Выстрел

Глава 1

Выстрел

Раннее утро. Мы шли на каноэ вдоль деревенского берега. На весле был Семыч. Не более шести утра, скорее раньше. Солнце уже конечно взошло, но мы его пока не видели из-за горы. Ясное, тихое и теплое июльское утро. Комар. Небо тропических тонов, словно мороженое в Баскин Робинс. Манго, маракуйя, банан… Шампанские тона: щекочут взгляд, будоражат, затем успокаивают. За бортом резала воду, создавая усы, распущенная леска – дорожка. Один конец в руке – на мотовиле. На другом конце была блесна-колебалка или простенькая вертушка на отводном стержне. Теперь все это можно найти только в финских музеях спортивного рыболовства времен викингов. И еще у меня на чердаке. Нехитрая снасть ледникового периода. Спиннинги в нашей жизни появились позже. Семыч – углан, я - тоже, нам примерно по двенадцать лет.

Еще с вечера мы решили, что на этот раз соберемся вовремя. Мероприятие было не из рядовых – нужно было получить у взрослых разрешение на лодку. Вообще, на отсутствие дома нужно было получить разрешение. Делу – время, потехе – час, так нас учили. Научили, в конечном-то счете.

Разрешение почему-то было дано, мы получили карт-бланш. Лодка была не занята ни кем из более полезных родственников. Нужно было поторапливаться еще с вечера. Собираться и не просрать возможность. Лодка – это праздник. Если ты вынужден каждый вечер ходить на ближайший пирс, ветхий, с прорехами в почерневших от воды досках и душить там ерша на дедовскую зимнюю удочку, с хитрым прищуром подглядывая в щель за играющей мормышкой с обрубком червя – возьмет ли? Облачка мути, возникающие там и тут время от времени говорили о том, что скоро будет хватка. Вот она. Буровато-пятнистая, ощеренная, словно дракон из фильма «Хоббит», из щели появляется рыбовидная сопля. Это ерш. Как правило – не крупный. Если такую картину ты видишь каждый день, и это единственный способ сбить рыбацкую молодецкую невтерпежь, тогда лодка – это праздник. И карт-бланш. В тот раз он у нас был.

Зато у нас не было человеческих снастей. Было мотовило. На нем было метров семьдесят лески диаметром ноль пять миллиметра. Конечно, «Клинская». Мотовило было сделано из куска фанеры с прорезанными зубьями для намотки. Пазов могло быть несколько, но обычно хватало и одного. На леске всегда собиралась тина и водоросли – в воде, и пыль – в шкафу. Леска впитывала воду, при высыхании немного садилась и впивалась в края мотовила самым агрессивным образом. Это дыхание лески. Неопрятная, плохо сработанная, не умная снасть. Другой не было. На конце лески была дедовская блесна. Крупная, словно ловля предстояла на водоеме, где рыба не разменивается на пустяки. Словно это голодные валовые озера на Байкале, где щука бросается даже на ложку. Где за упавшим в воду чинариком следует всплеск.

Тройник блесны цеплялся за край мотовила. Леска перед тем перебиралась, и снасть считалась готовой.

На случай неуспеха дорожки (он был, в общем, предрешен), мы запасались поплавочными удочками, которые были оснащены - чем бог послал. Тем не менее, конструкция снасти была осмысленной, мы понимали ее архитектуру, вносили какие-то коррективы. Были приоритеты в выборе поплавка, крючков, их взаимного расположения, крепежа, узлов. Это был запасной вариант, в котором мы были почти уверены. На случай неизбежной неудачи с дорожкой.

Но всегда, каждый раз, хотелось поймать хищника. Его можно было поймать только на дорожку. Это была щука.

Вспоминалось и другое туманное утро. Мы оба были в том же каноэ, на весле был дядя Коля, отец Семыча. Дорожил дядя Миша, брат дяди Коли. В тот раз он был сосредоточен и суров. Курил. Это была недолгая побывка дома. Жил и работал он в Якутии. Там была совсем другая рыбалка. В руках у него был алюминиевый спиннинг, типовое изделие министерства легкой промышленности СССР. Он легко трансформировался в монтировку, гнулся только в случае глухого зацепа за корягу. Кольца были примотаны к бланку чуть ли не сталистой проволокой. Надежно.

Мы обплывали Курью. Никто не разговаривал. Было тихое утро, в деревне еще не вывели коров. В какой-то момент произошла поклевка, затрещала «Невская» катушка и через некоторое время в лодке оказалась небольшая щука. Это была самая крупная рыба, которую мы видели с Семычем за пределами витрин гастрономов.

История вспоминалась часто, и вот мы теперь здесь, сами на месте дяди Миши. Это мы плывем в каноэ вдвоем. Дяди Миши нет. Ясное, тихое и теплое июльское утро. Комар. Спиннинг нам никто не дал, но мы попробуем на свое. На дорожку. А если не получится с хищником – сядем за мысом на бережке с поплавком. Или даже на лодке.

- Ты якоря-то взял?

-Оглянись.

Якоря на месте. В случае неудачи мы просто заякоримся и порыбачим в свое удовольствие.

Мы проплыли метров двести-триста. Вода цвела. Под веслом оставалась мутновато-зеленая воронка. Чистый Таватуй цвел. Ничего особенного, просто такой период, эти дни. Мы шли вдоль берега. Приближалась по левую руку насоска – территория браконьеров. Их Форт Баярд. Несколько кирпично-бетонных построек на берегу. В какой-то из них – механизм, насосная станция. Качают куда-то воду – на гору. А в другом – спрос. Запретный замок не давал подглядеть, что внутри. Там - сети. Это убежище браконьеров.

Мы шли вдоль насоски, от берега было метров двести. Ныряй и плыви – даже не устанешь. В этот ранний час у дверей с замком копошился мужик – перебирал сети. Казанка, некогда товарного серебристого цвета, совсем потеряла краску в боях с волной и песком – спущена. Нос хлебал бы волну, если бы не штиль. На корме – Вихрь. Мотор всех браконьеров. Двухтактный. Масло, смесь. Никогда не заводится с первого раза. Это нас и спасло…

- Эй, вы что, с дорожкой? Поворачивайте нахер! У меня сетка тут стоит!

Такого развития событий мы не ожидали.

Вся деревня знала, что браконьеры – есть. Все знали, что они гнездятся на территории насоски. Все знали, что это отчаянные люди. У них даже был невод. В сезон, каждую среду и понедельник, когда меньше всего народу, они собирались на берегу. Двое на лодке – заводят. Двое на берегу – тянут. Всегда в одиннадцатом часу вечера, на грани заката, когда рыба начинает играть. Мы часто ходили смотреть: плеск весел, неторопливая брань. Овал невода. И вот, главное – тянут. Там добыча - нечестно пойманная. Это с нашей точки зрения. Городской, дачной. С их – законная доля. Тяжелая, с чешуей. Пойди-ка продай еще, походи по деревне. Тем не менее, стеснялись нас. Бывало – дадут пару лещей (да мы в глаза таких не видели!) – нате, не треплитесь только. Мы отпускали лещей с пирса. Из принципа. Нельзя неводом. Плохо. Браконьерство!

И вот, мы плывем, а с берега нас окрикивают. И за что же? За дорожку! Мы, значит, виноваты, что стоит браконьерская сеть, и есть риск ее запутать.

Детский гнев искренен и смешон. Разговор вышел таким:

- Эй, вы что, с дорожкой? Поворачивайте нахер! У меня сетка тут стоит!

- …

-Вы что, оглохли что ли, кому говорю! Ты куда плывешь?!

-…

-У меня сетка здесь, эй! Ты что, оглох что ли?

- Я не оглох! Нечего сети ставить! Мы едем с дорожкой, ваша сеть нам мешает. Зацепим – сами будете виноваты!

Я не помню, кто из нас это сказал, но это было круто.

-Ты что, пацан, совсем что ли? А тебя из ружья не дерябнуть? Сейчас, подожди!

С этими словами браконьер ринулся в будку. Там могло быть что угодно, мы не стали гадать. Решение было принято моментально – драть когти. Был конфликт, мы заявили о своей позиции, но у нас не было аргументов крепче браконьерского ружья. Драть когти! Рвать!

Надо сказать, что с лодкой, не смотря на свой возраст, мы управлялись изрядно. Это было каноэ. Экстравагантная по тем временам вещь, купленная впопыхах, но очень удачно.

Легкая, ходкая, прогонистая, с двумя одиночными веслами, она позволяла обойти байдарку о четырех веслах с умелыми гребцами на борту. Мы были одними из умелых.

Синий пластик весел остервенело скреб по бортам, снасть брошена на дно, - не до шуток. Блесна волочится со скоростью катера где-то за нами – не вертушка, а сраный пропеллер. Не клюнет, факт. Но мы сейчас спасаем свои шкуры.

Браконьер тем временем выскочил, но мы уже на середине залива. В руках у него ружье. Мы не верим своим глазам, гребем что есть мочи. Он же знает нас, он свой. Он, конечно, сукин сын и браконьер, но этот мужик нас знает. Он своими руками отдавал нам лещей, чтобы мы держали язык за зубами.

Вскинул ружье, прицелился. Мгновенье, мы пригнулись. Стрелять не стал, но бросился к лодке. Казанка, нос в воде, вдруг отчалила от берега, забрехал мотор. Слава богу, не заводится. Мы уже почти ушли за мыс, осталось совсем немного. Вода кипит под веслами. Брехает стартер: раз, другой. Хрип, потом порыкивание – сейчас заведет. Завел!

Мы удвоили усилия. Перед нами - Мыс. Мыс – это выдающийся глубоко в озеро полуостров. Он определяет собой главный деревенский залив – Курью. Прелесть в том, что самый его конец отделен от тела полуострова. Для нас прелесть. Он образует островок, отделенный меленькой протокой. Туда мы и направились. Плоскодонное каноэ пройдет, браконьер на казанке – ни за что. Винт мотора увязнет в песке, а то и шаркнет камень. Для нас это дополнительные секунды, совсем немного секунд. Мы напуганы, но действуем ладно.

- Щенки, сука! - слышалось нам.

Мотор работал, лодка браконьера подходила к середине залива.

- Сейчас я вас, щенки, сука, достану!

Браконьер направил лодку вслед за нами. Вот уже промелькнули слева заросли камышей. Мы ушли в протоку.

- Ах, чтоб вас мать! Ээээ! - стало понятно ему, что Мыс придется обплывать.

-Ах, чтоб вас, собачьи дети! Что же я вас сразу-то не снял. Сети путать, сука! Сейчас попляшете у меня, отродье городское! Ууу, говно!

Нам сразу было видно, что браконьер сильно пьян. Движения неровные, дерганные. Да и не стал бы он за ружье хвататься иначе.

За мысом мы посчитали, что можем вернуть свой разговор – между собой. Как посчитали? Это просто стало понятно. Опасность осталась за спиной на какое-то время. Одинокая осина на островке, которая по осени всегда пылает красным. Мы поняли, что уже с другой стороны мыса. С той стороны, с обратной, откуда мы пришли – осину не видно. Мы смогли говорить.

- Налегай, поехали за горку, там лодку вытащим на берег, может не заметит.

- Ты гонишь что ли, как мы ее вытащим, там камни.

- Вытащим. Ты что предлагаешь-то? Налегай давай.

Мы налегли. Впереди, очень близко, маячил еще один мысок, за которым развертывалась глубокая бухта. Туда мы и хотели.

Парой недель назад мы сидели там, подогнув ноги под неудобный уклон камня – ловили чебака на простые поплавочные удочки. Тяжеленные шестиметровые изделия, еще стеклопластиковые, у которых прогибалась вершинка, начиная от самой середины. Простые катушки – для хранения лески, не для заброса. Садок из проволоки, который удивительным образом растягивался по мере того, как сгружаешь туда свой улов. Муравейник рядом. Зацветающий шиповник, шмель. Кривая береза, которая всегда мешала забросу, и на которой было оставлено немало поплавков – гусиных перьев. Они были в цене. Место было знакомо до последней травинки на берегу, до последнего камушка в воде. Мы там провели очень много времени. Туда мы и направили свой побег.

Только мы свернули за мысок, как нудный гул мотора усилился – браконьер обошел главный полуостров. Но мы снова не на виду. Работаем! Дядя Толя всегда нам говорил, что лодку нельзя направлять на камни у берега – стекловолокно может лопнуть, лодка будет течь. Мы относились внимательно к этим советам, но не в этот раз. Лодка выскочила на покатый валун, издав тревожные гулкие звуки.

Дальше все было, как во сне. Мы долго потом вспоминали, но так и не смогли восстановить последовательность действий. Семыч, кажется, как был – по колено в воде – легко подхватил лодку за корму и поднял на плечо. Лодка весила пятьдесят килограммов. Амуниция внутри – еще тридцать. Я выскочил на берег, схватил за носовую веревку рванул что есть силы, и лодка на половину зашла на коренник. Из кустов теперь торчал только зеленый продолговатый зад. Еще момент – и лодка полностью на берегу, лежит вдоль береговой линии, надежно скрытая прибрежным ольшанником. Мы сидим, затаив дух. Гул мотора приближается.

- Сука, куда же они подевались? Они же на веслах, мать! Где-то здесь… Ну-ка помедленнее… Наверняка, спрятались.

Браконьер шел на медленном ходу вдоль берега, всматривался. Растрепанные рыжие волосы, усы, выцветшая от соли штормовка – все близко, мы могли разглядеть. Мы затаились.

Не знаю, что произошло дальше. Он должен был нас увидеть. Каноэ было спрятано надежно, но не идеально. Внимательным взглядом его можно было выхватить в самом неожиданном месте – под соснами, в лесу. Рядом два углана – это мы. Вероятно, браконьер был слишком пьян и просто решил искать нас дальше по берегу. Мы, кстати, так и не услышали потом, как он возвращался. Может быть, он где-то под берегом уснул. А может быть, мы действительно хорошо спрятали лодку, а он не был так пьян, и не заметил нас. А может быть, у него сложился примерно такой монолог:

- Ах, сука, ну где-то же вы здесь! Я вам дам сети портить, собачьи дети! Где же это они? Вон они! Нет, это вообще не лодка. Мы ведь с Ефимычем договаривались утром неводом пройтись, Лодка же нужна! Нахера это я за ними погнался, они же ведь ничего собственно такого-то… Ну и дураак! Ну, дурааак! Ефимыч-то ведь ждет уже поди. Ой, дурак. Поворачиваем…

Что-то такое вероятно.

Браконьер проехал мимо, ничего не заметив. Мы перевели дух. Выстрел в тот раз так и не раздался.