Вырий

Глава 1

...Запускаю руку в волосы и шевелю засохшие корки. Наросли на месте где вчера были бугорки, которые я скребу - не могу не скрести, они чешутся, зовут. Корябаю их, в пальцы хватаю и отправляю в рот, не понимаю для чего, просто хочется. Из свежих вытекает малиновое, сочится и оставляет на лбу клыкастый узор. Сыпь по всему телу, так что вроде голодным не быть, но есть всё равно хочется, собой себя не прокормишь.

Пока ковыряю и ем струпья смотрюсь в зеркало, что над раковиной. Похудел, тощий стал, даже кожа висит. Запаршивел весь, бледная тень с плесенью, а корки клочьями и раны, ранки кругом, всё в них и сок льётся. Есть основания. Но о них не буду. Лучше лечь и немного подумать, но думать не о чем, а курить хочется, вот и плетусь на балкон. Закрываю за собой, чтобы дым в квартиру не попал. Привычка осталась, с семейного времени. А закрывая бросил взгляд на стену, там над кроватью у меня икона висит и с неё Спаситель смотрит. Где ты сейчас, где ты есть, когда ты так нужен? Нет тебя, оставил нас, меня оставил, обманул ведь что вернёшься, знаю я.

Курю и смотрю в мир. Серость кругом, выродки ходят зачем-то, идут куда-то: малыши белёсые, парни молодые, шарнирные, мамочки с сундуками на колёсах, а в сундуках дети лежат, ручонками крутят. И все - мёртвые, а мёртвые, потому что живые. Я сам раньше куда-то шёл, пока не понял, что всё - ложь. Всё подозревал лежал, крутил в голове этакую задачу, выбраться из неё хотел. А потом понял, что вся ложь это правда, а правда, значит, ложь. И тут же с ума сошёл, конечно. А ты бы не сошёл с ума? Как жить в здравом уме, когда все мёртвые, когда земля сохнет, черви в ней смеются, коридоры для тел выкладывают - это у них склады, как, а? Как жить если правда вся - ложь, а ложь - танцовщица, втридорога просит, но касаться её нельзя, мигом вынесут, скажи мне, как жить?!

Было с чего сойти, были и причины; как ходить перестал времени много нашлось, но хлипкого, оно невещественным становится как ходить перестанешь, пеплом из рук выдувает. Оглянешься - вечер, глаза закатишь - ночь. Раньше, когда ходил где-то, лунатиком бродил, иначе себя вело. Обед по расписанию, вечером дома всегда вечер и везде вечер, нигде, скажем, не утро, кроме разве востока, но что мне восток. С утра - утро, а не ночь глубокая, или чёрт знает что: выхожу на балкон подышать, сигарету из пачки достаю, смотрю - в небе клубит что-то, да страшное такое, красное. Не по себе стало. Будто смотрит на тебя гигантский глаз, открывается где-то бездонная пасть и всё так огромно, так широко и непонятно, что тело оседает, слабость чувствуешь и страх, ожидаешь чего-то, что тебя ненавидит, что идёт в твою сторону, чует тебя, что тебя видит как белого кролика, а из горла несутся волчьими стаями звуки и воют, воют, воют...

Докуриваю вторую и сам не замечаю как тянусь за третьей, будто не я тянусь. Я ведь автоматом стал, куклой старинной, я с кожей своей в разладе, я со всем миром - это война который, во врагах нахожусь, тут далеко ли до безразличия, в этих то стенах? А всё иногда неприятно смотреть. Ложь и мне в глаза льётся, вшивая, выдавливает по капле надежду на нежные ткани и те плавятся, с шипением, шкворчат старые ткани моего сердца, но пока не поддаются, пока я им ещё не сдался. Чёрт-те что происходит, прорываются могилы, воскресают усопшие, а эти ходят как раньше, когда было тихо, встречают мертвецов и сами разваливаются, по частям руки, груди, ребра отваливаются, кожа сопливым платком стекает, пластинкой грязи отваливается, а они идут, несут себя дальше, всё чёрным светом освещая из глаз и не помнят как кого зовут, помнят только что идти надо, помнит это их тело и движется, надвигается на мои окна...

... за хлебом, а ко мне парнишка подходит, русенький такой, глаза навыкате, спрашивает меня что-то, а я ему что-то отвечаю и рукой показываю, направление даю, он смотрит и видно, что понять не может, так я снова ему всё то же что-то говорю, а он стоит и глаза свои на меня скалит, выставил их как две груди, а сам хлипенький, еле держит их, ветер дунет и затянет его в тучи, унесёт. Бросаю это дело, говорю ему что-то, а сам о хлебе думаю. Вот в чём слабость и сила. Дальше иду, а парнишка мне в ноги забегает, туда-сюда прыгает, от моих ног уворачивается, на ботинок мне попадает, мозгляк. Смахиваю его с ботинка и он своими глазищами в машину проезжую врезается, глаза его как яичный белок расплескались по асфальту, а сам он вздохнул, наконец, свободно - такую тяжесть не всякий выдержит.

Хожу по магазину, хлеб выискиваю. Другие тут тоже ходят, но вижу, что они это для меня ходят, чтобы поиздеваться, показать что тоже ходят, вроде, как я хожу, но знаю что они не я, не обманете, не поддаюсь я на ваши уловки. Я шаги ускоряю, ноги у меня ватные стали, а ну, пошли! Беру хлеб и несусь на кассу. На кассе женщина в очереди, с ребёнком. Он в меня тычет, удивлён будто. И кассир смотрит и женщина смотрит и тычут мне под рёбра своими пиками. В горле пересохло. Пить. Тебе дали грязную губку, с грязной водой. А где ты теперь? Помнишь ли нас?

Выхожу из магазина, а рядом с дверьми бомж стоит, бородатый как я, косматый, но вид у него другой, - он между мирами застрял, бедняга. Он и к ним прийти не может, потому как не примут, и нас, отличных, не понимает. Так и ходит, пока не разрежет себе губы о камень, или снег не добьёт синюшное тело. И сколько таких захороненных в полях, сколько в городах, утрамбованных наледью, смешанных со стенами, валами, прибитые к деревьям, а дети резвятся, ловят жуков и жрут, между партией в дартс, а мишень всё они - междумировские. Скоро снег всё покроет - помяните слово, из этих сугробов не выбраться уже, да только...

...теперь? Сын погиб. Вяжу узел, устраиваю под бороду...

...кровь его в земле, она меня зовёт, стонет печально, слёзками своими мне сердце из рёбер выжимает, соскучился, знать. Я слышу как зовёт, слышу, родной мой...

...Теперь мне не страшно, теперь я к сыну иду, он меня там ждёт, я ему нужен, ему там без меня никак. Прощайте, сволочи.