Второй шанс

Глава 1

Алька открыла глаза. Часы на стене показывали девять. В комнате тихо. Девчонки уже ушли. Алька скрутила растрёпанные рыжие волосы в узел, встала и подошла к окну. Босыми ногами прошлёпала по холодному деревянному полу. Сощурила глаза и потёрла их руками.

День был на удивление солнечный. Слева на горизонте над биофабрикой затейливыми башенками поднимались столбы дыма. Справа из города убегала большая река, блестевшая на солнце своим ледяным панцирем. Это был самый край города, дальше только яшмовые сопки и вьющаяся лента дорог. Впереди открытая белоснежная зимняя степь отливала золотым. На бескрайнем белом полотне были видны движущиеся чёрные точки грузовиков. Альке нравилось, как высоко она над всем этим чудным пейзажем, как хорошо ей всё видно.

Поёжившись, она натянула на себя старый мамин халат. Когда-то прежде он был ярко-малинового цвета. Теперь выцвел и истрепался. Алька любила этот халат. С тех пор, как родители уехали, и она осталась одна в городе, Алька часто вспоминала, как мама несколько лет назад купила этот халат. Как примеряла перед зеркалом, то отворачивая воротник, то поднимая его повыше, встряхивая своими пшеничными кудрями. Это была одна из редких покупок того времени. Потом мама каждое утро садилась в нём на кухне, закуривала сигарету, пила чай и рассказывала бесконечные истории про своих пациентов, про то, что привезли новенького, и какая у него сложная судьба – мать работала медсестрой в психиатрии. А перед отъездом Алька тайком переложила халат в свою сумку.

Да, надо покурить и собираться. Сигарет не было. Спустившись на третий этаж, она около обшарпанной белой двери тихонько позвала:

– Дядь Юр!

За дверью послышался шорох и шаги.

– Да, чего тебе?

– Мне «Магну» одну за пятьдесят копеек.

– С ментолом? – голос закашлялся.

– Не, обычную, – Алька посмотрела на монету в руке, присела на корточки и подсунула под дверь один рубль.

– Дядь Юр, давай две.

Шаги зашаркали от двери вглубь комнаты и потом, через секунд двадцать – назад. По полу около Алькиной ноги покатились две сигареты.

– Спасибо, дядь Юр, добрый вы человек, не дали умереть с утра.

– Травитесь на здоровье, – ответил художник своей обычной шуткой.

Алька невесело улыбнулась и побрела наверх. Понятно, что художник ломил цену: в ларьке пачка «Магны» стоила три рубля. С ментолом – три пятьдесят. Но не было ни трёх рублей, ни ларька рядом, а потому мысль эта заняла её ненадолго.

В предбаннике туалета, забравшись на подоконник, Алька закурила. Она с наслаждением втягивала в себя горьковатый плотный дым. Подперев подбородок левой рукой, она думала о сегодняшнем дне.

Дверь резко распахнулась, и в комнату влетела Маша. Она, как обычно, была на взводе. Злая и весёлая одновременно.

– Привет! Ты чего здесь? – Маша уставилась на Альку своими почти круглыми зелёными глазами.

– Я на практику не еду сегодня.

– Курить есть?

Алька нехотя протянула вторую сигарету. Потом подумав, отдёрнула руку.

– Давай эту на двоих. А вторую на дорогу оставлю. На последние у художника взяла.

Маша посмотрела на сигарету и затянулась.

– Шикуешь, как обычно. Можно было на рубль полпачки «Примы» взять. У меня вон мундштук есть.

– Да иди ты со своей «Примой», – Алька беззлобно выругалась.

– Так почему на практику не поехала?

– А ты почему? – Алька тянула с ответом.

– Да Баба-Яга запрягла с первокурсниками ей помочь. Списки какие-то печатать.

– Ясно. Я к гинекологу еду. Задержка – несколько недель.

– Твою мать, Алька...

– Да... И это, Машка, не говори никому.

– Да ты чё, я могила, никому!

На улице было морозно. Табло на проходной механического завода показало минус восемнадцать. Альке вспомнилась шутка: «Знаете холодильник «Орск», так я там родилась». Кто-нибудь обязательно спрашивал: «Где, в холодильнике?» И каждый раз было смешно.

В поликлинике пахло хлоркой. Под каждой дверью были очереди. Алька взяла свою карту в регистратуре. Женщина в очках и с пережжёнными перекисью водорода волосами недовольно спросила:

– Ильина…. Алевтина?

– Нет, Аля.

– Господи, понапридумывают имён, разбирайся потом с ними. А где мать? В шестнадцать лет к гинекологу самой ходить не полагается. Алька злобно подумала: «Вот тварь, на весь холл это сказала, люди оборачиваться стали».

Вслух ответила:

– Родители сейчас в отъезде.

Пергидрольная тётка швырнула карту на обшарпанную деревянную стойку. В очереди сидели женщины и молодые девушки, все хмурые, кроме одной не очень молодой беременной. Она сидела на стуле ближе всех к двери, смотрела в одну точку и улыбалась чему-то своему. Алька залюбовалась этой женщиной. Так редко в последнее время можно было встретить улыбающегося человека. Не того, кто улыбается своим близким, а так. Но всё-таки подленькая мыслишка закралась к Альке: «Блаженная какая-то».

В кабинете гинеколога сидела женщина-врач лет тридцати. Весьма симпатичную внешность портил стервозный взгляд и опущенные уголки губ. «Такие мужа пилят и детей воспитывают круглые сутки», – подумала Алька.

– Полных лет сколько? – спросила врач.

– Шестнадцать.

– Половой жизнью живёшь?

– Да, – щёки девушки покраснели.

– С какого возраста? – женщина смотрела с отсутствующим видом мимо

Альки, услышав ответы, быстро записывала их в карту.

– С шестнадцати.

– Какие жалобы?

– Этих дней нет давно.

– Каких «этих»? Половой жизнью жить не стесняются, а слово «месячные» сказать не могут. Родители где? Почему одна пришла? Скрываешь от них?

Алька стала пунцовая и мысленно задушила врачиху.

– Они уехали.

– Куда уехали?

– Жить в Краснодарский край.

– А тебя одну что ли здесь оставили? – врачиха подняла из-под очков глаза, пристально посмотрев на Альку.

– У бабушки. Это не ваше дело, – резко выпалила она.

– Раздевайся, ложись на кресло. Не моё, конечно, – примирительно сказала врач.

Недолго осмотрев девушку, гинеколог сняла перчатки и села за свой стол.

– Беременная ты. Примерно пять недель. Что делать будем? – Алька в этот момент полетела в бездну. Её тело обмякло на кресле. С большим трудом она сползла с этого уродского приспособления, которое ей казалось пыточным столом.

– Что делать? Я не знаю, что делать.

– Рожать будешь?

– Рожать?

– Ты чего тупые вопросы задаёшь? Сначала нагуляют, а потом святых из себя корчат.

Её лицо Альке совсем не запомнилось. Просто белое пятно.

– Мне рожать нельзя. Мне шестнадцать лет. Я в общаге, то есть в студенческом общежитии живу. У меня денег нет совсем.

– Деньги придётся найти. Триста рублей. На аборт. Приходи завтра в отделение. С собой иметь ночнушку, халат, тапочки.

Алька на ватных ногах вышла из поликлиники. Город жил своей обычной жизнью и шумел заводскими гудками, лязганьем и звонками проезжающих трамваев, автомобильными сигналами. Люди торопливо пробегали мимо, стремясь попасть с мороза в тепло. Алька присела на лавочку в сквере и задумалась. Мыслей было много, и они все были мучительные. И самая главная стучала головной болью в висок: что делать?

На минуту она представила себя с малышом. Она любила детей. Но одно дело – нянчить младшего брата или дочку соседки, и совсем другое – собственное дитя. Рожать? Но у меня нет денег, нет родителей рядом, ничего нет.

Вернуться к бабушке? Только не это! Ещё очень свеж в памяти тот октябрьский солнечный день, когда она забирала свои вещи у бабушки, а та вслед кричала:

– Ты ещё приползёшь! На коленях приползёшь, сволочь!

Алька тогда ехала в автобусе с огромной клетчатой сумкой, набитой вещами и книгами, держа в руках магнитофон, и твердила себе: «Всё! Свобода! Ни родителей с их постоянными скандалами, ни бабки-маразматички! Новая жизнь!»

И как она распорядилась этой свободой? Что она дала ей, Альке, эта свобода?

Мысли вернулись в настоящее.

«Что делать? Что делать? Аборт? Убить ребёнка? Боже! Но разве счастье ему родиться у такой матери? Я же его не жду, не хочу». Алька заплакала. Было жалко и ребёнка, которому не суждено родиться, и себя. Себя больше.

А если аборт, то где взять денег?

Алька вспомнила, что именно триста рублей была зарплата матери в терапии, где она работала до психушки. Для неё это была космическая сумма.

Обратную дорогу она почти не запомнила. На автомате села в трамвай, потом пересела в автобус. Через час, закутавшись в одеяло, Алька горько рыдала на своей койке. Она никого не винила. Виновата была только она сама. В свои шестнадцать Аля умела брать на себя ответственность за поступки.

В тот вечер они с Русланом познакомились на новогодней вечеринке. Все девчонки разъехались по домам, и ей предстояло провести новогоднюю ночь в общежитии одной. Даже представить было страшно, какая это будет тоска. И тут подвернулось приглашение однокурсника. Алька

нравилась ему, и он безуспешно надеялся на взаимность. Поехали праздновать Новый год к его друзьям. Войдя в квартиру, она сразу заметила Руслана.

Симпатичный, уверенный в себе, весёлый, чуть постарше Альки. Взгляды, нечаянные прикосновения к руке, милые просьбы что-то подать – весь арсенал был использован. Она то и дело, немного наклонив голову, невзначай заправляла свои рыжие локоны за правое ухо и, поднимая взгляд, прямо и многозначительно смотрела на Руслана. А потом перекур на лестничной клетке, поцелуй... Новогодняя ночь закружила её.

«Ты сама стала напротив окна в одном белье под свет ночных фонарей. Сама, сама, сама...» – не щадила себя Алька. Тогда всё было быстро и обыкновенно. Уснули и утром разошлись в разные стороны. Алька понимала, что это эпизод. Просто эмоция, которой она поддалась. Ей не было стыдно, ей было плевать на то, что о произошедшем кто-то узнает.

– Моя жизнь. Моя...

К удивлению Альки, Руслан приехал через пару дней к ней, забрал погулять по городу. Прогулка была короткая и бестолковая – слишком холодно на улице. Алькина дерматиновая куртка колом вставала на морозе. И хотя она не жаловалась, он повёл её к себе домой погреться. Его мама, тёти, сёстры делали бешбармак. Альку тоже посадили отделять мясо от костей. Женщины тихонько что-то напевали на казахском языке, сидя на полу на цветастом лоскутном одеяле. В руке у каждой была своя миска для баранины. Мяса было много, и оно так дурманяще пахло! Алька забыла, когда последний раз его ела. Не полоски куриных волокон в столовском жарком, а такие куски пряного душистого мяса.

Потом все расселись по периметру одеяла, в середину поставили деревянный столик на коротеньких ножках, постелили клеёнку и сели есть. Мужчин дома не было (Руслана мать послала куда-то), за столом было около десяти женщин. Стоял такой семейный гам, что Алька залюбовалась ими. Вот бабушка Айбике, которую все звали просто «аже», полная дородная женщина в расшитом казахским народным орнаментом платке и в золотых серьгах с мусульманским полумесяцем и звездой. Её все здесь уважают и слушаются – и дочери, и невестки, и внучки. А вот тетя Айгуль – луноликая красавица с толстой чёрной косой. У неё нет своих детей, и она источник тепла для всех в этой семье. Она мало говорит, но с ней рядом тепло: то погладит по волосам племянницу, то поцелует в макушку другую, то обнимет одну из сестёр. Мама Руслана, Балжан, что значит «сладкая, как мёд», – строго покрикивает на дочерей, чтобы они были порасторопнее. Алька – гость. И её окутали заботой и вниманием.

Все вместе поели бешбармак, потом долго пили чай из пиал – наливали по самую нижнюю полосочку, добавляя много раз понемножку из большого расписного глиняного чайника. За чаем расспрашивали Альку, как же вышло, что она осталась одна, качали головами, цокали. Она рассказала о ситуации в семье, отсекая всё негативное и то, что нельзя чужим. Про отношения с бабушкой не сказала – не поймут. Уходить не хотелось. Альке давно не было так тепло.

После этого было ещё несколько встреч с Русланом, но уже было понятно, что та искра, которая подожгла их в новогоднюю ночь, больше не горит. И теперь вот такое...

Наплакавшись, Алька уснула, и ей приснился сон. Сидит она в углу пустой комнаты. А на полу между досками широкие расщелины, и из них начинают вылезать змеи: одна, вторая, третья. Шипят, ползут в сторону Альки. Длинные, толстые, с узорами на спине. И Альке жутко, но ни сдвинуться с места, ни закричать она не может. Ужас охватывает её всю. И вдруг она видит, что в другом углу комнаты большой тесак с деревянной ручкой, покрашенной в голубой цвет. Алька хватает этот огромный нож и рубит первую змею. Змея распадается на бескровные части и исчезает, две другие уползают под пол. И Алька выбегает из комнаты на улицу. А там море. Прибой шумит. И чайки. И тут она проснулась.

В коридоре слышались голоса. Голова гудела. Стену над кроватью расцветили оранжево-розовые лучи заката. Тут только Алька заметила, что влезла под одеяло в одежде – джинсах и бардовом свитере с горлом.

Дверь открылась и на пороге Маша сказала шепотом кому-то:

– Если что, я вам ничего не говорила.

Алька слышала это, но ей было всё равно.

– Аль, что случилось? – спросила Гульнара.

– Алька, не молчи. Что врач сказал? – это уже Машка.

Аля повернулась к девчонкам, посмотрела них и задумалась: «Вот Гульнара – рассудительная и степенная, педантичная и очень взрослая что ли, хотя всего на год старше меня».

На кресло плюхнулась Людочка, в ожидании выпучив на Альку глаза. «Людочка – моя ровесница, но совсем ребёнок, весёлый и беззаботный. У Людочки богатые родители, а учиться она не хочет, поэтому ее запихнули в училище, чтобы хоть какое-то образование получила. И Машка. Машка – это вулкан и сгусток энергии. Машка – это тот человек, с которым пришлось убегать от настоящих бандитов, голодать пару дней на каникулах, когда вместо продуктов они купили сигарет и две бутылки портвейна. Машка, сбежавшая от мачехи и отца в общагу, хоть она и местная. Машка – это источник проблем и человек, как никто любящий жизнь».

Аля не обижалась на Машу за то, что проболталась. Понимала, что та переживает за неё. Да и с самого начала знала, что хранение секретов – не самое сильное качество подруги.

– Девчонки, я в залёте.

Все трое округлили глаза. Гульнара села на кровать и тихим голосом произнесла:

– Я тебя предупреждала.

– От Руслана? – Машка кусала губы. У неё был такой вид, будто она складывает числа в уме.

– От кого же ещё? С Олегом три месяца назад рассталась.

– Блин, Алька, предохраняться надо было, – Людочка покачала головой и подкатила глаза.

– Людочка, заткнись, – одновременно сказали Гульнара и Машка, с разной тональностью.

– Девочки! Что делать? – Алька снова начала плакать.

– Погоди, не реви. Расскажи по порядку.

И Алька рассказала всё об унизительном приёме у врача.

– Так что, аборт? – Гульнара испытывающе смотрела на Альку. – Гуля, я ничего не знаю. Меня мать родила в семнадцать лет. Не убила. Хотя все против были. И это начало восьмидесятых. Общественное осуждение и всё такое. Я жива благодаря этому. А я хочу своего ребенка убить. Но куда я с ребёнком. Родители чёрт знает где, да у них и без меня проблем хватает. Аля вспомнила, когда они уезжали обратно на Кубань, не ужившись с бабушкой, которая их всех еще переживёт, она обещала, что доучится без приключений. Да, с учёбой всё хорошо – «идёт» на красный диплом, но вот остальное...

Мама тогда сказала: «Дочь, я тебе доверяю». Алька сглотнула ком в горле. Она не оправдала доверия.

В комнате повисла тишина. Алькины рыжие кудри рассыпались по плечам, глаза покраснели, губы распухли. Она была похожа на милого заплаканного ребёнка, отчего-то рано повзрослевшего. В этот момент в комнату заглянула Олеська из седьмой комнаты и подкатывая глаза, смешливо протянула:

– Алька, твой пришё-о-о-л. Вдруг увидела Алькино зарёванное лицо и ухмылка сползла с её физиономии.

– Чё сказать, что ты не выйдешь?

– Выйду я. Сейчас спущусь.

Алька побежала умываться, потом наскоро накрасила глаза и спустилась вниз. Пока она шла по лестнице, перебирала варианты, как преподнести эту ужасную новость. Все варианты были дурацкие. Не доходя до парня двух метров, Алька остановилась, пристально посмотрела на него и сказала:

– Я беременна.

Этого варианта не было, но так казалось легче. Но это только показалось.

Разговор был трудным. Руслан, как и сама Алька, не щадил ...её. Всю ответственность он возложил на девушку. Долго рассказывал, что у него блестящие перспективы, что семья оплатит ему обучение в лучшем вузе страны, и никаких детей в планах у него не было.

Долго молчавшая Алька подняла влажные от слёз глаза:

– Я не буду рожать. Мне некуда идти с ребёнком.

– Разумно, – выдохнул Руслан, дергая шнурок от куртки.

– Мне деньги нужны на аборт.

– Сколько?

– Триста рублей.

Руслан приподнял брови.

– Надо подумать. С этими словами он вышел на улицу, где его ждали друзья. Алька понимала, что это не конец беседы, поэтому села в ожидании на подоконник. Обхватив руками колени, она уткнулась в них носом. В коридор общежития с Русланом зашли трое. Двоих его друзей она видела пару раз раньше, третий был ей не знаком.

Этот третий и обратился к девушке.

– Аля, кажется, да?

Алька молча смотрела, не понимая, зачем он выясняет её имя. Расставив широко ноги и хрустя костяшками кулаков, этот белобрысый горилоподобный парень лет семнадцати с видом знатока женской физиологии расспрашивал Альку об очень интимных вещах, попутно рассуждая, может ли этот ребёнок быть от Руслана. Двое других ухмылялись пикантности ситуации. Руслан напряжённо смотрел в сторону. Алька беспомощно моргала глазами. Всю её сущность занимало одно огромное чувство стыда. Щёки её пылали. Напрасно она смотрела умоляюще на Руслана, чтобы тот прекратил эту экзекуцию.

– Значит так, подруга, – заключил белобрысый, – завтра мы тебя везём к своему врачу. У меня сеструха работает гинекологом. Если ты не врёшь и не капусты решила с Русика стрясти, то покумекаем на счёт аборта.

Алька только теперь поняла, что не прибита к полу гвоздями. Она резко дёрнулась и побежала от них к лестнице. Добежав до пятого этажа, она влетела в свою комнату и упала прямо на пол. В комнате никого не было. Чувства стыда, обиды, одиночества, злости на себя и весь мир скрутили её в позу эмбриона. Слёзы лились рекой, но облегчения не приносили. Перед Алькой была чернота. Ни одного светлого пятнышка, ни одного обнадёживающего островка, хотя бы вдалеке. Хотелось стать маленькой и прижаться к маме.

– Мама, мамочка, где ты? Почему тебя нет рядом?

Не думая, девушка схватила многоразовую бритву. Трясущимися руками развинтила её и вытащила блестящее лезвие. Стремительно вбежав в туалет, она, не медля ни секунды, резанула левую руку чуть выше запястья. Сначала кожа будто расступилась, потом заполнилась яркой красной жидкостью. Кровь медленно стекала из ровных краёв раны. Алька расширенными глазами смотрела на свою руку. Она осознала, что сильно дрожит – у неё застучали зубы. Отчаяние сменилось страхом. Душным, липким, животным. До одури захотелось жить. Альке стало жалко себя, шестнадцатилетнюю дурочку, ничего хорошего ещё не видевшую. Жалко своей короткой жизни, своих непрожитых успехов и побед, своих несыгранных свадеб и нерождённых детей, своих несбывшихся мечтаний и несвершившихся любовей.

– Мне только шестнадцать. Я ещё ничего в этой жизни не видела. Она не осознавала, что шепчет это вслух. Повторяет и повторяет, как молитву.

Кровь струилась по руке и падала крупными каплями на пол. Алька поняла, что не умрёт от такого кровотечения, а второй раз резать вены уже не сможет.

И вдруг девушка решила, что этот поступок покажет правдивость её слов. Сбежав по лестнице на первый этаж, где на подоконнике еще сидели парни, она, протягивая вперёд окровавленную руку, прокричала стоящим там:

– Вот, видели, теперь верите?!

Все трое обернулись к ней и замолчали. В их глазах не было никакой веры. Было недоумение и ужас. Кто-то обозвал Альку матерным словом, которое точно отражало её состояние в этот момент. Она медленно начала приходить в себя, поняла, как всё это уродливо, как жалко она выглядит, и медленно поплелась вверх по лестнице. Там её и встретили девчонки, возвращающиеся с ужина. Обступили, галдя, потом умолкли и повели в комнату.

Альку уложили в постель. Гульнара перебинтовала руку, которая уже почти не кровила.

– Девчонки, нельзя, чтобы Баба-Яга узнала. Помните, суицидников в психушку на обследование ложат, – Людочка озабоченно смотрела попеременно то на Альку, то на Гульнару с Машей.

– Кладут, а не ложат, дурында.

– Люда, бери тряпку, иди в туалете вытри кровь. – Гульнара протянула кусок ветоши Людочке, и та послушно пошла.

– Видали? И глазом не моргнула. Так и воспитаем Люду, – Машка негромко засмеялась и села на Алькину кровать.

Гульнара достала из домашней сумки новые тапочки.

– Вот, Аля, в больницу. У Галины из двенадцатой комнаты есть халат приличный. Маш, пойдём спросим.

Машка сначала непонимающе уставилась на Гульнару, потом что-то поняла и пошла за ней. Девчонок не было минут двадцать. И Людочка после уборки в туалете так и не вернулась.

Когда они вошли в комнату, Алька уже не плакала. Она уснула. На стол, покрытый истлевшей красной бархатной скатертью, Гульнара выложила смятые купюры и высыпала мелочь. Пересчитав, объявила шепотом:

– Сто восемьдесят девять.

Людочка вальяжно подошла к шкафу, где висела её мутоновая шуба, вынула из внутреннего кармана сто рублей и, с видом королевы, жертвующей на благотворительность, положила их на стол. Маша и Гульнара изумлённо смотрели на улыбающуюся Людочку. В этот момент Аля открыла глаза. Увидела и девчонок, и стол, и деньги. И всё поняла. Совсем другие слёзы покатились по щекам.

– Девочки, простите меня за всё!

– За что, Аля?

– Я уборку свою пропускала и вашу косметику брала, и вообще... спасибо вам огромное, самое огромное спасибо в мире, – Алька всхлипнула. Её вдруг накрыло волной любви к этим людям, которые сейчас были рядом и заботились о ней. Она вспомнила, как много всего пережили они за этот год. Вспомнила, как они с Гульнарой вылезли из окна третьего этажа по связанным простыням, потому что в Алькин день рождения их не выпустили в магазин. Вспомнила, как они делились последним друг с другом, как выручали из всяких дурацких ситуаций. А уж сколько за это время было разговоров по душам в курилке – не счесть. И теперь они ей так помогали, когда это был вопрос, как ей казалось, жизни и смерти.

Машка с чувством сказала:

– А всё-таки хорошие ребята у нас в общаге. Все, конечно, считают, что ты вляпалась, дура, но деньги почти все дали. Кто сколько мог – кто десятку, кто пятьдесят копеек, но никто не отказал.

– Ага, некоторые и похуже считают. – сказала Людочка.

Алька сморщила нос и равнодушно сказала:

– Плевать. Мне не до этого сейчас.

В это время в дверь громко и требовательно постучали.

– Кто там? – спросила Гульнара.

– Баба-Яга, кто же ещё! – на этих словах девчонки сначала захихикали, а потом, спохватившись, показали глазами на Альку, мол, отвернись, как будто спишь.

– Зачем закрываетесь?!

В комнате появилась Татьяна Пална Власова. Она была Алькиным классным руководителем в училище и воспитательницей в общежитии. Ей было лет двадцать семь, но из-за старомодной стрижки и одежды она выглядела на все сорок. Татьяна Пална носила короткие тёмные волосы с химической завивкой. В любое время года, кроме летних каникул, когда её никто не видел, на ней были надеты тёмная твидовая юбка и какой-то скучный серый свитер. И от неё всегда жутко пахло «Красной Москвой». На первом курсе девчонки даже называли её за глаза «А, эта, с «Красной Москвой», но потом Татьяна Пална собственноручно водрузила на себя сказочный титул старухи в ступе, когда стала воспитателем в общежитии. Всегда, когда двери комнаты были закрыты, она стучала и на вопрос «Кто?» неизменно отвечала: «Баба-Яга». В ней и правда было что-то такое: длинноватый нос, глаза немного навыкате, особенно, когда она орала на своих подопечных. Не кричала, а именно орала, во всю силу своих легких. Когда она вбегала в женский туалет, где курили несколько девушек, те разбегались кто куда. Вслед им зычно неслось: «Пепельницы, сколько раз можно говорить, не курите здесь!»

И вот теперь Баба-Яга влетела в комнату. Ей не надо было ничего говорить, она в три широких шага подбежала к Алькиной кровати. – Что, Ильина, догулялась? А я как сердцем почуяла, что надо на практику позвонить. А там нет тебя! Где же Алька, думаю?! Оказывается, к врачу ходила. Оказывается, беременная она! Что мне твоим родителям говорить?! Это же я не уследила за тобой! Ты меня просила на новый год тебя отпустить к бабушке, а я, дура, поверила. Не была ты ни у какой бабушки!

Алька молча смотрела перед собой. Лицо воспитательницы покраснело, она махала руками и яростно мотала головой. Но Альке уже не было страшно. Как бы Баба-Яга ни орала, она была взрослым человеком, который, наверное, мог помочь. Несмотря на её крутой нрав, девчонки были уверены, что она к ним неравнодушна, что переживает за них. Наоравшись, Татьяна Пална присела на край Алькиной кровати и другим уже голосом сказала:

– Рассказывай! Что случилось?

И Алька всё рассказала, ничего не утаивая. Во время рассказа воспитательница то хмурилась, то качала головой, то всплёскивала руками. Потом она вышла, сказав, что ещё вернётся.

– Алька, какая же тварь сдала тебя Бабе-Яге, а? – сказала Людочка возмущенно, когда дверь закрылась.

– А может, так и к лучшему, девочки. – Алька устало отвернулась к стене.

Через пять минут Татьяна Пална вернулась и, несвойственно своему обычному тону, мягко сказала:

– Значит так, завтра пойдём к моему знакомому гинекологу, он всё бесплатно сделает.

Было уже за полночь, когда все улеглись. Альке не спалось. Ночь была лунная, и посреди комнаты лежал серебристый прямоугольник света. В углу стоял её магнитофон, на котором круглосуточно работало радио «Европа Плюс». Ночью громкость убавляли, но не отключали совсем.

Радио запело голосом Земфиры.

«Вороны-москвички Меня разбудили.

Промокшие спички

Надежду убили.»

Когда они с Машкой услышали впервые эту песню, какая это была любовь с первого аккорда! Тогда и решили, что не будут выключать радио, чтобы чаще ловить её в эфире.

Аля вспомнила, как у них дома появился этот магнитофон. Отец после сокращения из элеватора в девяносто пятом долго маялся, подрабатывал, шабашил, как говорили у них на Кубани. В станице работы почти не было. И однажды, одолжив денег, он уехал со своим знакомым в Краснодар. Там на оптовом рынке он купил несколько магнитофонов: пару отечественных «Весна» и несколько японских «Panasoniс». Один из японских отец подарил Але на день рождения, хотя тот был еще через несколько месяцев. Этот двухкассетный аппарат стал для Альки окном в мир музыки. До этого она слушала то, что и родители – советскую эстраду.

Впервые она пошла на рынок к единственному продавцу кассет. Он торговал ими с капота своей машины, накрытого покрывалом. Там было столько всего интересного и неизвестного, что тринадцатилетняя Алька растерялась и попросила продавца, рослого усатого дядьку, помочь ей с выбором. Он внимательно посмотрел на Алю, порылся в нескольких картонных ящичках с кассетами и достал две. Алька, не глядя, расплатилась и ушла. По дороге домой она заворожённо рассматривала обложки. Одна группа называлась именем известной английской писательницы, новеллы которой она любила. Ей это показалось и странным, и забавным одновременно. Альбом назывался ещё страннее – «Опиум». Вторая кассета была сборником рок-баллад. Откуда мог знать это немолодой сельский продавец на рынке, что так точно попадёт, и Алька будет ещё много лет часто напевать «Чёрную луну» и «Опиум для никого», а рок-баллады Scorpions и Metallica будут любимыми песнями, когда хочется погрустить?

За последние годы любимый магнитофон страдал несколько раз в семейных скандалах родителей. И однажды Алька уже попрощалась со своим любимым другом, как она считала, навсегда. Отец, в порыве ярости, запустил его об стену, и магнитофон жалобно пластмассово охнул и вывалил наружу свои деки. Альке тогда было не до него, она пыталась закрыть мать от отцовских кулаков. На следующий день родители традиционно помирились. Вместе разгребали устроенный хаос в квартире: отец ремонтировал поломанные стулья, мама затеяла генеральную уборку, мытье полов. Жизнь продолжалась дальше, а Алька плакала в ванной от безысходности и непонимания, почему люди так друг друга мучают. Магнитофон отец тогда починил, но с тех пор вторая кассета не вставлялась, и ничего нельзя было записать. А с недавнего времени, после переезда, маленький Панасоник стал исключительно радиоприёмником и привносил в жизнь Альки разнообразные музыкальные открытия.

Коммерческая деятельность отца так ни к чему и не привела. Он распродал товар, раздал долги и пошёл работать водителем в совхоз. И до самого переезда, пока не было решено ехать «досматривать» бабушку, он безуспешно пытался хоть немного заработать.

Уснуть удалось под утро. Страха больше не было.

Пустая общага была вся залита солнцем. Из окна в коридоре широкие солнечные полосы ложились на дощатый пол, расцвечивали блёклые стены.

На секунду Альке даже показалось, что жизнь прекрасна.

Потом вчерашний день встал у неё перед глазами. Она подняла свою левую забинтованную руку, и мучительное смешанное чувство стыда и горечи подступило противным комом к горлу. Она, накинув халат, побрела курить и умываться. В туалете Алька села на приступок, покрытый кафелем. «И если есть в кармане пачка сигарет...», – напела тихонько она. Пачки не было, но из вчерашних денег, собранных на её аборт, было коллективно решено купить ей на утро две сигареты. Людочка, не перестававшая удивлять, сбегала ночью к художнику и притащила две обалденно пахнущие «Мальборо». Это было так трогательно и смешно, когда она протянула их Альке и сказала,

– Это тебе за все твои страдания, – и по-клоунски поклонилась. Девчонки покатились со смеху.

Пока в автобусе ехали в городскую больницу, Татьяна Пална часто посматривала на бледное кукольное Алькино лицо, которое так контрастировало с красно-рыжими вьющимися волосами.

– В кого они у тебя такие рыжие?

– Не знаю? Ни в кого. Но вообще, у меня бабка еврейка.

– Бабушка! – с нажимом сказала Татьяна Пална.

– Ну хорошо, бабушка, – равнодушно произнесла Аля.

Воспитательница удовлетворённо кивнула.

Гинеколог был молодым симпатичным брюнетом, что ввело Альку в смущение, но выбирать ей не приходилось. Он внимательно посмотрел на Алькины худенькие плечи, на её тонкую шею и огромные зелёные глаза.

– Мне Таня вчера вечером позвонила и всё рассказала. Но я, как врач, должен ещё раз у тебя всё спросить.

Алька не сразу поняла, что Таня – это их Баба-Яга, которая сидела тут же, на стуле.

После осмотра, во время которого доктор молчал, он усадил её на кушетку. Алька была ни жива ни мертва, понимая, что скоро начнётся страшная процедура. Она не знала, что аборты здесь не делали, нужно было идти в отделение. Однако в эту минуту с Алькиных плеч свалилась самая огромная гора в мире. Эверест, не меньше!

– Кто тебе сказал, что ты беременна?

– Врач из пятой поликлиники, – растерянно сказала Аля.

– Ты не беременна.

Алькины глаза стали в два раза больше.

– Я больше скажу, у тебя вообще неизвестно дети, будут или нет – матка детская. Чего бледная такая?

– Так смалит, как мужик. Постоянно гоняю с сигаретами, – Татьяна Пална, у которой тоже отлегло от сердца, взяла свой привычный тон.

Молодой врач поднял глаза и, усмехнувшись, сказал:

– Бросай курить, здоровье не бесконечное. Тебе питаться нормально надо. Алька покивала, мол, да, надо бросать. Вспомнила своё скудное столовское питание и покивала ещё. В голове у неё роились разные мысли:

«Что было бы, если бы парни отвезли меня к другому врачу? Я была бы обманщицей. Боже, что со мной было бы?! Зачем врач обманула меня? Или ошиблась?»

– Врач ошиблась? – спросила она вслух.

– Навряд ли. Перепутать тут никак нельзя. Ни малейшего намёка на беременность. Понимаешь, есть такие коммерсанты от медицины. Без совести и профессиональной этики. Сделали бы тебе укольчик, поспала бы и домой поехала. А она бы себе деньги в карман положила.

Алькины глаза наполнились слезами:

– А я бы всю жизнь переживала, что ребёнка убила...

– Кто же о тебе думал... – задумчиво произнёс молодой доктор. Когда они вышли из больницы, Альке казалось, что её ноги не касаются земли – такая она была лёгкая и невесомая. Татьяна Пална снова стала Бабой-Ягой и нудно рассуждала, какие нравственные выводы надо сделать из этой ситуации, и про здоровье, которое беречь надо, и про поведение, соответствующее молодой девушке. С какими-то доводами Алька внутренне соглашалась, ничем не выдавая своего согласия, с некоторыми, касающимися общественных правил, была не согласна. На самом деле, Аля уже почти не слушала. Она думала о том, что вот сейчас, именно сегодня, она получила второй шанс.

В автобусе Баба-Яга опять стала человеком и тихо рассказывала, что в её жизни дерьма было немало, но никогда она не хотела умереть. Приобняв Альку, она с улыбкой произнесла:

– Жизнь, девочка моя, – это непредсказуемая и невероятно интересная штука, поверь мне на слово.

Тогда Алька совсем ей не поверила, но знала, что до интересного ей дожить теперь хочется. И она доживет. Обязательно...