Второстепенный персонаж

Глава 1

Второстепенный персонаж

После этого ужасающего события, я не могу не написать вам о ней, в ее максимально исходном виде, ничего не видоизменяя.

Встретил я Василия Цирюльникова в декабре, два года назад, в одном из дешевеньких, и мрачненьких кафе, на улице Достоевского. Он, впиваясь глазами в строки, будто пожирая, читал престарую книгу, ее возраст определен был по состоянию и виду самого читателя.

Я, обратил внимание совсем косвенное, бросив на него один, два взгляда. Потом правда, он все-таки привлек мое внимание, его одежда указывала на то, что он, как путешественник во времени! Совсем уж старого фасона на нем шинель, а также диковинное для сегодняшнего человека - пенсне. Даже пенсионеры давным давно так не наряжаются. Может, я, конечно, утрирую, но все-таки - это отчетливо бросилось в глаза. Как, отнюдь не плохой журналист, собирающий: какие-то совсем древние истории, кто пишет - сам поймет; я не мог обойти этого старика стороной. В моей голове тогда воцарили мысли, накшталт: "Сейчас напою его здешним кофе или чем покрепче, и он сам мне, всю свою подноготную расскажет!" - я тогда, как оказывается, очень сильно ошибался.

-Здравствуйте, дядюшка! - Сказал я ему с совсем добрым видом. Он с паникой в глазах посмотрел на меня, сжав у груди книгу, что он давеча читал.

-Здравствуй... - Ответил через несколько секунд он, положив книгу на стол.

-Как здоровье? Вы кофейку, не откажетесь, со мной отпить? - Спросил я, с всё той же улыбкой. Он осмотрел меня, с ног до головы, паник в угол, и сказал:

-Эх, как вам вздумается, конечно, компания в моей жизни, штука редкая ха-ха. - Ответил он, попытавшись скривить что-то, отдаленно похожее на улыбку, глядя на проходящих людей в окне.

-Чудесно! Тогда подождите несколько минут, и я подойду. - Сказал я, и пошел заказывать кофе. - Ах, да. Какой вам кофе заказывать?

-Мне... Самый крепкий, и пять пакетиков сахара. - Ответил он, отчего-то покраснев.

-Сию минуту!

Через пять минут мы вели прекрасную, что главное: увлеченную с двух сторон беседу. Произведения Канта, Гегеля и Шопенгауэра был от начала и до конца нами обговорены, а после мы перешли и к нашей, русской литературе. Как в последствии оказалось, данный человек, целиком и полностью соответствует своему виду. И, даже в речи, у него присутствует нотка старого, того - чего давным давно нет в русском языке, хоть и оно до жути красиво.

-Вы часто захаживаете в это кафе? - Спрашивал я его.

-Да... И прекрати же обращаться ко мне на вы, мне всего 35-ый год... - Сказал мужчина, и я после его реплики опешал, смутился совсем, уверяю дорогого читателя, что он выглядел не менее чем на пятьдесят с лишним лет! И услышать это стало потрясением.

-Да, да, прости. Я, кстати говоря, так то и не представился, меня Яков зовут, а тебя?

-Меня Василием, Цирюльниковым. - Ответил он, все-также глядя в окно, где проходило огромное множество пар, я тогда не обратил на это особого значения.

-Приятно познакомиться. Так и часто ли заглядываете в кафе? - Спрашивал его я, он обвел его взглядом, и ответил.

-Если каждый день можно назвать - частыми визитами, то да, часто. - Ответил он, взявшись насыпать пакетики сахара в кофе, с моего дивана чувствовался крепкий аромат его кофе.

-Ого, и, почему же вы тут извечно сидите? Работа, дети, семья, жена, животные в конце концов, они времени у вас не забирают? - Расспрашивал я, забыв, что предо мной сидит вполне интеллегентный, и как оказалось молодый человек, а не очередной преступник с большим капиталом, которому я надоедаю со своим списком вопросов, в спешке его догоняя, пробираясь сквозь толщи других журналистов, чтобы их задать.

-Эх... Вижу, что ты журналист, не восприми, как оскорбление, просто, как факт... - Он был разговорчив, как мне показалось, но только, когда мы говорим: о науке, новостях и прочем, когда же разговор заходит, непосредственно - о нем, на его лице выражается скорбь и тоска. При свету дешевых люстр порой кажется, что в моменты упадка духа этого человека, на его лице начинают выступать морщины, а волосы, как седые, поблескивают.

-Да что вы! Что вы! Это наоборот прекрасно, что вы так людей можете, как орешек, раскалывать! - Восклицал я, глядя на него, он за весь разговор особо на меня взгляд не переводил, судя по всему, как я тогда подумал, он с людьми и впрямь контактирует крайне редко.

-Хорошо, Яков, удовлетворю твой интерес, что ты хочешь, чтобы я тебе поведал? - Спросил он, уже глядя на меня, с отчетливой улыбкой. Я обрадовался, хоть и не подал виду.

-Ну, я думаю вы саме знаете, что нас, журналистов, интересуют разные истории! Расскажите, что-нибудь интересное, что у вас в жизни происходило?

-Хорошо, коль уж захотел, так слушай, не ручаюсь, конечно, что биография - интересна, но имею надежду, что твой интерес удовлетворит. Дело было так:

"Родился я в захолустной деревне, под Киевом, в семье врача и медсестры. В семье я был лишь один, поскольку родители и так несли убытки, я извечно болел, благо, к десяти годам недуги покинули меня и я забыл совсем о плохом самочувствии. В школе меня дразнили, но я не унывал и сейчас это для меня скорее просто прошлое, а не психологическая травма. Описывать детство особо и нечего, постоянные больницы, а как не больницы, так заточение дома. Заточение потому, что местные дети со мной не дружили, да и я, что правда, на контакт не шел совсем. Был, хорошо помню, славный паренек, мне тогда лет четырнадцать исполнилось, он всегда звал меня куда-то в парк или в кино, но я ссылался на недуг или на неимение желания где-то расхаживать. В конечном итоге он покинул все попытки меня вытащить, и мы с ним прекратили общение. Если бы я мог изменить что-то тогда, то, наверное, начал бы с ним общение, но не суть.

Так шли годы и к семнадцати годам я пошел в институт, на факультет психологии, сессии и в общем учеба давалась тяжело, но свой диплом я все-таки получил." - Он сделался задумчив, и, похоже, вспоминал, что дальше происходило в его жизни.

"Потом, жизнь больше походила на день сурка, я пристрастился к чтению, и на каждую зарплату, которая на первых порах давала мне совсем мало, покупал книги, мне тогда приглянулась продавщица, это была скромная и простодушная девушка, с пухлыми, румяными щеками, и аккуратно заплетенной косой. Правда, в силу моей заниженной самооценки, сказать ей о своих чувствах боялся, как и она думаю. Потому что я ей, как мне показалось, симпатизировал. Ничем этот "роман" в итоге не кончился, я переехал в Харьков, а после и в Питербург, где мы собственно и находимся ха-ха-ха" - Смеялся он крайне неестественно, и больше выдавливал смех, за годы работы журналиста, я хорошо научился отличать поддельный смех, от настоящего.

"Тут настали мои золотые годы! Я устроился в престижную психологическую, скажем: "компанию", где у меня был свой офис, и ко мне захаживали довольно часто. Собрав кругленькую сумму, и попросив в долг часть у родителей, я купил маленькую квартирку, где чувствовал себя, впрочем, очень хорошо. Правда, слоняться по мрачному, тоскливому Питеру для меня было мукой. Здешние люди, не в обиду, но всегда пробуждали во мне лишь тоску и уныние, коих я, на родине, почти не испытывал. И дело не в угрюмости самих людей, нет! И у нас таких много, просто... Тут давит атмосфера холодного, вечно дождливого города, а люди, под воздействием этой силы начинают наращивать горбы... Если знаешь фильм "Брат", что ему немец о силе города говорил? - "Сильный становится слабым, такова сила города"... И приехав сюда, я в этом убедился." - Говорил он, скрестив руки и сделавшись, как рыцарь перед ударом, в защиту, что-то его гнетило в своей же истории.

-Эх, да, к сожалению, я более чем тебя понимаю, на Питер многие приехавшие жалуются, но я, например: не могу этого понять, эта угрюмость превратилась для меня в аксиому! В то, что абсолютно свойствено. - Сказал я, и заразился этой всесильной тоской, она билась через край из недр этой разочарованой души.

-Ты тут вырос, и теперь любая страна тебе не докажет обратного, скорее наоборот, хотя не знаю...

-Да, да! Ты прав, именно так, я и в Украине бывал, и в Одессе, и во Львове, Одесса, конечно, очень добрая и ласковая, поистине, как мать, а Львов величественный - как отец. Но всё же, тем не менее, родина - Питер, как бы то ни было, взывает обратно, может и справедливо говорят, что какова бы родина ни была, она всяко лучше чужины.

-А эту задачу мы поручим на философов ха-ха!

-Что ж, и это ты справедливо заметил, продолжай. - Он положил руки на стол, и одним глотком допил свой кофе, сконфузив лицо, продолжил.

"Так шли годы, и я уже вполне привык к такой жизни, пока не появилась она... Объясню, в один, уж прости за описание, но не могу не поделиться с тобой тем, каков тогда был красив миг, день. Летний день, солнце уже заходило за горизонт, а доселе казавшиеся, совсем угрюмыми и невзрачно-угнетающими хрущевки - придавали веры в лучшее и прекрасное! Тогда мне нужно было купить лекарства (чувствовал тогда я себя крайне скверно) и зашел в аптеку, где и увидел ее. Эта девушка в миг меня озарила. Ее нежные, как шерсть пушистой кошки, локоны волос, сразу бросились в глаза, а премиловиднейшее лицо совсем в себя влюбило. Я практиковался в том, чтобы писать книги (выходили, конечно, записки больного, чем что-то сносное, но как факт) и литературы я уйму прочел, а описать ее по сей день не могу, такая она была красивая!" - На этом моменте произошла огромная перемена в его голосе, во всем его настроении! Восторг через край начал литься из него, как из безднного сосуда. И, меня заинтересовали его записки, я прервал его столь восторженные описания, акцентировав внимание на рукописях.

-Ах, это, коль тебя интересуют, идем ко мне, я все тебе и отдам, они мне все-равно, больше, ни к чему... - Сказал он, восторг сполз с его лица, сменившись на, благо, кратковременную тоску. - А я с твоего позволения продолжу, пока мы не ушли.

-Хорошо. - Ответил ему я.

"Тут, я даже не помню, как я ее попросил мне нужное лекарство. Меня завораживало в ней, буквально всё: а ее, будто бы: ангельский, хотя крайне затасканное сравнение, скорее: девственный голосок, совсем ошеломил. Девственный же, надеюсь, не столь затасканное выражение?" - Спросил он, а я такого вопроса не ожидал.

-А я и сам не знаю, я помимо газет с университетских годов ничего не читаю. - Ответил ему я; в ответ он начал, всё также неестественно смеяться, и сказал:

-Да как же ты, книжки то пишешь, совсем то их не читая? - Так радушно, и в тоже время колко он заметил, я посмеялся, и спросил в ответ:

-А откуда тебе знать, почем знать, может и книгу, но я же не говорил?

-Моя история, для газеты через чур скупа на события и экстравагантные заявления, поэтому сухенький второстепенный персонаж станет моей ролью, в какой-то баладе о сумрачном и невидящем никогда света городке, где прекрасный рыцарь, накшталт: Дон Кихота, с таким, как я - Санчо... - Заключил он, и стал собирать вещи в сумку, я по его примеру тоже начал собираться, и я оплатив кофе (он тоже рвался, дабы оплатить, беден этот человек или нет, а то, что должен - отдаст. Но я убедил, что мне не тяжело, и он отступил) вышел с ним, на просторную улицу, где величественно, купаясь в одиноких и тусклых лучах солнца, вырисовывался памятник, на столь же величественном, и несколько высоком постаменте; памятник тому, в честь кого и названа улица - Федору Михайловичу Достоевскому. Как я потом прочел в записках, Василию очень нравилась данная статуя, и он нередко приходил, дабы насладиться ее красотой! Я вам больше скажу: в тех же переписках, он даже сравнивал себя с ним, хоть и не ставил себя на то же место по величеству и популярности, а сравнивал исключительно схожие настроения и нравы.

Шли к нему мы преимущественно в полной власти, а скорее: окутанные молчанием. Лишь в конце, когда он открывал дверь, он продолжил рассказ про ту девушку.

"После того дня: болтовня клиентов стала для меня адом, я не мог сфокусироваться совсем, иначе говоря: витал в облаках. Влюбился я тогда. И принял решение, очень для меня мужественное, по крайней мере тогда, прийти к ней, и позвать ее в кафе! Причем, именно в то кафе, где мы с тобой были.

На следующий день, кое-как отработав, я пошел в ларек, где премилая бабушка продавала, как мне казалось, достойные моей любви - цветы, в ассортименте цветов было много; но мне в глаза бросились именно: гвоздики!" - Он всё также восторженно рассказывал, пока я осматривал квартиру, он не соврал, квартира маленькая, но очень уютная и уставленная множеством бумаги, рукописей, книг, и царил в ней порядок, какого и у вельмож то встретить тяжело, для каждой вещицы было свое, конкретное, установленное место, как мне показалось, по меньшей то мере.

-Да... А многословия у тебя, ха-ха-ха! - Заметил ему я.

-Да? Я просто давно ни с кем так много не говорю, эта квартира с момента покупки не видела ни чьей ноги помимо моей. После переезда в Питер, я стал совсем одинок, меж тем: может это и к лучшему? Шопенгауэр, Ницше - многие отмечали преобладание одиночества у разумных людей, поэтому это одиночевство мне нравится, побольше шумных компаний на корпоративах, с которых я уходил при первой же возможности, да и гостем там был, крайне редким. А в остальном работа, клиенты, книги, иногда письмо и вся моя жизнь. И, к сожалению, все-таки тоска преобладала в моей жизни, над искренним счастьем. - Говорил он, в процессе ища все рукописи, их у него и впрямь было много, что меня несомненно радовало. После непродолжительной паузы, он продолжал:

"И вот, купив цветы, их, как будто это вчера было помню - одинадцать. Приобрел также и конфеты. Теперь, во всея оружии, я стремительно направился в аптеку, по дороге, задумался: "а вдруг ее на смене нет?" - но в тот же момент отказался от этой мысли с аргументом: "ну, не может же судьба ко мне быть так холодна!?" и также уверенно шел в аптеку. Вошедши, я снова увидел ее, теперь она стала еще красивей; она не посмотрев на меня, сказала:

-Что вам, молодой человек? - И после этой реплики она посмотрела на меня. А я, опять-таки, как сейчас помню: блестал, как от счастья, так и своим видом! Поистине блестал тогда.Одетый в: новую накануне купленную рубашку, в лакированные штиблеты. Да, несомненно, мой стиль более походил годам шестидесятым, в какой-то Англии; но мне он нравится и по сей день. Она тотчас же смешалась и покраснела, а я - истукан эдакий, ничего сказать не мог, только промямлил:

-И... Идемте в кафе? - Она услышала, и румянец покрыл ее щеки, она подошла ко мне, приняла подарок, и ушла ничего не сказав, постояв пять минут, я созерцал уже не на красивенького фармацевта, а на прекрасную дамочку, одетую в пальто и стояющую на невысоких каблуках. Я взял ее под руку и мы пошли, (буду честен, и это для меня стало подвигом), ибо сердце тогда, как мне казалось: собиралось выпрыгнуть!" - Всё с тем же изумлением рассказывал он, наконец упаковав рукописи.

-Кофе будешь? - Спросил он. Мне было интересно услышать конец истории с той барышней, поэтому я согласился. Мы переместились в столь же небольшую, как комната, кухню, где мебель вопила о своем возрасте, но благодаря чистоплотности хозяина - выглядела более менее сносно. Он продолжал:

"В кафе мы болтали без умолку, о абсолютно разных вещах: ученых не ученых, поистине обо всем, о чем только можно. Правда, дальше произошло страшное обстоятельство, по сей день вспоминаю его с каким-то внутренним содроганием... В момент нашего времяпрепровождения, в кафе вошел лысый, совсем сливающийся с фоном человек, он поглядывал на нас, но я этого не заметил, и потом вышел, как я понял - кому-то позвонил. И в это же, плюс минус мгновение - входит... Муж ее, высокий, толстый человек с толстой оправой очках, и надменным ко всему на свете взглядом. Он, схватил ее за руку и вывел из кафе, швырнув в дверь, и похоже, повел домой; я хотел было ей помочь, но человек, который за нами наблюдал взял меня за плече и сказал:

-Не порти себе жизнь; ты далеко не первый, с кем она роман заводит. Переболей и успокойся. - И он пошел вслед за ними. Я встал и пошел обратно в кафе - оплатить чек. И теперь, из года в год - с того времени года три прошло, прихожу в это кафе. Работы уже давно почти нет, очень редкие случаи, и за них получаю я копейки, а живу на деньги, что перешли мне по завещанию родителей, они скончались в прошлом году, царство им небесное! Что делать дальше - понятия не имею..." - Подсумировал он, и сел за стол с двумя кружками кофе.

-И пью кофе, как ты мог заметить: столь крепкий и столь сладкий, я именно с тех пор. Официант случайно сделал мне вместо американо с молоком, какой-то очень крепкий кофе, уже даже не вспомню, как он называется, и плюс ко всему насыпал пять ложечок сахара. Он потом очень извинялся, и хотел переделать, но я сказал, что и такой выпью, этот вкус теперь напоминает мне о ней, прям: картину эту вижу, эх... - "Да он безнадежный романтик, и безумец!" - Поставил диагноз я, когда услышал это, и решил, что мне пора идти. Собственно, делать мне уже там было и нечего, ибо всё мне интересное я разузнал.

-Ох... Спасибо тебе за то, что дал скоротать мне в компании этот вечер, рукописи я аккуратно сложил в пакет, надеюсь, они тебе поистине помогут! - Сказал он, провожая меня.

Дойдя домой, я начал читать эти записки и в них, читатель ничего такого, что мне интересно было бы - нет, лишь несметное количество слов про красоту той девицы, да описания, как он говорил: "Сумрачного Питера" и всё. Остальное четные попытки отвлечься на прозу, в абсолютно разных жанрах, но попытки больно плохие.

Вы спросите, так, что же произошло!? Зачем я вам это рассказываю. С этим премилым и хорошим человек случилось горе, и его он сам себе и причинил, да, вы всё верно поняли, он наложил на себя руки, или как на его родном языке: "вкоротив собі віку"... Это я узнал, когда ко мне пришли люди из правоохранительных органов, брать показаня, благо на меня никаких подозрений не лягло. И мне вручили предсмертную записку, что была адрессована мне; "удивительно, что эти упыри мне ее отдали, а не оставили в вещдоках. Открыв записку, первое, что бросилось в глаза, это не совсем понятный почерк, хоть и видно было, что он старался сделать его наиболее понятным.

"Дорогой Яков! Спасибо тебе, я поистине был рад нашему времяпрепровождению! Теперь, я понял, что делать мне уже на этом свете нечего, с самого начала мне стало ясно, с каким презрением и недоверием, ты и все люди, которые меня видят - относитесь, и я его принимаю, как должное, это правда. Делаю этот непосильный грех я единственно потому, что ко мне снизошло озарение, о моей бессмысленности и я, к моему большому сожалению, еще когда мы были в кафе перестал чувствовать тот вкус кофе, что был раньше (именно из-за этого вкуса я и ходил в это кафе), и теперь этот вкус ушел от меня, теперь я не хочу жить, я потерял всё, не теряя ничего... Спасибо..." - Прочел я, и сел на диван, в беспамятстве.

Я не хочу использовать столь грустную и правдивую историю, для подкорки какого-то, как он говорил: "Рыцарского романчика" и решил, вам, читателям, показать, что с человеком может сделать - чужина и любовь, и я не знаю, что и из этого больше побудило его на это... Спасибо за внимание.