Всякая всячина (конкурсные рассказы и прочее)

"О змеях, вере и неверии" (специально для сообщества "Книжное измерение", рубрика "Авторские заметки"; февраль 2024 г)

ПРИМЕЧАНИЯ

Ограничение по объему составляло 0,5 а.л. Картинка-задание, взятая организаторами конкурса у художницы Drazenka Kimpel, выглядела так:

Рассказ, конечно, гумилятина — но плотная, аккуратная, добросовестно выполненная гумилятина, и было очень приятно, когда он в ту неделю выиграл (а вот баттл финалистов потом мне уже оказался не по зубам, слишком мрачная вещь вышла, не хотелось с ней никуда лезть и пришлось взять самоотвод, ведь моя фишка вроде как всё жизнеутверждающее и воодушевляющее). Тэг "КРИМИНАЛЬНОЕ ФЭНТЕЗИ"! :D Мне даже псевдоним там пришлось другой приписать, "А.Я.Лисичкин" ведь специально гвоздями прибит к "Русским..."

О ЗМЕЯХ, ВЕРЕ И НЕВЕРИИ

— Только, сударь, покороче. Я не собираюсь здесь торчать всю ночь и ждать, пока вы соберетесь с духом попросить очередной пузыречек…

И все же открывать даже крошечное окошечко в двери она не спешила.

— Простите. Помогите, умоляю. Я отравлен. Иначе я не стал бы ломиться к целительнице в такой час. До других слишком далеко, я не дойду.

К тому времени, как мне открыли, я уже столько молотил в дверь, что совершенно выбился из сил. Увидев меня, хозяйка ахнула и чуть не выронила свечу, но потом, убедившись в том, что я один, и справившись с первым испугом, сделала мне знак войти.

Мы разошлись в узком дверном проеме как в танце. Я слышал, как за моей спиной она заперла дверь на засов.

— Проходите, вот сюда. Простите и вы меня. Ночью ко мне обычно стучатся посетители гораздо менее благородные. И не такие красавцы. Что случилось? Почему вы думаете, что вы отравлены?

— В том-то и дело, что наверняка я не знаю. Но умоляю, сделайте хоть что-нибудь.

— Я же не могу дать вам что попало, наугад! Рассказывайте все с самого начала, только покороче.

С самого начала… Как уложишь полжизни в несколько слов? А уложишь — и получится что-то невыносимо пошлое. Однако ни выхода, ни времени не было.

— Мы пили со старым другом, в последний раз на воле, понимаете? Праздновали мою предстоящую свадьбу. Только вдвоем, и слуг он отпустил. Наливали мы сами, пили одно и то же. Но теперь мне кажется, что со мной что-то не так.

Она бросила на меня какой-то странный взгляд.

— И много выпили? Снимите камзол. Просто проспаться не желаете? Может быть, это всего лишь… старость?

Мне было нужно противоядие, а не дурацкие нравоучения. Повинуясь, я почти огрызнулся:

— Сколько мне, по-вашему?

Прищурившись, она обхватила прохладными пальцами оба моих запястья и медленно произнесла:

— Тридцать шесть лет, два месяца и пять дней.

Ведьма!..

Кажется, выражение моего лица позабавило ее, она отпустила меня и качнулась на каблуках:

— Что бы еще угадать? Вы когда-то были ранены во-от сюда, одной ногой в могиле побывали, можно сказать. Чудом спаслись.

Точно ведьма. Этого еще не хватало.

— Да. Лет пятнадцать назад. Поединок.

— Дышите глубже. На вас лица нет. И не хороните себя раньше времени. Впрочем… — тут она резким движением сунула чадившую свечу мне прямо в лицо, воск окропил полотно на моей груди, — Да, зрачки широковаты. Ну-ка, поднимите вон ту ступку, столько раз, сколько сможете.

На столе, занимавшем всю стену напротив окна, было полно всевозможной алхимической утвари. Указанная ею тяжелая латунная ступка сразу же выскользнула из моих рук, покатилась по полу, зазвенев уныло, словно колокол по покойнику.

— Да, сударь, может быть, вы и правы.

— Я с этого начал, и все равно не могу поверить!..

— Если бы вы знали, на что иногда способны влюбленные…

— С чего вы взяли, что он влюблен в мою невесту? Да хоть бы и так, яд… это же невозможно. Он несколько раз спасал мне жизнь, я — ему, мы с ним как родные братья.

— Если бы вы знали, на что иногда способны родные братья…

Я слушал ее разглагольствования только потому, что мне некуда было деваться, а она всё продолжала, позвякивая стеклом у рабочего стола:

— …Мгновенный благородный порыв перед лицом смерти — это, конечно, достойно восхищения, немногие на такое способны. И все же это именно порыв и именно мгновенный. Бесславная, безмолвная преданность, длящаяся годы — мужчины так, наверное, вообще не умеют. Но не будем терять времени. Мне кажется, я угадала, что вам подлили, и у меня есть средство от этого зелья. Однако дело в том, что, если я ошибаюсь и никто вас не травил, мое лекарство убьет вас быстрее предполагаемого яда. Это опасная вещь.

Звон в ушах и тошнота не прекращались, мысли путались.

— Погодите, погодите, вы хотите сказать, что, если я сейчас окончательно признаю то, что меня задумал вероломно убить мой лучший, мой единственный настоящий друг, и приму ваше питье, то все будет прекрасно? А если я выпью его и умру, это будет значить, что мой друг ни в чем не был виноват?

— Да.

— И что же делать?

— Ну, вам виднее, вы своих приятелей лучше знаете. Покопайтесь в памяти, подумайте, способен ли он на такое. Правда, память у некоторых вещь ненадежная... Только думайте быстрее, у вас не больше часа. В ушах сильно звенит?

— Невыносимо.

— Так поспешите. А я пока приготовлю лекарство. Вы же почему-то все-таки подумали о яде и прибежали ко мне, не так ли?

Она так уверена в том, что именно я выберу, или это просто предусмотрительность? Действительно, какой целитель захочет иметь на своей совести лишнюю смерть? Но с чего бы ей тратить, быть может, редкие и дорогие травы или что там у них еще — для того, чтобы после просто вылить получившееся снадобье? Значит, она действительно увидела во мне какие-то признаки отравления — и именно тем, о чем она говорила?

Но это она. А я? Действительно, откуда-то же появилась у меня неотступная мысль о яде? Все громче и смелее звучал у меня в ушах вместе с противным гулом злорадный шепот, который убогие негодяи, судящие о других по себе, выдают за жизненную мудрость: всегда предполагай в людях самое худшее, жди самого худшего, будешь только приятно удивлен... И жить — мне так хотелось жить! Я обреченно опустился на скамью у стены.

— Давайте. Я готов.

Она поставила на столик рядом со мной изящный кувшин и чашку, тускло блестевшие в свете свечи. Носик кувшина обвивала черненая змейка тонкой работы, подмигивала мне. Мастер был шутник: наклонишь кувшин — и жидкость, заключенная в нем, будет стекать прямехонько с жала змеи. Змейка, змейка, что в кувшинчике? Яд или противоядие?

— Сколько надо выпить?

— Наливайте в чашку до третей отметки.

Я налил, выпил; зелье было даже в чем-то приятным на вкус, пахло заморскими пряностями.

— И как я пойму, что со мной происходит?

— Вот странный вопрос.

— Если мне суждено умереть, я не хочу бросить на вас тень. Вы согласились мне помочь, были так добры… Я пойду.

— Стойте, стойте! Вы настолько уверены в своем приятеле, что готовы в случае чего умереть где-нибудь в канаве, с нищими и пьянчугами? Сидите. Если всё будет так, как я предполагаю, мы просто проведем время за беседой или чем-либо еще более приятным, а потом вы отправитесь к своей драгоценной невесте, — она молчала, как будто ждала чего-то от меня; я молчал потому, что в горле до сих пор стояло и явно просилось наружу приготовленное ею снадобье.

Они скривила лицо:

— Впрочем, если вы верите в чудеса: чтобы поскорее заметить приближение именно того исхода дела, о котором вы так мечтаете, можете встать и походить по комнате.

— Мечтаю?

— Да у вас же всё на лице написано. Невыносимо расставаться со сладкими сказочками о вечной дружбе?

— А вам больше нравится предполагать в людях самое худшее?

— Мне больше нравится видеть мир таким, какой он есть. А наш мир таков, что в нем есть и жестокое безразличие, и слепое себялюбие, и всевозможные зелья самого разного действия, и безответно влюбленные, подливающие их таким рассеянным, погруженным в себя счастливчикам, как вы.

Назло ведьме я поднялся и сжав зубы зашагал вдоль стены, то и дело судорожно цепляясь пальцами за резное дерево. Голова все больше и больше наливалась тяжестью, глаза — злыми слезами. Мы были с ним вместе всю жизнь, начиная с далекой поры соленых розог и деревянных мечей; накануне первого боя мы именно с ним обменялись письмами для близких на случай несчастья; столько раз заслоняли друг друга от пуль и клинков, что сбились со счета; делили, бывало, последний глоток воды и кусок хлеба, готовы были оказать друг другу и последнее благодеяние, лишь бы не попасть раненым в плен; вместе когда-то ползли к своим по раскаленным пескам среди раздувшихся черных трупов и через ледяные перевалы, где до сих пор, наверное, лежат, вечно молодые, наши товарищи… И такая дружба, закаленная в огне и крови, не выдержала покоя и скуки мирной жизни, не прошла испытания какой-то ничтожной юбкой?! Если это мир, какой он есть — зачем мне такой мир?

Я вдруг понял, что говорил всё это — и еще многое другое, чего не должен был говорить — вслух. Хозяйка, забившись в угол, барабанила пальцами по узорчатой скатерти. Брезгливая скука искажала ее лицо, ноздри дрожали, губы кривились. С чего я, в самом деле, решил, что это было подходящее место и время для исповеди? Целители, и без того по роду их занятий часто имеющие дело с рвотой и поносами, словесные извержения выслушивать не обязаны. Но и от стыда, и от пыточной в своей собственной душе меня понемногу избавляла подступавшая все ближе темнота. На ощупь я снова нашел скамью, немеющими уже губами проговорил:

— Кажется, я все-таки был прав! Я, я, а не вы!

— Вы как будто этому рады?

— Счастлив!

Это была чистая правда — и мое последнее слово, потому что тут я, торжествуя, почувствовал, что умираю.

* * *

Очнулся я в той же комнате, на той же жесткой скамье у стены. В окно, забранное мелкой решеткой, било солнце. На столе рядом со мной курился паром знакомый кувшинчик, только теперь там стояли уже две чашки, лежала какая-то снедь — обычная утренняя трапеза.

— Сколько я пробыл без сознания?

— Сегодня четвертый день. Весь город гудел, не без моего участия, конечно: такой важный господин сбежал прямо накануне свадьбы… Ваша красавица, бедняжка, со стыда выплакала все глаза. К счастью, ее быстро нашлось кому утешить, и даже торжество не сорвалось, — она кисло улыбнулась и подала мне чашку, — И это я еще не стала рассказывать о том, что вы себе навоображали о таинственных ядах и коварных соперниках. Смех, да и только.

— Капли в рот из ваших рук не возьму и не поверю больше ни единому вашему слову! Более того, добьюсь, чтобы вас повесили!

— Хороша благодарность! Я не только спасла вас когда-то от смерти — я, что поважнее будет, избавила вас от дурочки, которой, кажется, все равно с кем ложиться, и от сомнительного приятеля, который годами бы портил вам жизнь из зависти и скуки. Прекрасная вышла пара. Сегодня в полдень как раз вывешивают простыню: бегите, еще успеете.

Я задержался ровно настолько, чтобы успеть натянуть снятые с меня во сне сапоги — но, конечно, не потому, что торопился последовать ее совету. Сложив дрожавшие руки на груди, она тем временем продолжала:

— Думаете, вам одному тяжело разочаровываться и расставаться со своими мечтами? Я все не могу прийти в себя от того, в какое ничтожество я была столько лет влюблена. Вы сильно проигрываете при близком знакомстве. Так трепетно относитесь к самому себе, своим воздушным замкам и красивым словам — и при этом вы не то, что не узнали меня, но даже, как и в первый раз, за весь вечер так и не спросили, как меня зовут, а ведь ввалились сюда в надежде, что вам спасут жизнь…

Прочь, прочь от этой набитой отравой лавчонки и сочащегося ядом язычка ее хозяйки, если уж нельзя убежать от себя и всего того, что произошло. И я бежал, и вслед мне летели ее последние слова, которые она выкрикнула уже зычно, словно базарная торговка:

— А дело просто в том, что пить надо меньше!

"Пенсне" (первоначальное название "Damsels in Distress", специально для сообщества "У Рыжих Авторов"; март 2024 г)

ПРИМЕЧАНИЯ

Дело было в том, что создатели и администраторы симпатичного сообщества "У Рыжих Авторов" еще в январе пригласили меня в жюри их конкурса рассказов; это было очень почетно, приятно и интересно, но одновременно неловко — что это я чужие рассказы дербаню, а свои никому не показываю (рассказов у меня и правда почти что нет, но это ведь не оправдание)? Так что поучаствовать в их следующем конкурсе было поэтому просто необходимо.

Конкурс рассказов, приуроченный ко дню рождения сообщества, был оформлен как раздача по жребию предметов из волшебной лавки, и вот вокруг полученного таким образом в подарок предмета и должен был быть выстроен рассказ. Мне досталось пенсне. Самым любопытным и сложным в этом мероприятии было ограничение по объему в 2600 символов. Пришлось буквально по всему тексту выбирать как можно более короткие синонимы, а рассказчик вообще превратился в Джингля (кстати — не могу поверить, что об этом надо напоминать, но, блин, время такое — так вот: позволю себе напомнить о бездне, разделяющей обычно автора и персонажа-рассказчика). Первоначальное название "Damsels in Distress" было, конечно, откровенно неудачное; ну вот прикол — текст был двадцать раз переписан, вдоль и поперек вылизан побуквенно, но названия не было, а потом оказалось, что оно обязательно. В общем, тут я название меняю. Рассказ в победители не вышел, но собрал несколько драгоценных для меня комментариев, и мне за него совсем не стыдно.

ПЕНСНЕ

Пришлось мне тут везти нашей Маше-Растеряше флешку с электронной подписью (у нее вчера был опять отгул, а завтра с утра на таможню). Созвонились, она помялась, но делать нечего. Обычно она не такая, это недавно началось — и то день за свой счет, то «из дома поработаю». Наши корчат рожи и намекают на возраст и долгий ковид. Вроде не пьет. Только сказала, что не может выйти и просила к ней домой привезти. Попёрся.

Ехать через Удельную и не зайти на барахолку? Люблю старые вещи, но обычно ничего не покупаю, так, какую-нибудь прикольную фигню иногда.

Пристал там один мужик с пенсне — мятое, без стекол, но до сих пор со шнурком. Я отмахиваюсь, он померить предложил, даже санитайзером попшикал, протер. Я наклонился к мутному зеркалу, волосы упали на лоб (стричься пора; и бриться). Он почувствовал слабину, позвал на подмогу соседку с хрусталями, оба в один голос: «Итить, вылитый Чехов!» Ну, какое пенсне — такой и Чехов. Я у него в итоге купил щипцы для сахара, а пенсне он мне так подарил.

Короче, пришел, хотел флешку прямо в дверях передать, но Мария Петровна от неловкости предложила чай, а я от неловкости согласился.

— Можно в ботинках, только халат белый наденьте обязательно. Вон, на вешалке.

Гм. Ну, халат так халат. Кухня была очень чистая, но странная: всё на замках, оконные рамы саморезами прикручены, посуда пластиковая, ни стульев, ни табуреток, только диван-уголок. Хозяйка извиняющимся таким тоном:

— Бабушка моя. Обычно при таком врачей боятся, а она, наоборот, только им и доверяет. Увидит человека без халата — и в крик.

Что-то во мне располагало к откровениям.

— Я с ней сама в дурку уеду. Дети выросли, думала — выдохну, а хрен. Мы ж даже на пансионат отложили, хорошее место, а она ни в какую. Я не тяну уже, давление, нервы в клочья. Я уговариваю, врачи все, сестра по скайпу — и никак. Могло быть хуже, конечно. Хоть с ножом за нами не бегает. Она у нас театралка фэн дё сьекль. Брам, МХАТ, Корш... А сама местная, родилась в тридцатом. И спорить себе дороже.

В коридоре послышались нетвердые шаги. Я поднялся поздороваться, а старушка, щурясь против света, вдруг ошарашенно произнесла:

— Антон Палыч?

Эх, эти две пары глаз: припухшие, умоляющие — и блеклые как шляпки саморезов в рамах. Нашарил я в кармане пенсне — и Остапа понесло.

— Что ж это вы, голубушка? Вам такую прекрасную санаторию присмотрели, а вы? Нехорошо-с.

Разговорились. Ну, автограф я ей не дал, но взял честное слово съездить отдохнуть. Всем, мол, нужен отдых, и орлам, и куропаткам.

…Маша-Растеряша с тех пор посвежела, повеселела, ничего уже не забывает. А меня дразнит человеком без селезенки.