Взяточница

Глава 1

— Это исключено. — Георгий Николаевич снова уткнулся взглядом в свои бумаги.

В кабинете замначальника отдела кадров было жарко — даже душно — несмотря на то, что лето ещё только началось.

Ксения потерянно смотрела на руководителя. Она входила в кабинет, не ожидая такой категоричной реакции на свою, в общем-то пустяковую просьбу.

Георгий Николаевич поднял на неё глаза:

— Данилова, ты что-то ещё хочешь сказать?

Ксения сжала в руках борт форменной фуражки и сделала ещё одну попытку.

— Георгий Николаевич… Она очень умная девочка…

— Да какая разница?! — взорвался замнач, — Твоя “умная девочка” завтра ошпарится кипятком из водонагревателя, а отвечать кому, я спрашиваю? Тебе? Нет, мне. Пусть идёт в техникум. Разговор окончен.

Он гневно поворошил документы на столе, открыл ящик, извлёк большой штамп, промокнул его о губку и начал штемпелевать документы. Посетительницы для него больше не существовало.

Ксения опустила голову, грустно произнесла “До свидания, Георгий Николаевич” и вышла за дверь.

Она сидела напротив своего вагона на лавочке, каких довольно много стояло на перроне. Мысли в голове разбредались: вроде и думала обо всём сразу, а так — и ни о чём. Жалела она девочку, прячущуюся на верхней полке за матрасами, пропитанными ароматами вагонной жизни.

Было в этой девчушке что-то такое, очень глубокое, недоступное пониманию Ксении, почти всю свою жизнь проработавшей проводницей.

Пассажиры бывали разные. Простодушные рыбаки в потрёпанных пиджаках, кочующие “зайцами” от жилья к месту рыбалки. Они расплачивались трёхлитровыми жбанами чёрной икры. Не подсчитывая граммы и литры — щедро давали, зачастую не говоря ничего кроме “подбрось, сестричка”. И ехали, всю дорогу широко улыбаясь загорелыми лицами в благодарность за поднесённый чай.

Староватые — пахнущие пудрой с лёгким налётом прогорклости — дамы с маленькими девочками в ярких лимонных и розовых платьицах с бантами и, изредка, в сопровождении домработницы. Скорбно, почти брезгливо поджимающие губы при виде случайной соринки на постельном белье. Вкрадчиво-властное: “Милочка, два чая, будьте так любезны” — как они умудрились остаться такими после войны?..

Строгие чиновники, прижимающие к груди портфели с важными документами, уставившие немигающий взгляд в одну точку за окном. Эти сходили на ночных полустанках беззвучно, словно тени, и исчезали, растворяясь в местности. Все были на одно лицо и Ксения не могла вспомнить кого-то, кто проехал бы с ней дважды.

Бывали и весёлые студенты, направляющиеся на какую-нибудь большую стройку или просто в поля, копать картошку. Они никогда не ездили поодиночке. Всегда сбивались в одной секции, шумя гитарой и норовя сломать верхние полки своим количеством. Им были нипочём бригадиры и начальники поездов, а при виде станционного милиционера, вошедшего “навести порядок”, они принимали вид примерных мальчиков и девочек — их выдавали лишь поблёскивающие весёлым сговором взгляды — и расходились по своим местам, чтобы тут же вернуться обратно и продолжить весёлый гай-гуй, едва только поезд тронется и вокзал уплывёт из окон. С ними было хлопотно, но они были безвредные и Ксении нравилось слушать их песни, чарующие молодой, безоглядной верой в будущее.

Изредка посещали поезд и настоящие звёзды. “Смотрите, бабы, Кадочников садится в пятый!” — и всю дорогу к счастливому вагону будут сходиться тропы паломников — проводников и пассажиров, прослышавших о том, что едет знаменитость и жаждущих хоть бы одним глазком увидеть и оказаться поближе, или даже — чем чёрт не шутит и актёр вдруг выйдет из своего купе — заполучить автограф!

Ксения не хотела автографов. Да, оказаться рядом с любимцем миллионов было куда как приятно. Но всё же, они были теми же людьми, что и все остальные, и она была уверена, что лишнее внимание будет им докукой. Потому, никогда не становилась в очередь за право отнести чай в купе небожителя и хоть на мгновение окунуться в отражённый свет славы.

Эта девочка, Танька. Она рассказывала, что хочет быть актрисой.

Хотела. Сердце Ксении сжималось от боли, которую она видела в молодых наивных глазах. Но она не знала, как помочь девушке — была всего лишь проводницей. Даже попытка хоть как-то устроить Таньку окончилась плачевно.

На глазах Ксении выступили слёзы.

— Ксенечка, ты чегой-то?.. — взявшаяся, откуда ни возьмись, Людка из одиннадцатого плацкартного вагона шумно плюхнулась на скамейку. Та жалобно скрипнула, но выдержала. Людка одной рукой оправила юбку и повернулась к Ксении.

— Ну вот шо? Шо, дорогая, ты тут кукуешь?

Людка вообще была баба весёлая. Не шибко серьёзная, шебутная, несдержанная и любопытная, лезла без разбору во все подряд истории — частенько получая по шапке на ровном месте. Но эти недостатки компенсировала душевностью и благородством по отношению к тем, кто ей нравился.

Ксения считала её своей подругой — пусть и не сердечной, но довольно близкой. С Людкой можно было поделиться сокровенным. Впрочем, без гарантии того, что об этом никто не узнает, если вдруг у Людмилы изменится настроение и она возлюбит кого-то, с кем ещё вчера даже не здоровалась.

Ксения искоса посмотрела на неё. В принципе на Людку можно было положиться…

— Помнишь, девчонка у меня ехала?

— Какая?.. А-а, та, припеташная! — Людка заржала, — Театралка! Ну помню, как нет?

Людка сунула руку в приличного размера коробку, которую всё это время прижимала к груди и выудила оттуда эскимо.

— На, держи морожено. — сунула эскимо Ксении. — Люблю местное. Так чего там с этой?..

— Да ничего. — Ксения задумчиво помусолила блестящую бумажечку на эскимо. — Она у меня.

— Где у тебя? Ну и шо? — Людка выдала две параллельных, никак не связанных одна с другой мысли.

— В проводницком сидит.

Людка уставилась на неё.

— Да нет у тебя никого, я десять минут назад мимо шла — у тя пусто было!

— Да нет, Люд. У меня она. — Ксения понурилась. — На верхней полке. Там, за одеялами сидит.

Людка оторопела.

— Да ты шо! — Она вдохнула поглубже и пулемётной очередью полетели вопросы. — А чего ей? А почему не сошла? А тебе шо? А ты зачем?..

Ксения не отвечала. Молча откусила кусочек мороженого. Оно было холодное и пощипывало кончик языка.

Людка замолчала. Потом поймала взгляд Ксении:

— Ну и шо ты делать бушь?

Ксения пожала плечами. Людка вздохнула.

— Ой, дура ты какая-то, дура, Ксенька. Говорю тебе, всё время, а ты — вот…

— А вот что я могу?! — внезапно Ксения вскинулась. — Мне же жалко её! Одинокая она! Нет у неё того, что ей нужно! Погибнет девка! И я даже помочь не могу ничем! Не смогла…

Она зарыдала, уткнувшись в Людкино плечо. Эскимо в её руке легло на форменную рубашку, но она этого не заметила. Людка отставила свою коробку и обняла Ксению. Так они сидели какое-то время.

— Детей тебе надо, Ксенька. — Людка задумчиво погладила подругу по голове. — Своих, а не какую-то…

— Да что ты такое говоришь, Люда! — Ксения негодующе ожгла взглядом. — При чём здесь это? Свои, чужие…

— Ну ладно, ладно. Не кипятись ты так, дурёха моя. — Людка опустила взгляд вниз, — Ой, батюшки! Ты мороженом рубаху-то свою…

Ксения махнула рукой.

— Да у меня сменная есть, переодену сейчас.

Она встала, собираясь в вагон. Людка подхватила коробку, верх которой уже почти перестал дымиться.

— Так а что с этой приблудой твоей сталося?

— Она не поступила в свой театральный. Не взяли. Возвращалась домой. Потом говорит мне, хочу мол быть проводницей теперь. А я вижу по глазам — не хочет. Ну что поделаешь. Попробовала отговорить — она ни за что…

Ксения махнула рукой и взялась за поручень.

— И мы пошли в отдел. Я там сговорилась с кадровичкой вроде как помощницей её сделать, стажёркой. Отпустила её до вагона, а сама пошла к зам начальнику, а он…

Она попыталась сдержаться и у неё почти получилось. Но, как известно, “почти” — не считается.

Людка снова схватила её за плечи.

— Ой, да хвать воду уже тратить! И шо дальше-то?

— Да что “дальше”... Упёрся рогом, ни в какую. Говорит, пусть идёт в техникум сначала.

— Да ты шо!.. А это этот, шо ли, как его… Николаич?

— Да, он самый. — Ксения промокнула глаза тыльной стороной ладони. — А я вот теперь даже не знаю, что девчонке сказать. Вроде бы хорошо поговорили в отделе и тут — вот так…

Людка отпустила её и задумалась. Потом решительно схватила свою коробку и Ксению за лацкан.

— Пойдём со мной щас же!

— Люд, ты чего? Куда ещё?

— Ко мне, говорю, пойдём! Щас всё сделаем, придумаем как решить!

— А что тут придумаешь…

— Пойдём, я сказала! Тащить тебя за ноздрю, шо ли?!..

— Дай, хоть переоденусь.

— Да шо ты! Не парадом идёшь!

— Ну ладно…

Ксения запахнула свой чёрный форменный пиджак — чтобы не было видно пятна — и пошла за Людкой. Какая-то искорка надежды ей увиделась в Людкином самоуверенном поведении — и даже если это будет пустое, то всё равно, лучше что-то сделать, чем ничего…

— Да где же ты… Вот, когда не надо — так под руку само лезет. А как понадобилась — так и не сыщешь! — Людка деловито рылась в потрясающей куче самых разнообразных вещей, сваленных под столом в её проводницком купе. Можно было бы решить, что хозяйка купе — полнейшая неряха. Но идеальная чистота в вверенном ей, не новом, побитом жизнью вагоне говорила о другом. Ксения не знала, неряха ли Людка или чистюля.

— А! Вот оно. — Людка, наконец, с полным удовлетворения “Ыхх..” вынырнула из-под столика. В руке она сжимала горлышко пузатой бутылки.

— Что это, Люд? — Ксения не могла рассмотреть этикетку под Людкиной ладонью.

— Коньячок, Ксень. — Людка сально подмигнула. — Арарат! Хороший. В купе как-то нашла, давно ещё. Так он у меня и ездит без дела.

Ксения озадаченно смотрела на бутылку. Людка, увидев это, всплеснула руками:

— Да ты не волнуйся ты так! Он запечатанный, настоящий!

— Да я не о том… Зачем он нам?

— Как зачем?! Ты шо! Знаешь, как начальство любит коньяки?

— Ну так что с того? Мы же не будем пить с начальством… — она вдруг встревоженно посмотрела в Людкины глаза — Люд, ты чего в самом деле?

Людка улыбнулась с нагловатой хитрецой:

— Та не бзди, Ксень. Прорвёмся.

Видя, что Ксению это не успокоило, добавила уже совершенно серьёзно:

— А как ты думаешь, я траченное бельё списываю? Из получки нашей куриной, шо ли?..

“А я из получки”, подумала Ксения.

К концу дня здание администрации обычно пустело. Лето начиналось жаркое и никому не хотелось сидеть в раскаленном за день здании даже лишнюю минуту. Почти все уходили пораньше, выполнив свои ежедневные обязанности.

В вестибюле уже никого не было — лишь на кривоногом стуле за маленьким столиком под табличкой “Пожарный пост” сидел пожилой однорукий сторож в казахской тюбетейке и, сощурившись, читал помятые “Известия” на вытянутой руке. Заходящее солнце узким лучом падало на него, редкий бисер на тюбетейке поблёскивал белым и розовым.

Увидев входящих, он опустил руку с газетой. При виде Людмилы, морщины на его лице разгладились и появилась широкая улыбка.

— Шомаев! — Людка поставила завёрнутую в бумагу бутылку на столик и упёршись в поверхность руками, нависла над сторожем, — Ну шо ты маешься, Шомаев?

Она заржала над своей шуткой голосисто, как могла делать только одна Людка, и плюхнулась на колени сторожу. Газета бессильно соскользнула на плитку пола, рука казаха как бы случайно оказалась на Людкином бедре. Улыбка его, досель широкая, стала просто безбрежной.

— Людымиля! — Произнёс Шомаев радушно.

— Ага, “Людымиля”. — Перекривила его Людка и шлёпнула по руке, заинтересованно потянувшейся к свёртку на столе. — А это — не тебе!..

Она обхватила его шею руками и томно спросила:

— М-м-м, Шомаев, а шо ты тут рассиживаешься? Бездельник.

— А я сегодыны сторош, Людымиля. — он поправил тюбетейку. — Ношной.

— О-о, Шомаев — сторож! — хохотнула Людка, — “Людымиля” придёт проверить! Ночью!

Казах опять улыбнулся и ущипнул Людку за бедро. Она взвизгнула, шлёпнула его по тюбетейке ладонью — “Ай, паразит ты, Шомаев!” — потом схватила за уши и шумно поцеловала куда-то в лицо. Затем начала наговаривать ему что-то в ухо, похихикивая. Временами Ксении в обрывках фраз шёпотом слышалось что-то вроде “бабник, ты бабник!” и “у-у-у, кобелина”, но, кажется, Людмила излучала нежность. Шомаев преданно смотрел ей в глаза, кивал и улыбался.

Так они ворковали минуты две или три. Наконец, Людка вспомнила, что она пришла по делу.

— Шомаев! Николаич у себя?

Шомаев, который к этому моменту уже осоловел от Людкиной нежности, не сразу осознал заданный вопрос. Но поняв, что имеется ввиду, активно закивал: “Здеси он быля, здеси Людымиля”.

Людка вскочила с колен сторожа, подхватила бутылку и Ксению под руку. “Мы пошли, Шомаев”, бросила через плечо и пошла в сторону директорского коридора.

— Люд, он твой… — Ксения замялась.

— Мужик? — Людка посмотрела на неё искоса. — Та не, Ксень. Просто приятель, ты чо.

Они подошли к кабинету зама.

— Ксень, посиди, подожди здесь.

— Но, Люд…

— Посиди, говорю. Мама Люда сделает всё путём!

— Ладно…

Ксения присела на скамейку перед кабинетом. Людка постучалась в дверь и вошла внутрь, закрыв её за собой. Минуту Ксения слышала приглушённые голоса Людки и замнача, затем они смолкли.

И вдруг, дверь широко открылась, из неё появился Георгий Николаевич. Бросив взгляд на лавку и увидев Ксению, он произнёс зловеще:

— А, Данилова, и ты тут. Ну что же… — и повернув голову в сторону вестибюля, крикнул, — Шомаев, сюда иди!

Из кабинета молча вышла Людка. При виде её лица, внутри Ксении всё помертвело. Стало ясно — что-то пошло не по Людкиному плану.

Подошёл Шомаев. Георгий Николаевич зашёл в кабинет, вернулся с Людкиным свёртком. Всучил его казаху:

— Шомаев, будешь свидетелем по даче взятки. Ждёте Захарова, он скоро будет.

Затем хлопнул дверью своего кабинета и, не прощаясь, ушёл.

Людка упала на скамейку рядом с Ксенией и закрыла лицо руками.

— Люд, что случилось? — тихо спросила Ксения.

— Ой, дура я, дура, Ксеничка! — Запричитала Людка глухо, сквозь ладони. — Нашла, кому коньяк предлагать…

Шомаев подошёл к кабинету зама и запер его дверь на ключ, торчавший в скважине. Затем аккуратно положил ключ в карман своего пиджака. Сел на лавку рядом с Людкой и положил ей руку на колено:

— Людымиля…

Людка убрала руки с лица и безумным взглядом уставилась на Шомаева. Затем с ненавистью стряхнула его руку с колена.

— Уйди от меня, басурман проклятый! Видеть тебя не можу после этого! Предатель! Предатель! — она вскочила и оббежала Ксению, плюхнувшись на лавку с другой стороны от Шомаева.

— Люд, ты чего?.. — Ксения посмотрела на неё с недоумением. — Он же ничего не сделал.

— Не сделал! Как же! Он сейчас сдаст нас Захарову с говном и пуговицами! — прорыдала Людка, — Будем до пенсии бельё на прачке рубить! Если свезёт!

Шомаев вздохнул глубоко и ссутулился.

Ксения обняла Людку.

— Люд, ну ладно, зачем ты так. Мы же сами виноваты…

— Да это я дура, Ксеничка, прости меня грешницу… Бог голову не дал, так нечего брать на неё…

В ожидании потекли минуты. Людка уже успокоилась, перестала причитать. Лишь изредка всхлипывала или шумно втягивала носом воздух. Шомаев, кажется, задремал.

Скрипнула входная дверь в вестибюле и послышались приближающиеся шаги. Они были неодинаковы, лёгкий шаг чередовался с тяжёлым, который отдавал металлом при соприкосновении с камнем пола и слабым эхом разносился по вестибюлю.

“Как Бронзовый король из Нильса и диких гусей”, подумала Ксения.

Шаги приблизились.

— Вы ко мне, бабоньки?

Шомаев очнулся от дремоты. Увидев Захарова, неловко и быстро встал с лавки. Людка с Ксенией тоже поднялись.

— Заждалися, ага. — буркнула Людка.

— Ну что же, проходите тогда.

Они зашли в скромный, ничем не примечательный кабинет начальника отдела кадров и остановились неподалёку от входа. Захаров прикрыл дверь и, прихрамывая, прошёл за свой стол. Оперевшись о него, тяжело сел на стул.

— Рассказывайте, граждане, что вас привело ко мне в столь неранний час.

Шомаев вышел вперёд и монотонно забубнил:

— Борис Афанисововевич я пиринёс бутыльку коньяк Георгиею Николявичу он…

— Да что ты такое несёшь!? — вдруг возмутилась Людка.

Она отпихнула Шомаева, выхватила у него свёрток и бухнула его на стол перед Захаровым:

— Борис Афанасьич, не слушайте вы его! Это я принесла бутылку. А этот дурак хочет нас выгородить. Его Георгий Николаевич свидетелем к вам отправил!

Захаров заинтересованно произнёс, закуривая трубку:

— Интересное дельце… И зачем же вы принесли бутылку Георгию Николаевичу?

Людка набрала было в лёгкие воздуха, но Ксения мягко положила руку ей на плечо и та, встретив её взгляд, шумно выдохнула.

— Это моя вина, Борис Афанасьевич, — глядя в пол, тихо произнесла она, — Я попросила Люду это сделать.

В глазах Захарова появились смешинки.

— Наверное, у тебя, Данилова, была какая-то серьёзная причина, — кажется, Захаров помнил по фамилиям всех работников, — совать бутылку рьяному общественнику и нашему первейшему борцу с алкоголизмом.

Ксения и Людка с ужасом посмотрели друг на дружку, а потом на Захарова, который уже откровенно потешался над ситуацией. Он махнул ей рукой.

— Продолжай, Данилова.

— Племянница у меня… хочет быть проводницей. А Георгий Николаевич сказал, не возьмёт её, — потерянно сообщила Ксения, — потому что ей надо в техникум сначала.

— Ну так он прав, бабоньки. — начальник стал серьёзен. — Пусть бы пошла и поучилась сначала.

— Да беда у неё, Борис Афанасьевич, — Ксения с болью взглянула на начальника, — она не поступила в театральный институт в этом году и тяжело ей очень. И надо её чем-то занять, а то сгинет девочка от тоски…

— Во-во! Или руки на себя наложит! — встряла Людка. — Знаю я такую, была она и не стала. Мужик бросил.

— Да погоди ты, Людмила, не бренчи. Всё ты не о том.

— А о чём мне ещё бренчать?.. — вдруг вскинулась Людка, — У нас проводниц не хватает! У Ксении соседка, Верочка, вона, через неделю уйдёт — ребёночек у ней будет. А как одной на два вагона или двум на три, вот скажите вы! А тут, девка сама идёт, а её не берут. Да ещё и нас уволите…

При этой мысли на Людку накатила новая волна слёз.

— Так, Людмила. Возьми себя в руки. — одёрнул её Захаров. — Никто вас увольнять не будет.

Потом подумал и сказал:

— Но лучше нам по такой причине не встречаться.

Взгляд его на мгновение стал гранитным и у Ксении что-то ёкнуло внутри. Она кивнула и кротко опустила глаза в пол.

Захаров в задумчивости побарабанил пальцами по столу. Затем открыл толстую тетрадь и что-то там записал.

— В общем, так, Данилова. Завтра придёшь в отдел со своей племянницей, найдёшь секретаря и скажешь ей, что от меня. И решите этот вопрос положительно. — Он увидел, как радость румянцем вспыхнула на лице Ксении и выставил указательный палец предостерегающе. — Но смотри. Она на твоей полной ответственности.

Ксения в волнении теребила свою фуражку. Ещё минуту назад она думала, где будет завтра искать работу, а тут…

— Да, конечно! Спасибо вам большое, Борис Афанасьевич! — едва сдерживая слёзы, произнесла она.

Тут ей пришла в голову ужасная мысль.

— А как же Георгий Николаевич?..

— Я с ним договорюсь, — успокоил её Захаров. — Георгий Николаевич у нас недавно, порядок часто понимает слишком буквально. А иногда лучше пойти на встречу трудящимся в обход формализма… В общем, всё будет хорошо, бабоньки.

Взгляд его опустился на стол, где стоял злосчастный свёрток.

— А что же вы такое принесли Георгию Николаевичу?

Он развернул бутылку и осмотрел этикетку.

— Арарат. 20 лет выдержки… Довоенный! — Он задумчиво покивал. — Эту улику, бабоньки, надо срочно уничтожить.

Взглянув на обескураженных Людку и Ксению, он широким жестом указал на стулья:

— Присаживайтесь! Не одному же мне за вас отдуваться.

Забытый всеми Шомаев нерешительно топтался в углу. Борис Афанасьевич попросил его:

— Ержан, дружище, сообрази там… — он неопределенно покрутил рукой, — Ну, ты сам знаешь. И дверь входную запри. Чай, никого кроме нас не осталось.

Шомаев махнул головой и с энтузиазмом отправился выполнять приказ. Меньше, чем через пять минут на столе начальника отдела кадров поверх серой обёрточной бумаги был расстелен помятый выпуск “Известий”, на котором, как солдаты по команде “вольно”, стояли четыре граненых стакана без подстаканников, нарезанное кусочками сало, лук, соль, краюха чёрного хлеба и в центре — величественная пузатая бутылка…

Ксения подошла к вагону. В голове её был лёгкий серебристый туман, созданный счастливым завершением дня, единственным глотком коньяка и уютными рассказами Захарова о фронте и войне. Весь вечер они болтали о самом разном — Захаров оказался человеком глубокой души и интересным рассказчиком — а потом Людка осталась со своим Шомаевым и Ксения, попрощавшись со всеми, пошла к вагону одна.

Она вошла через тамбур. Открыла дверь в проводницкое купе. Узкая полоска света от станционного фонаря пробивалась сквозь щель между занавесками и падала на столик и лежащую на нём растрёпанную книжицу. Со второй полки, из-под запасных одеял и подушек безвольно свисала девичья рука.

“А.П.Чехов. Чайка”, разглядела Ксения в световом луче.

“Моя хорошая”, с нежностью подумала она, “Читала и заснула, меня не дождавшись…”

Аккуратно расправила страницы книги и положила её на стол. Убрала одеяло с Танькиной головы, чтобы той было легче дышать. Постелила себе на нижней полке и легла спать.

Завтра — в рейс…

~~~

— Ксенька! Мы вчера, когда уходили — морожено-то бросили на столе! В коробке. Все морожены на жаре прокисли! Дуры мы с тобой. Эх…