ВЗЛЁТКА

Глава 1

Отцам солдат России…

Трубка механически щелкнула о пластмассу телефона.

— Кто звонил?

Сердце тяжело вытолкнуло кровь, замерло, сжимаясь в камень.

— Кто звонил, Коля? — тень жены легла на стену.

Он слепил из лица, словно из теста, простецкое выражение:

— Да Багапшин опять просит картошку из подвала перевезти.

Жена глядела оценивающе, и он отвел глаза, шагнул мимо нее к шкафу, добавляя в голос ворчливое неудовольствие:<

— Голодаем, говорит. На тебя, Василич, вся надежда…

Накинул пиджак, проверил ощупью документы в кармане. Жена молчала, и по тяжелому ее дыханию чувствовалось, что не верит она.

— Я быстро, — усмехнулся, — спасать голодающих же надо.

Снял с гвоздика ключ от машины и вышел.

Сердце тонким уколом остановило его на площадке второго этажа. Он замер, сжимая ладонями шершавость перил, на вдохе, под пристальными взглядами дверных глазков. Втянул осторожно воздух. Боль смялась, осталась тяжестью, и он медленно… шаг за шагом… ступенька за ступенькой сошел, толкнул скрипучую дверь подъезда, глотнул всей грудью сырого ветра… постоял, закрыв глаза…

— Витя, — кольнуло сердце.

Сжал зубы. Он знал, что жена смотрит сейчас в окошко, ожидая его выхода из подъезда, как делает это всегда, и ей совсем не надо знать… пока не надо… ничего еще не ясно…

— Еще ничего не ясно, но есть основания предполагать, что он тут, — торопилась трубка скороговоркой, — не могли бы вы приехать? Может, какие-то детали, вам известные, может, и нет его здесь, очень может быть, что нет его, вы не думайте сразу плохо, просто надо уточнить…

Расслабил плечи. Позвякивая ключами в опущенной руке, прошел, как мог обыденнее, к своему “Москвичу”. Приоткрыл дверцу, махнул рукой дому, не приглядываясь к окнам.

— Витя обещал позвонить позавчера, — вспомнило сердце, замерло пусто.

Ждали весь вечер, от телефона не отходили, легли за полночь, успокаивая друг друга, мол, что ж, бывает, завтра позвонит. Лежал потом в темноте, знал по дыханию, что жена тоже не спит, волнуется, но молчал, словно уснул спокойно, уверенный, что у сына все хорошо.

Боже… может быть, его… тогда уже не было? И эти два дня, обычные два дня, наполненные простыми делами, шелестом листьев, бормотанием телевизора… Ходили гулять в парк, кормили голубей старыми булками, смеялись… а его уже не было?

Механически управляясь с автомобилем, выехал со двора, пропустил бездумно стайку ребятишек на переходе. Выкатился на проспект под зеленую подмигивающую стрелку светофора. Мимо суетно мчались автомобили, спешили по своим делам разноцветные пятна прохожих, и стало немного легче, совсем чуть-чуть — благополучие это чужое охладило сердце. Перестроился в средний ряд, прижал педаль газа, набирая скорость…

Они ошиблись… ошиблись, он ведь сказал: всего неделю как вывели на базу, ждем замены, скоро домой, во вторник позвоню еще, не волнуйтесь… Но не позвонил… Неужели… его… нет?

В груди сжалось жестко, и нога на педали дрогнула. Мимо летели машины, не останавливаясь, не сбавляя ход, задние загудели сварливо в спину, и он заставил себя вернуться из боли, ускорился и летел дальше, не снижая скорости, удачливо проскакивая мигающие желтым светофоры, не вслушиваясь в сердце.

На площади аэропорта отметил издалека зеленый армейский “Урал”, подкатил к нему. Четверо солдат в кузове перекладывали длинные ящики из светлой солнечной фанеры. Рядом курил лейтенант, задумчиво стряхивая по ветру пепел.

— Подполковника Словцева, — Васильевич опустил стекло “Москвича”, — не видели?

— Там, — лейтенант ткнул сигаретой вдоль забора летного поля, — на транспортном терминале.

— Я — Епифанов, — произнес, глядя настороженно в глаза офицера.

Но лейтенант лишь кивнул безразлично:

— Там Словцев, там, — и отвернулся к грузовику.

Васильевич посмотрел поверх борта на ящики в кузове, как их с натугой приподнимают бойцы, и угадал мгновенно — гробы, “цинки”, тот самый “груз двести”, неподъемный двоим, потому их и четверо.

Узкая дорога до ворот грузового терминала показалась бесконечной. Щелкали под колесами швы “бетонки”, метрономом убивая мгновения с механической четкостью.

Словцев ждал, расставив широко ноги, словно в качку, посреди грузовой площадки. Увидел знакомый “Москвич”, пошел навстречу, протянул руку:

— Николай Васильевич, здравствуйте, — и посмотрел пусто.

И под этим взглядом сердце исчезло, ухнуло куда-то в черноту.

Пожал ответно ладонь, а касания не почувствовал.

— Здравствуй, Саша.

— Вы не волнуйтесь особо, — поспешил подполковник, — ясности нет, потому вас и просим, знаете ведь, как бывает…

— Как? — упало камнем.

— Николай Васильевич, там все непросто, — Словцев выталкивал из себя слова, — мы без вас можем ошибиться, а ошибаться тут никак нельзя, понимаете же…

— Понимаю, — аккуратно закрыл дверцу на ключ, подергал привычно ручку, проверяя.

Сердца уже не было. Рассекая голову надвое, пульсировала обжигающая артерия. Лицо же оставалось невозмутимым, и, обрадованный его видимым спокойствием, Словцев подхватил под локоть, потянул за собой:

— Группа не вышла на связь, а на следующий день обнаружили приблизительно в том районе тела, опознать не смогли, решили, что это они, хоть и не похожи вроде, а знать надо точно, тут уж точно надо, иначе никак.

— Почему… не смогли? — Васильевич слышал свой голос как чужой.

Подполковник коротко глянул на него:

— Обезглавлены. Местами обожжены.

“Пытали”, — проговорил про себя Васильевич, и слово это сердца не нашло, кануло в темноту души бесследно. Только спросил:

— Когда это случилось?

— В понедельник.

Значит… значит, его уже не было… три дня его уже нет…

За ангаром — широкое, до горизонта, летное поле. Натянутой струной в небо — взлетная полоса, дрожащая горячим воздухом, словно край мира. У самого порога ее на бетонке в ряд лежали брезентовые бурые коконы.

Витя…ты здесь, Витя?

— Вот этот, — присел у второго справа подполковник, взялся ладонями за края кокона, посмотрел снизу вверх. — Готовы?

Васильевич кивнул.

Брезент разошелся. Прикрытая тряпьем пустота выше шеи, обнаженная грудь с рыжеватым знакомым волосом, обезображенная теперь несколькими крупными черными вмятинами, словно вдавленными пальцем, и ниточка с алюминиевым крестиком, светлым, словно слеза, тем самым, что жена принесла из церкви, повесила своими руками, провожая.

Витенька…

Кипятком окатило шею, голову, грудь. Дрогнули ватно ноги. И сердце, кажется, выскользнуло из груди, покатилось по серой струне взлетной полосы, убегая от беды, словно легкий воздушный шарик от ветра, прыгнуло в небо за сыном, в воздушный коридор, отмеченный всем уходящим душам. Мир накренился. Горизонт вздыбился, бросился за улетающим сердцем.

— Николай Васильевич!

А он падал, медленно, словно в дурном сне. И смотрел, смотрел остановившимся взглядом на обезображенное тело, на крестик, на белое, в засохших капельках крови плечо, и ничего больше для него в мире не было.

Словцев бросился к нему, подхватил.

И Васильевич закричал вдруг, дергаясь судорожно:

— Не он! Не он! Не Витя!

Словцев, глядя больным взглядом, бормотал что-то успокаивающее, подбежали еще люди, придержали, помогли подняться, а он повторял все:

— Не он! Не Витя! Шрама нет!

Бежал из детского сада навстречу распахнутым отцовским рукам, через забор рвался, сиял улыбкой, зацепился, как плакал тогда на руках, горько, как только дети плачут, не стесняясь боли и себя, а шрам остался, тонкий, белый, на всю жизнь…

— Не он это, не Витя! Господи… крестиков много… рыжих много… не Витя, не он…

И когда его несли на солдатской плащ-палатке в медпункт аэропорта, Васильевич, парализованный, глядя немигающим правым глазом, шипел сквозь зубы, стыдясь себя:

— Жене не говорите, как дело было. Не говорите, ребята…