говори.

И стало мне стыдно, ведь Корнилов так ничего и не понял

Олени в тамбуре или как я и Корнилов возвращались домой

- Пойдем, покурим?

Поезд мерно отстукивал рельсовые стыки.

- Не, не пойду, там какие-то олени в тамбуре.

-Какие олени?

Помешивая чай, Корнилов посмотрел в окно. Как раз проезжали деревню. Бабка тащила козу, та упиралась.

- Да я откуда знаю, я с ними не разговаривал.

- Ты давно там был?

- Где?

- В тамбуре.

- Нет, недавно, когда мусор выносил.

Я закатил глаза, прикидывая в уме.

- Час назад, они уже ушли, наверное.

- Не думаю. - Корнилов отставил чашку и лег. Я еще немного посмотрел на него.

- Почему? Покурили и ушли.

- Они не курят.

- А что они там делают?

- Стоят. – Он посмотрел на меня как на идиота.

Ложка в граненом стакане мерно позвякивала, вторя колесным парам. Корнилов сопел, уставившись в верхнюю полку. Подождав еще пару секунд, я сбросил тапки и, устроившись на своей полке, стал наблюдать за пейзажем, пролетающим мимо. Доля секунды и другая картинка, точно пленка из кинофильма, которая еще немного и сорвется с лентопротяжного механизма. Казалось, вот-вот кадр запрыгает, а следом побегут белые кресты на черном фоне, какие-то технические символы и наступит темнота. Но, поезд вылетел на открытое пространство, и картина кардинально изменилась. Если раньше взгляд цепляясь за близко стоящие у дороги постройки и деревья, скакал как подстреленный заяц, то теперь густо-оранжевое солнце приковало к себе внимание, моментально утихомирив вынужденный глазной тик. От этой перемены показалось, что замедлилось само время.

Из-за долгого смотрения на закатывающееся солнце заслезились глаза, и я перевел взгляд на низко плывущие, свицово-персиковые облака. Как назло, одно из них напоминало оленя.

Я свесился со своей полки и посмотрел на Корнилова. Тот так и лежал, молча уставившись в одну точку. Я не решился заговорить и снова стал смотреть в окно. Корнилов внизу зашевелился и, взяв пустой стакан, ушел, очевидно к титану. Я отчего-то пожал плечами и снова уставился в окно. Первое впечатление от резко появившегося пространства уже прошло, и смотреть на монотонный пейзаж стало скучно. Тоже захотелось чаю. Как только я свесил ноги, с металлическим грохотом открылась дверь, и в купе зашел Корнилов, со стаканом кипятка, мне пришлось поджать ноги. Пока я спускался, он успел уже заварить чай и, вяло размешивая сахар, смотрел, не отрываясь в окно.

Когда я вернулся, казалось, что мой сосед так и не сдвинулся с места. Картина осталась та же, все так же вяло Корнилов болтал чай в стакане, только пакетик был уже вынут и аккуратно сложен на бумажку, в которую до этого был упакован.

Я сел напротив.

- Слушай, ну что ты на самом деле? – обратился к своему соседу доставая пакетик с чаем и заваривая его в стакане.

Корнилов как-то печально посмотрел на меня.

- Да ладно, ничего не было. Забыли.

- Ну вот и чудненько, курить-то пойдешь?

- Не, не пойду, там, - он немного замялся. – Ну, ты в курсе…

Либерализм или как мы, с Корниловым, депутатами были

- Ты, сука, либерал. - Пытаясь сконцентрировать взгляд, Корнилов смотрел на меня. Глаза, не то чтобы бегали, скорее, плыли из одной стороны в другую, и снова по той же траектории. Потом он икнул и скатился с локтя, которым подпирал щеку. - Слушай, - сказал он, неожиданно ожив. Но говорил он при этом очень невнятно, потому что приложил ладонь к подбородку, и теперь пальцы стали мешать губам. - Либерал или либирал? Ну, в смысле, Либидо или Либерия? - Корнилов отвалился на спинку стула. - Ха, смотри, Либеральный Либериец. Вот там у них в Африке что? Ну, там, - он покрутил рукой, как обычно делает человек, который забыл слово. - Ну, как это, республика или демократия, ...

- Демократическая республика.

Он выгнул брови дугой и посмотрел на меня так, словно вообще удивлен, что кто-то есть рядом.

- Что?

Я реально понимал, что очень хочу спать, и я сейчас вряд ли смог бы объяснить, что демократия — это политическое устройство, а республика — форма правления. Я взглянул на плывущий силуэт Корнилова и как-то вяло сказал:

- А либидо — это, вообще, про член. - потом я развел руки и, разминая губы, начал искать логичное продолжение. Не найдя ничего, что могло бы раскрыть тему, продолжил. - А Либерия в Африке, на шишке, или под шишкой, там снизу. Как там у них, восточноафриканская равнина, что ли или что у них там? Пустыня, наверное, какая-то.

- Вот, ты дурак, а все туда же лезешь. - Корнилов затушил сигарету в тарелке. - Они Либерию купили. Понимаешь, за деньги взяли и купили. Им по херу все, они скоро все купят. - Он ткнул в меня пальцем и с ненавистью сказал. - И, если им надо будет, они и тебя купят, и меня, понимаешь, меня тоже купят. Суки!

Потом он заплакал и мне тоже стало очень грустно, и я тоже заплакал. И слезы мои капали на кильку, которая как никогда напоминала мне либералов. Вот вроде рыба — а либерал! И так мне ее жалко стало, что я накрыл ее салфеткой и понял, что устал я от этого всего, от политики, от экономики, от всего! Мне даже показалось, что я не хочу решать судьбы людей. А хочу спать...

Но, это только сегодня, это только минутная слабость, а завтра снова в бой, фракция на фракцию, и все вместе, на единого врага! Не жалея себя, беспокоиться за свой народ. И от этих мыслей мне стало хорошо. И еще мне стал хорошо от того, что у нас не как в Либерии. У нас еще не все купили.

Бабочка

- Смотрите, я бабочку поймал.

Он держал меня двумя пальцами за оба крыла и тыкал в морды окружающим.

- Какая красивая, пестрая такая. Может она даже редкая.

Конечно редкая. Я единственная в своем роде, у меня теперь две дыры в крыльях.

- Ой, у нее такая морда страшная, мохнатая, усы какие-то.

На свою посмотри. Страшная. Мне твоя тоже не очень нравится. Сопля вон под носом. Красавец, тоже нашелся. Отпустил бы ты меня, у меня жена, дети.

- Я ее засушу. Ей надо иголку вот сюда воткнуть.

Он отпустил мне одно крыло и стал тыкать грязным пальцем в спину. Господи, как же больно. Иголку ты собрался мне в хребет воткнуть, так воткни скорее, чтобы покончить со всем этим. Я затрепыхался на всякий случай.

- Да, у нее краска с крыльев стерлась, вот теперь некрасивая стала.

Ага, можно подумать сама, то есть сам стал такой некрасивый. Еще рывок, может получится… Нет только не это. Ну зачем ты это делаешь, что тебе от меня надо. Надо было оставаться гусеницей, хоть никому не хочется в руки брать. Да прекрати мне крылья выламывать. Тоже мне ценитель красоты.

- Она теперь не выживет. Говорят, если пыльцу с крыльев стереть, они летать не могут.

Врут. Ты отпусти, посмотришь. Эй, что ты задумал?

- Знаете, я ее лучше убью, что бы не мучилась.

Твою мать.

Номерки

Погода сегодня выдалась. Ух, какая! В такие дни всегда первое слово вроде “ух” или “ох”. Ну, вот когда из подъезда выходишь, “ух, морозец, солнышко, красота”. На машинах иней алмазной крошкой.

Корнилов уже стоял на углу и приплясывал. И так он уютно стоял. Но потом я подумал, что ему-то не очень хорошо. Это просто я только вышел, хорошо, тепло одетый. Еще не успел замерзнуть, а у него уже даже нос побелел, и на ресницах белый пух.

- Здоров. – Я протянул ему руку прямо в перчатке, которую он пожал рывком, и сразу заспешил, да так, что мне пришлось его догонять.

- Что так долго? – спросил он меня, не поворачивая головы.

- Так вроде как договаривались. – Соврал я.

- Ладно, пойдем быстрее, а то все разберут, получится как вчера.

Я торопился за ним. Какое-то время шли молча. Потом я заметил, что мы идем в ногу, и я пытался сбить этот ритм. Из-за этого чуть не споткнулся. И вообще так увлекся этим процессом, что чуть не вылетел на дорогу. Хорошо, Корнилов придержал за рукав.

- Как войдем, ты сразу открывай дверь и держи, я войду с лёту, может, так успеем. – Он поправил шапку и кивнул, что пора переходить дорогу.

- Слушай, а что мы как все не ходим, с самого утра? Ну, постояли бы, зато в тепле.

Он глянул на меня краем глаза и презрительно ухмыльнулся.

- Это дело безнадежное. Тут, понимаешь, стратегия. Если прийти с утра, встать последним в очереди и не успеть, получится намного обиднее, чем прийти в конце и не успеть.

- Ну, может, можно как-то раньше всех прийти или не уходить, в конце концов?

- Нельзя. Они на ночь закрываются, а на улице холодно.

Еще некоторое время шли молча. Вот наконец показалась больница. Я с легкостью ветра взлетел по ступенькам и, рванув дверь, чуть не выбил руку из сустава. Дверь стояла монолитно, очень надежно и даже как-то свирепо закрытая.

«Вход со двора» форматом А4 трепыхался тут же, недалеко. Корнилов понял все сразу и уже побежал обходить со двора. Потратив драгоценные секунды, которые на последних метрах, смешиваясь с адреналином и стукнув в висках, таяли в прошлом, мы вбежали какой-то коридор и, пробежав несколько поворотов направо, а потом столько же налево, оцепенели возле совершенно свободного окна регистратуры.

- Номерки есть? – Корнилов был резок.

Белая, обесцвеченная голова за окном даже не дрогнула. Она писала что-то.

- Погоди она не слышит. - Я постучал легонько по стеклу подушечкой пальца.

- Извините, а можно спросить. – Такой ритуал. В справочной, прежде чем спросить, надо получить разрешение от крашенных голов любых цветов и размеров.

- Номерки… - Корнилов, который начал уже выходить из себя, поглядывая на объявление «номерки выдаются до 10-00» и висящие тут же часы на этой же отметке. Но он не договорил, потому что белая голова превратилась в злые глаза.

- Я вас прекрасно слышу, - неожиданно отчетливо ответила она. Стекло, оказывается, не задерживало звука вовсе. - К кому номерки?

И мне сало так тоскливо, потому что номерки у нее были, но она их нам не даст. И причин миллион, полис, копия паспорта…

Уже стоя на крыльце и надевая рукавицы, Корнилов зло процедил сквозь зубы.

- Завтра с утра приду. Все копии сделаю.

Но мне почему-то казалось, что завтра будет очередь, или не будет номерков.

Калотип

Любой, уважающий себя джентльмен, а именно так, повинуясь моде, любил себя именовать, небезызвестный в городе N, Николай Аркадьевич Больдуков-Воропаев, обязан чувствовать ветерок прогресса. Посему, вышеназванный господин не мог себе позволить отказаться от фотографирования во вновь открывшемся фотографическом салоне, что на углу Биржевой и Молочной, тем более что этот надутый пузырь и выскочка, Мордуковский, уже, говорят, имел подобный сеанс со всей семьей, во время вчерашнего моциона.

Жена, потомственная дворянка, ведущая свой род аж от Рюриковичей. За это спасибо ее никчемному папаше, который всего-то, что и сумел хорошего в свой жизни, так это, умудрился сунуть в архивной палате какой-то пятак, за который и выправил документик. По нему, пусть и зыбкое, но все же родство, выплыло из пучины времени и тоненькой, пунктирной линией соединило чахлый куст Воропаевых с кривым и увядающим, но при этом все же монаршим деревом первой династии. Конечно, можно было бы породниться и с самими, только родство бы выходило совсем дальнее, к тому же рискованно и дорого обходилось.

Так вот, жена, услыхав, что в городе новый аттракцион - фотографирование, перестала есть и спать. Точимая изнутри желанием всенепременно иметь фотографический портрет, только всей семьи, а как иначе, и младшенького «angel» одеть в голубой костюмчик парижских мастеров, потому что: "Согласись же, Николя, Момочка такой в нем уморительный, да и старшую, тоже, в свет надо выводить. Ты же ведь не хочешь, чтобы Полли повторила судьбу старшей дочери Лелеевых-Мальдинских, которая, почитай уже двадцати годов, а все дома сидит, каждой проезжающей карете занавесками трясет. Так что, mon cher, Mademoiselle, à cet âge, doit entrer dans la société *. Тем более, люди говорят, что Анна Либрехтовна-Забуленская спрашивала за Полечку, намекая на сватовство".

Николай Аркадьевич, по первой, ворчал на жену, но после, поговорив за модной ныне трубочкой со Львом Самсоновичем, стал находить сию затею инженерной потехой, и потому мужского внимания достойной. Но ворчать, однако, от этого не перестал.

И так, в назначенный день все сошлось. Семья собиралась на фотографирование, почитай, как на бал. Ничего не понимающая Марфушка поминутно крестила детей, гладила по голове и целовала маленького Михаила Николаевича в макушку. Иногда, выбегая в заднее, то за тем, то за тем, значительно сообщала, что баре фраграфироваться отбывают.

И вот, когда шум и гам достиг наивысшей точки, и разбаловавшиеся дети, ошалев от эмоций, уже начинали истерить, а маленькому Момочке, оборвавшему в беготне крахмальный воротничок, уже поплакавшему и успокоившемуся, и готовому начать вновь, было совершено переодевание. Когда уже наконец-то все собрались, и шумная компания выкатилась на улицу, к уже заскучавшему извозчику, тогда в доме стало тихо, только слышны были причитания вполголоса Марфушки, что: «…бесово это дело, ой не ладно, что еще вздумали, фраграфироваться...»

Прибыв в фотографический салон, Николай Аркадьевич очень расстроился тому, что Полина Николаевна начала кокетничать с владельцем, который представился Жаком-Анри Молье, и позволила себе хихикать над его шутками, которые, к слову сказать, были весьма и весьма посредственными. Еще больше его раздражало то, что он совершенно не видел разницы между дагеротипией и калотипией, и такие великие французские имена как Луи-Жак Дагер и Жозеф Ньепс ему ничего не говорили, однако, один раз он позволил себе согласиться, что Тальбот, хоть и англичанин, но все же толковый ученый. И уже про себя добавил, «не в пример французишкам этот Тальбот, раз нос им умыл».

Николай Аркадьевич вообще не доверял этим республиканцам, и частично, а, скорее всего и полностью, был согласен с уездным судьей Антипом Ермолаевичем, что «французов этих, вообще нельзя пускать в цивилизованные страны, и что нести бы им крест за смерть королевской семьи вечно». Но, Аглая Прокопьевна, ничего не смыслящая в политике, вторя дочери, благосклонно улыбалась фотографическому мастеру.

Некоторое время, пересаживая и передвигая всех и наконец-то найдя гармонию в композиции, владелец салона спрятался за большим лакированным фотографическим аппаратом, стоявшем тут же, широко расставив свои деревянные ноги. А сам Молье накрылся черным покрывалом, смешно выставив оттуда зад. От этого сидящему в центре рядом с женой Николаю Аркадьевичу сначала стало смешно, а потом очень оскорбительно за присутствующих особ женского пола.

Средняя дочь Мари, в силу своего юного возраста не смогла сдержать смеха, провоцируя залившуюся краской Полину. Аглая Прокопьевна, хоть и шикала на девочек, прикрывшись веером, сама с трудом сдерживала улыбку. Момочка, уставший сидеть на материных коленях неподвижно, начал проявлять беспокойство, чем и переключил внимание всех присутствующих. Но уже готовый вспыхнуть конфликт загасил мосье Жак, как видно привыкший к подобным случаям, достав сахарного петушка, который Михаил Николаевич благосклонно принял из рук чужого дяди, после чего победоносно взглянув на мать, затолкал его целиком в рот и затих. Но как оказалось, ненадолго.

Яркая вспышка магния на время ослепила все семейство Больдуковых-Воропаевых. Потом Момочка разревелся, подобно корабельной сирене, и все бросились его утешать, постепенно перемещаясь к выходу.

Несколько дней спустя фотографическая картинка висела на стене дома Больдуковых-Воропаевых, между горкой и шкафом. Таким образом, дань моде была отдана, но никто из членов семьи себя на карточке не узнавал, оттого и недолюбливал. Полли и Мари утверждали, что совсем не такие они, и маман отчего-то толстая, да и Аглая Прокопьевна считала, что в жизни она многим лучше, и все так получилось, потому что, скорее всего, она, конечно, не утверждает, но все же, не стоило так ярко пшикать, можно было бы и поменьше. Николай Аркадьевич частично соглашался с женой, но в основном считал, что фотография никак не сможет соперничать с картиной, хотя бы от того, что картина цветная... Марфушка, крестила бесову картинку всякий раз, перед тем как протирать, а Момочка..., Момочке было все равно, тем более что вчера ему подарили сверчка в банке.

______________________________

* - мой дорогой, мадмуазель, в таком возрасте, должна выходить в общество (фр.)

Андрюша

Белое море не зря называют белым, говорят, что из-за того, что в солнечную погоду оно отсвечивает серебром. Но, мне кажется так, что есть ещё одна причина. Там всё как с чистого листа. Печали и заботы куда-то уходят, и ты как бы обновляешься.

Андрюша доволен был точно. Еще бы, в его распоряжении оказалась масса удивительных вещей. Во-первых, остров, конечно, не весь, а лишь тот небольшой выступ, в котором встали лагерем. Во-вторых, пятеро деморализованных малыми, но постоянными инъекциями алкоголя мужчин, которые будут его катать на лодках и обеспечивать походный уют. Ну и в-третьих, и в самых главных, неисчерпаемый, на его взгляд, запас “дошиков”. Дошики, почему-то, в детском сознании занимают одну из высочайших ступеней удовольствия и являются одним из необходимых элементов счастья. Он несколько раз подходил к контейнеру с этим золотым запасом и задумчиво шевеля губами пересчитывал их, испытывая при этом явное удовольствие. Первое разочарование его настигло тогда, когда он понял, что больше одной штуки в день ему не получить, но слегка попустило после находки нескольких супов в пачке. Да, ещё шоколад и печенье. Остальная еда его не сильно заинтересовала.

-Когда полезем на скалы?

При этих словах папин взгляд слегка подёрнула пелена отчаяния и как-то жалобно прозвучала фраза:

-Андрей,… может не надо? Может подождём?

И Андрей подождал, не знаю, какого зверя он в себе победил, но из поля зрения он не исчезал ни разу.

Кстати, оказалось, что он не умеет запускать лягушек по воде. Как это выяснилось.

Пока суть, да дело, пока взрослые, слаборганизованные мужчины пытались делать вид, что всё под контролем и собирать две лодки четыре часа — это нормально, он стоял на берегу и тыкал палкой в воду. Периодически сообщал, что увидел медузу, но не получал обратных восторженных чувств от увлечённых бессмысленным, на его взгляд, перетаскиванием тяжёлых предметов с места на место сопровождающих. И вот, всё наконец-то было загружено, надуто-накачано и спущено на воду. Счастливые обладатели транспортных средств удалились ставить наземную технику, и мы остались на берегу вдвоём.

-Лягушек запускать умеешь?

-Раньше умел. - серьёзно сообщил Андрюша, с завистью проследив за проскакавшим по воде камнем.

После пятого или шестого камня, полетевшего в воду с плеском, выяснилось, что не умел. Но не признался, а продолжил эксперименты. Спустя минут десять подошёл и как бы невзначай спросил:

-Как пускать-то?

В итоге мы добились удивительного результата, два прыжка со второй попытки.

Вообще, Андрей, совершенно не соответствовал фразе отца: "Ну, держитесь, покою вам не будет". Не знаю, может это был рекламный период, но вёл он себя исключительно положительно. В один раз, когда группа ловцов мелкой трески собралась за добычей. Важно отметить, что на рыбалке Андрей уже был и даже поймал пару бычков, которых пришлось выпустить, но зато он сам их снимал с крючка и трогал за колючие бока. Так вот, Андрюша заявил, что тоже поедет, на что получил категорический отказ от неожиданно строго отца. Но мы сказали, что нам он не помешает, на что его кровный родственник усмехнулся и сказал: “посмотрим, через пятнадцать минут жду на берегу”.

Перед посадкой в лодку Андрюша получил жесточайшие указания от Дениса, касались они правил поведения малолетних пассажиров на маломерных судах без присмотра родителей. Андрей всё воспринял серьёзно, да, что уж говорить, сказано это всё было так, что даже я после этих слов старался не подходить к борту.

Клёва в этот раз не было, плюс ко всему в лодке-то четверо, а удочек три. Ну и понятно, кто вынужден был просто сидеть, разглядывая волны и пропалывающих медуз, которые, кстати, и в этот раз не вызывали ни у кого интереса. Ну, кроме Андрея. Через час Андрей собрался мужеством и попросил у меня, видимо, как у самого слабого на его взгляд:

-А можно я?

Конечно, ничего он не поймал, как и я, но закидывал старательно.

В последний день перед сном, я лично не видел, но мне кажется, что всё должно было происходить так, он, задумчиво глядя на единственного комара на острове, сказал отцу:

-Я что-то не хочу от сюда уезжать.

Потому что это Белое море и печали и заботы тут уходят, и ты как бы обновляешься. Хотя не знаю какие печали и заботы в этом возрасте.

Ну, как же вы поругались-то?

Я хожу быстро, но, она обогнала меня. Поправляя, сползающий с худых плеч от быстрой ходьбы, рюкзак. Нелепо размахивая, сжатыми от негодования, кулачками. Она бежала от своего, сиюминутного горя и от прыщавого, нескладного пацана, который, неловко подпрыгивая, пытался догнать её. Один раз это у него получилось, он попытался взять её за руку, но она отмахнулась и по-девичьи стукнула его в плечо, не больно. Это в физическом плане. Но посмотрела она на него так... Я бы не хотел, чтобы на меня так смотрели. И вот я подумал:

Ну, как же вы поругались? Вы же даже не живёте вместе! Он еще ни разу не разбросал свои носки по комнате! Не купил дорогой порошок, когда рядом стоит дешевле! По акции! А сейчас что? Он не взял учебник? Дал списать Маринке? Лайкнул Светкину фотку в Инстаграм?

Охренеть! Как вы дальше-то жить собираетесь? Ведь, всем известно, что ругаться надо по фактическим причинам. Ну, например, обещал забрать закрутки из гаража и забыл. Купил пять кило картошки, а она вся свекла. Ну, на худой конец, вместо сорок второго размера купил сорок четвёртый. Хотя последнее непросительно. Представляете, купить в подарок лифчик на размер больше? Это же смерть, такое не прощают!

И тут я понял. Я вспомнил эти глаза. Она же уже всю жизнь с ним у себя в голове построила, родила детей и воспитала внуков, а он так нихрена и не понял. Он, сволочь, просто, заходит за ней по дороге в школу.

Путешествие

Путешествия - для выносливых. Мы в Стамбуле, я устал, сижу в тени, Лена где-то носится, наверно мотор у неё смазан лучше чем у меня. С трудом удалось убедить, что это не от того, что я недалёкий, а от того, что слаб, в основном, морально! Но это редко срабатывает. В эти минуты она меня презирает. Вышла, горят глаза. Это опасно!

Вдруг, показала на куст, сказала, что это самшит. Откуда она это знает?

Рядом мальчику стало плохо он взвыл, как раненый буйвол, очевидно, от осознания, что если сюда зашёл, придётся идти до конца. Я его понимаю, в отличии от его матери и Лены.

Сейчас мы уже минут двадцать ищем вход в гарем. И мы его найдём, чего бы нам это не стоило. Лена в этом деле упёртая. Если она хочет попасть куда-то, она там будет! Проверено.

Я не активен а его поисках, это может мне выйти боком... Странно, но Лена практически сдалась, а я заработал плюс один в карму, я нашёл вход. Идём.

Гарем прекрасен, в нем прохладно.

А султан был тот ещё затейник, народу в гареме было многовато.

Лена считает, что я не увлечён, а как я могу быть увлечен, я к концу гарема могу только угукать. Зато, Лены, похоже, хватит ещё на пару таких. Я ей горжусь. Я думаю, султану повезло, что она его не застала.

Зазевался, она исчезла. В прошлый раз такое было в Ашане. Теперь к списку прибавится гарем. Сейчас выбежит откуда-то, скажет, что там красиво, потребует сфотографировать.

Гарем закончился внезапно. Когда вышли, расстроилась, что второй этаж закрыт. Я же говорил, что её хватит на три гарема.

Вроде бы, идём к выходу. Лена довольна, а у меня в душе отдаётся эхом рёв одуревшего мальчишки. Впереди посещение голубой мечети. И я ещё не знаю, что там заставляют снимать обувь и поэтому там пахнет потными носками.

О правах человека

Вот у нас в семье, дочь попросила поставить мультфильм. Пошла к матери на кухню, нашла тоже время, когда та посуду моет. Я ее, конечно, понимаю, она обратилась к матери, как к органу законодательному, и в то же время исполнительному. Мало того, контролирующему финансовые потоки в нашей первичной ячейке общества. Конечно же, дочь получила отказ, со ссылкой на занятость. О какой демократии может идти речь, ДИКТАТУРА в семье процветает. Так вот, я душой-то понимаю, что ситуацию надо менять, а как? Первоначально необходимо создать соответствующий институт, отвечающий за права человека, а учитывая, что ситуация уже просто неконтролируемая, необходимо подразделить на права человека (т.е. меня) и права ребенка (т.е. дочери. А что, я согласен с мировым сообществом, ребенок же не человек, и поэтому общество по защите прав ребенка должно быть отдельным). Отдаю себе отчет, что официальная власть (жена), не сразу согласиться на контроль своих действий извне, а, учитывая, что средства на финансирование фондов необходимо получить из бюджета субъекта права, контролируемые ей же, то перспективы создания, а уж тем более независимость фондов от официальной власти делает их просто фикцией. Привлекать инвестиции из вне? Теща: Все финансовые потоки из этого источника, по сравнению с вливаниями в экономику данного суверенного субъекта, настолько малочисленны и незначительны, что рассчитывать на помощь с этой стороны не стоит. Свекровь: Инвестиции принимаются только на развитие экономики, как то: удвоение ВВП, развитие (оздоровление) финансовой инфраструктуры. При этом, любые попытки контроля или оценки внутреннего положения дел считаются вмешательством во внутреннюю политику суверенного субъекта. Т.о. фонд, созданный и финансируемый из источника Свекровь, будет признаваться официальной властью подрывающим внутренние устои, несущим чуждые ценности, не соответствующими историко-культурному наследию ячейки, выбравшей, на определенном этапе жизни, свой путь и возможность самоопределения в мировом сообществе. Или можно выбрать другой способ. Выйти из состава семьи, и уже как отдельный субъект семейного права, отчисляя законом установленные алименты, влиять на проблему детства в суверенной, первичной ячейке общества...

Задремываю, представляя финансовые потоки, это всегда

успокаивает, но что-то мешает извне…, что же это?

«А, что? Мультик. Какой мультик? А, мультик… У мамы попроси.»

Барическое дно

Каждый человек рано или поздно достигает дна. Дядя Дима достиг его на Селигере. И начиналось все благообразно... почему дядя? Ну, так бывает, люди друг друга называют дядями, при этом никаких родственных связей под собой это не подразумевает. Так вот Дядя Дима достиг его на лоне природы, увлекая и нас с собой силой инерционного потока.

Если вы думаете, что речь пойдет о пьянстве и содомии, сразу скажу нет. Ибо дно это было не моральное, а барическое. Что это такое?

До октября 2018 я тоже этого не знал. Да, я даже не мог себе представить, что существует такой феномен. Дно для меня могло быть илистым, могло быть у бочки, но вот чтобы барическое...

Но мы отвлеклись, а дело было так:

Рано утром, один наш общий знакомый, назовем его Оли сидел на кухне и завтракал не глядя в телевизор. Его тренированный мозг, привыкший к ежедневному достижению долларом своего дна, сопровождаемым падением общества на дно культурное, возбудился, потому что диктор погодных сводок, на голубом глазу сообщил неподготовленной стране, что мы достигли барического дна. А прогноз погоды, в отличие от других новостей, пока вызывает доверие!

После минутного шока эта информация была тут же доведена до всех заинтересованных лиц, ну, во-первых, в наше время достижение обществом любого дна может иметь свои последствия, а во-вторых, метеоусловия очень важны при посещении таких мест как Селигер, особенно если ты собираешься спать на земле, а на дворе, напомню, октябрь.

Вооруженные этой информацией мы отправились в многокилометровое путешествие к манящему своим отсутствием цивилизации озеру Селигер. Памятуя об отсутствии этой самой цивилизации, мы взяли ее с собой.

У нас было практически всё: две печки, две лодки, два мотора, даже походная баня, а уж мелочи было не перечесть. Правда, немного не хватало расширительного бачка на ниву, и мы даже немного его поискали по пути, но не найдя отправились дальше, с чувством лёгкой потери, заглушаемой чувством предвкушения добровольного бичевания в полу-экстремальных условиях.

добрались до места затемно.

Посмеявшись над прогнозами бестолковых синоптиков, тут же приступили к обустройству лагеря. Конечно же, первым делом собрали печь, потому что тепло - это очень хорошо и очень нужно. И Дядя Дима принялся "заводить" печь. Мы ещё не знали, но на нас поглядывало и усмехалось, ещё вчера неведомое, но ужасно коварное барическое дно.

Короче, с первого раза печка не завелась.

- Дрова - говно, - сказал Дядя Дима, не дослушав до конца первый тост и с присущим ему энтузиазмом принялся раскочегаривать единственный источник тепла.

Третий тост его уже не интересовал, потому что печка не заводилась. Нет, шнапс он конечно же принимал, не побоюсь этого слова, перорально, но вот все внимание его было направлено на разрешение сложнейшего ребуса под названием негорящщая печь.

На робкие вопросы окружающих: «А нет ли ничего в трубе?» Дядя Дима демонстрировал цирковой номер с извлечением сегментов трубы, внутри которых на самом деле ничего не было, однако, тяга в эти моменты увеличивалась, огонь разгорался, но, о горе!, вместе с едким дымом, активно поступающим внутрь обогреваемого объекта. Такое решение было признано неприемлемым всеми, потому что, во-первых, плохо видно, во-вторых, дышать трудно.

Спустя время, озадаченно пережёвывая ужин Дядя Дима, как человек получивший высшее образование по специальности физик, наверное, думал, что любое загадочное явление имеет научное объяснение, которое полностью поставит всё на свои места. И такое объяснение нашлось. Пытливый ум физика-ядерщика сложил два плюс два и над Селигером вновь пролетела ухмыляющаяся тень барического дна.

- Низкое атмосферное давление, - говорил он, сидя в узком кругу допивающих второй Кизляр - не даёт разгореться, тяги нет, видите, а вы смеялись, мол барическое дно-барическое дно, а оно вон оно...

После этого он разогревал трубу, дул в печь, усиливая реакцию окисления дров до тех пор, пока из печи не вылетал метровый язык пламени.

Я не был свидетелем всех раундов битвы титанов, но когда либо первый луч солнца разбудил меня, либо малая нужда заставила выползти из уютного спальника на встречу грядущему дню, на берегу я встретил его, уставшего, но не побежденного.

- Не спал ещё? - спросил я его.

-Ты представляешь, печка не разгорелась. Барическое дно. - Развёл он руками.

Тут вы спросите: "почему это не побежденного? Печка-то не горит", а я вам отвечу: "Дядю Диму победить невозможно". Это аксиома, закон природы, если хотите. Конечно, в первую очередь, закон природы Дяди Димы, но речь сейчас не об этом.

Я пожал плечами и оставил его на время. Ненадолго, минут пять, столько требуется чтобы опустошить мочевой пузырь и разухабисто выматериться в лицо нового дня.

Когда я вернулся в печи весело трещали дрова и довольный Дядя Дима с чувством выполненного долга сообщил:

- Я спать.

На мой вопрос: «что было» он молча показал на валяющиеся на земле две почерневшие перчатки:

- В самом нижнем сегменте были.

С этими словами он ушёл в рассвет, уставший, но не побежденный.

Мне на руку упала капля, я понял, что это небо плачет, в очередной раз потерпев поражение в вечной схватке природы и человека.