«Выбирай обдуманно».

Муравей, которого не дождутся.

Год Московской Олимпиады остался в памяти не праздником, а маминым плачем. Её положили в больницу — надолго, и я не понимал, что с ней, только чувствовал, что дом опустел. Билеты на цирк, купленные заранее и за немалые деньги, повисли угрозой сорванного праздника. Но вмешался отец: он вызвался свозить меня сам. В пятницу он забрал меня от родни мамы, и мы уехали под Красноярск.

Было морозное весеннее утро, пригреваемое солнышком. Шестилетним сорванцом в драповом пальтишке, с солдатским ремнём, в солдатской шапке с кокардой и кирзовых сапогах — что считалось шиком среди пацанов моего возраста в нашем городке — я бесцельно шлындал около дома деда по отцу. В ту пору он жил в селе Овсянка. Я был там впервые, никого не знал и потому, постепенно расширяя круг обследования местности, всячески искал приключения. И они, конечно, нашли меня.

Откуда;то сверху, с горки из лесополосы, высыпала парочка пацанов — чуть старше меня, вероятные братья;погодки. Мы познакомились, выяснили, кто есть кто, нашли общие интересы и двинули к берегу реки.

Увлечённые рассказом старшего о предстоящем приключении, мы прошли мимо дома, где чинно восседал мой дед — гостил у соседа.

Могучий Енисей предстал передо мной во всём величии. Вдоль береговой линии — влево и вправо на многие десятки метров, а также в глубину — стоял лесостав. Он скрежетал, дышал и шевелился. Казалось, будто великан лежит на берегу реки под большим, с щетинистым ворсом, древесным покровом и шевелится, переворачиваясь с боку на бок, покряхтывая и ворча.

Мы пришли.

Весь азарт предстоящего действа был прост и по;детски нагл: мы намеревались бегать по краю лесостава там, где он неспешно двигался плотами в несколько стволов.

Старший из нас, присвистывая с видимой привычностью, ловко перескакивал с бревна на бревно, призывно помахивая рукой. Я замер в восхищении его ловкостью и бесстрашием. Младший стоял рядом и улыбался во весь рот, демонстрируя ровный ряд зубов с единичной прорехой сверху — это придавало нагловатость его выражению лица. А прищуренный глаз демонстративно намекал: «Повторишь или струхнул?»

Я шагнул вперёд и услышал за спиной голос деда:

— Только попробуй! Ишь чего удумал! Мне бабка за тебя на пол-уха всё отобьёт! Ещё шаг — и я тебе рёбра;то повыгибаю вот этой хворостиной!

Младший стреканул вперёд, а я обернулся. Ко мне приближался дед с увесистой палкой — такой, какие используют для игры в городки. Сосновый сук покачивался в его правой руке, изредка постукивая по стволам, на которых мы находились. За его спиной неспешно приближался ещё кто;то — большой, седой и улыбчивый, с заинтересованным прищуром глаз. На могучие плечи была накинута душегрейка;безрукавка.

Мой дед рядом с ним, выглядел неприметно: среднего роста, суховатым, подавшийся в возрасте.

Дед цепко, не давая вырваться, ухватил моё правое ухо пальцами левой руки, нахмурил брови, придавая своему виду грозный статус. Видимо, увидев искорку страха от его угроз в моём взгляде, он смягчился и ослабил хватку. Я выскользнул из захвата и инстинктивно шагнул в сторону приближающегося — ведь он улыбался.

— Оставь юнца, малого птенца. Не жури, а научи. Ишь, глазёнками хлопает, не поймёт, в чём каверза! — присев передо мной, молвил он.

Он пристально посмотрел мне в глаза, затем, выпрямляясь, подхватил меня на руки, подняв на уровень своего роста. От неожиданности перехватило дыхание, я встрепенулся — и шапка соскользнула с моей головы. Волосы, чуть влажные от пота, мгновенно охладились и заколыхались на слабом ветерке, взъерошенные безрассудством. Волосы моего спасителя тоже играли с ветерком, но властно волнами, по всей глубокой насыщенности седины. Почему;то это очень запомнилось мне.

Мы двинулись в обратный путь: я — на руках, а дед — чуть поодаль, с шапкой в руках, ворчал и предлагал спустить меня на землю.

К дому мы подходили уже своими ногами: дед настоял на своём, и я шёл чуть впереди меж ними.

На импровизированном столике, устланном белоснежной полотняной скатертью, под лучами солнца, игравшими бликами в стекле штофика и рюмочках, скучавших среди обилия сытной снеди, мы с дедами, ополоснув руки у рукомойника, уместились за прерванной трапезой.

Мой новый добродушный друг усадил меня к себе на колено.

Деда Витя.

Я улыбался.

— Отобедаем? — спросил деда Витя.

Я кивнул в согласии. Он протянул мне надломленную краюху хлеба — запашистого, с рыхлой мякотью и ароматной хрустящей корочкой, присыпанного щепотью соли:

— Угощайся!

Я взял хлеб, пробежался взглядом по ассортименту, зацепил пару колечек лука и водрузил их на хлеб. Принял из рук деда малосольный огурчик и смачно захрустел им, затем впился в хлеб, кусая его и наслаждаясь ароматом. Зажмурился от удовольствия. После, отпив из кружки домашнего квасу, я наблюдал, как деды закусывали горькую, тоже похрустывая огурчиками. Лепота!

В действительность меня вернул вопрос деды Вити:

— Слышал историю о муравье, которого уже не дождутся?

— Неа, — вздёргивая плечами, ответил я, заинтересованно навострив слух.

— Эта история уместна, вот послушай. Жил в своём муравейнике молодой муравей. Добросовестно, как подобает, нёс службу в общем организме огромного дома: ходил куда следует, носил, что необходимо. Однажды, отправившись в очередной поход за надобностью, он в пути встретил пару таких же молодых мурашей, так же, как и он, следующих куда;то надо. Те уверили, что есть путь за тем, что ищут они, — более короткий, путь в изобилие. Лишь надо пойти туда, куда никто не ходит, и пройти там. Они шли туда и увлекли его за собой.

За привычными тропинками обыденной жизни простиралось в обе стороны что;то безжизненное, чёрное, горячее и вонючее. А за ним действительно было изобилие! Надо лишь преодолеть асфальтированную вело;пешеходную дорожку. Они отчаянно двинулись в путь в своём безрассудном стремлении.

Каблук сапога прервал бег нашего героя, размазав его по поверхности.

Вечерело, а в муравейнике так и не дождались мураша. Ибо он пошёл не туда, познал смерть и не вернётся никогда, поступив безрассудно, — и никогда не исправит глупость, — завершил рассказ деда Витя.

Я уже не жевал и слушал, не моргая.

Тишина после рассказа заставила меня вздрогнуть, и я понял, что безрассудство влечёт в безвестность — туда, где ничего нет, в страх пустоты и мрак холода.

Видимо, мои мысли проступили явным откровением в моём выражении лица, ибо деда Витя широко улыбнулся и, потрепав мою шевелюру, молвил:

— Ну, ведь у мураша был выбор. И будь он рассудительнее, история жизни не прервалась бы. Выбирай обдуманно.

Ещё немного посидев и не понимая их бесед, я явно начал демонстрировать скуку. Они отпустили меня в дальнейшее странствие по минутам детства.

Днём позже мы уехали в Красноярск с отцом, приехавшим за мной. Дед мой не рассказал о моих злоключениях ни отцу, ни тем более бабушке. Был праздник цирка, возвращение домой к маме. И всё, что произошло, опустилось в глубь моей памяти нежным воспоминанием, вернувшимся ко мне уже гораздо позже, когда я осознал, кто это был. Мой деда Витя Астафьев.

Проходимость

Заехал к нам в палату дед, сорок шестого года рождения. Среднего роста, исхудавший, с впалыми щёками и длинным носом. Голос вкрадчиво-подхалимский, с нотками траура. Оповестил нас о возрасте и о трагедии его пищевода, который не пропускает пищу. Предстояла операция — дренажная трубка для внешней подачи пищи прямо в желудок. Опешив, мы немного опечалились его заботами.

Дедок учтиво подходил к каждому, что-то говорил и отходил, что-то всегда подсказывал, при этом ворча, что он старый и глупый дед.

Утро шло полным ходом.

Прохаживаясь между кроватями, изредка выскакивая в коридор в ожидании чего-то, дедок сетовал на холод в палате и на то, что его старые кости будут мёрзнуть. Выскочив в очередной раз, вернулся с одеялом в руках и улыбкой победителя в глазах. Мы изумились — и это не ускользнуло от его взгляда. Заговорщически улыбаясь, дед сообщил: одеяло лежало на сестринском посту, видимо, кто-то из медперсонала забыл убрать с ночи. Он улучил момент и просто спёр его, чтоб ночью не мыкаться.

Дожили до обеда без особых событий. Выяснилось, что Роман Иванович, наш лечащий врач, рекомендовал деду мясной бульон и компот — очень мелкими порциями, наблюдая за реакцией пищевода.

Дед старался, и у него получилось. Мы молча радовались и поражались его восторгу.

Вечер. Ужин припозднился.

Раздатчица уже откатывала тележку от палаты, но обернулась: я не помыл тарелку, и она меня обделила. «Догоняй», — сказала.

Помыв тарелку и догнав, получил свою порцию изумительной геркулесовой каши. Устроился на кровати около тумбочки. Поедая кашу, я пытался понять суть негодования и ворчливого голоса деда. Всё оказалось просто: ему опять дали безвкусный бульон и чай, а он возжелал попробовать каши на предмет проходимости, но раздатчица категорически отказала.

Дед ворчал и потряхивал указательным пальцем левой руки, в которой был зажат за ручку старый потёртый пластмассовый стакан. Мы молчали. Не найдя поддержки, дед убежал в коридор, но вернулся быстро, обескураженный.

Не привлекая особого внимания, дед как обычно водрузил тарелку на холодильник и, отхлёбывая по ложке, прохаживался по комнате — от окна до входной двери, вдоль моей кровати.

Мы ели, и я что-то рассказывал. Дед, отхлебнув бульончика, двинулся в мою сторону. Я увлечённо объяснял. Подойдя вплотную, наклонившись надо мной, дед шёпотом сказал: «Я попробую, пройдёт ли каша» — и бесцеремонно залез своей ложкой в мою тарелку.

Я мгновенно замолчал, не находя что сказать. Дед круто развернулся и потопал, шоркая ногами, к холодильнику. Я повернулся влево и увидел изумлённые глаза Яши.

Я зачерпнул очередную ложку и продолжил рассказ. Дед, добравшись до холодильника, отхлебнул бульончика и тронулся в обратный путь — в мою сторону. Мы беседовали, и он тихо приближался.

В момент, когда слово взял я и что-то объяснял, дед, подавшись вниз, молниеносно выбросил руку с ложкой вперёд — и, не дав мне опомниться, уже двигался обратно с очередной ложкой моей каши.

Палата застыла в недоумении.

Я сел на кровати, молча перемешал остатки каши, зачерпнул ложку, прикинул — осталось ещё пару ложек. Решил идти за чаем, притормозив наглость деда. Поставив тарелку подальше от края, взял кружку и отправился догонять раздатчицу. Чай пришлось обождать минуты три — раздатчица была занята. Не торопясь, чтобы не пролить, я двинулся через всё отделение в палату.

Открыв дверь, застал деда двигающимся от моей тумбочки к холодильнику. Поставив чай, я взглянул в тарелку и обомлел: каша была лишь в ложке, а вокруг тщательно выбрана.

— Зачем ты сожрал мой ужин?

Дед ответил:

— Я чуточку, лишь проверить проходимость пищевода. Не ругайся, присаживайся и наедайся!

— Чем? — спросил я.

Но дед уже был в коридоре.

День второй.

Прошёл по больничному обыденно, без всплесков и встрясов. Приближающийся ужин был кульминацией дня, и каждый больной ждал его по-своему. Меню — каша овсяная и суп молочный с рисом. Чай, компот и кисель. Деду вновь бульон и кисель.

Дед траурно вздохнул, отходя от раздачи, сетуя на то, что не прочь был бы протолкнуть немного молочного супа, но его не слышат. Раздатчица тверда: доктор прописал — то и даёт, без вариаций.

Все тихо ужинали, постукивая ложками о тарелки, наблюдая за метаниями сокрушающегося деда. Он взял свою видавшую виды пластмассовую кружку и двинулся в коридор.

— Клянчить пошёл. А Виктория не поведётся, — усмехнулся я.

Некоторое время спустя дверь открывается, и предо мной — сияющее хитрой улыбкой лицо деда. Кружка полна до краёв, а по её стенке стекает молочный суп, унося на пол с каждой каплей очередную разварившуюся рисинку из числа облепивших кружку.

Я задал прямой вопрос:

— Ты украл суп?

Ответ обескуражил:

— Она отвернулась, я и зачерпнул. Да, украл, и что? Я же кушать хочу!

— Грязной кружкой из общей кастрюли?

— Да, никто не заметил!

Дед удалился к своей кровати. Мы ему были уже не интересны.

Забег на жизнь

Проснувшись до утренней зари, наспех, но плотно позавтракав, спустили лодки на воду и в лучах рассвета отправились на рыбный промысел. Заякарились между двух берегов озера, в равном удалении от изгиба береговой линии.

Вязкая тишина ночи отступала. Оцепенение мрака рассеялось. Роса игриво брызнула по прибрежной траве. Безветрие. Гладь озера отражала восходящее солнце, огромным заревом освещая прибрежный редкий лес. Красиво.

В некоторых пологих местах виднелись выходы к воде — либо через редкий ивняк, либо вполне сносно по травке. В одном из таких выходов, правее меня, и начался забег за жизнь.

Что-то справа нарушило безмятежность картины.

Кто-то всплеском вошёл в воду. Только тёмное пятно головы — в зареве всполохов, в отблесках волны от стремительного заплыва.

Пять секунд тишины.

На берег выскочили две матёрые дворовые собаки. Молча. С интервалом в пару секунд вошли в воду, поплыли следом.

В тот же миг — свора. Разномастная банда дворняг с лаем вывалила на берег. Полдесятка собак, как по команде, вошли в воду и устремились за первыми. Оставшиеся вихрем двинулись по берегу — видимо, надеясь успеть отсечь беглеца у воды.

До спасительной пологой низинки оставалась треть пути. Ближайший преследователь — на середине.

Смятение в стае. Развернулись. Сдались.

Беглец доплыл, вздымая брызги, выскочил на берег и замер.

Великолепие. В лучах рассветного солнца — молодая косуля. Мгновенно сориентировалась и исчезла в лесополосе.

Озеро всё так же отражало солнце. Поплавок качался на зеркале воды.

Первый преследователь вышел из воды минутой позже — понуро, тяжело ступая. Второй не вышел. Возможно, сдался раньше. А быть может, и не доплыл.