Встречи, которых не было

Прощание

— Признаюсь, леди Морлен, я думал, вы передумаете, — сказал длинноволосый мужчина в старом бордовом жакете, после чего закурил трубку. На шее у него висел небольшой компас из золотистого металла.

Эвелина стояла у борта, глядя не на него, а туда, где за серой полосой моря угадывались очертания мыса. Ветер трепал край ее дорожного плаща, равно как и ее золотистые локоны, но сама она казалась неподвижной, словно статуя на могиле.

— Я заплатила вам, капитан Грейвз.

— Богатые люди часто платят за всякие глупости, миледи. Но это не значит, что честный капитан обязан эти глупости исполнять.

— Вы считаете себя честным капитаном?

Гектор Грейвз, капитан фрегата «Палермо», как-то невесело хмыкнул.

— По настроению.

Она повернула к нему голову. Ее лицо было бледное, спокойное, почти равнодушное, словно женщина носила некую маску. Только глаза выдавали затаившуюся глубоко внутри скорбь.

Эвелина спросила:

— Раз вы не выполняете всякие глупости, тогда почему вы здесь?

Капитан Грейвз сплюнул за борт, проводил взглядом белую пену и ответил не сразу.

— Вашего мужа звали Себастиан Морлен, верно?

Эвелина чуть заметно вздрогнула. Она давно не слышала, как кто-то произносит это имя вслух.

— Вы служили с ним?

— Вообще-то — под ним, — поправил капитан. — И, скажу вам откровенно, миледи, это были не лучшие годы моей жизни. Ваш супруг имел отвратительную привычку требовать от людей больше, чем они могли сделать.

— Он считал это деловым подходом.

— Разумеется. Все мучители находят оправдания своим привычкам.

На лице Эвелины мелькнула призрачная улыбка. Она снова посмотрела на море и тихо сказала:

— Говорят, вы не верите в эту историю.

— В корабль мертвых? Нет. Пустые байки старых матросов. У мыса всегда ветренно, а когда не ветрено, то опускается туман. Этого достаточно, чтобы пьяный рыбак увидел хоть покойную бабку, хоть самого Посейдона этой кутерьме.

— Но вы все равно ведете меня туда, — не отрываясь от моря добавила Эвелина.

— Потому что однажды я сглупил, — от этих слов Гектор весь помрачнел, а затем вытряхнул остатки табака из трубки за борт. Продолжил. — Сильно сглупил. Так сглупил, что мне уже примеряли веревку.

Он изобразил петлю у горла и высунул язык, будто повешенный.

Эвелина не улыбнулась.

— Ваш муж был тогда моим капитаном. Мог сдать меня под трибунал и спать спокойно. Более того, должен был. По уставу, по чести, по всем этим красивым словам, которыми господа офицеры прикрывают непопулярные решения.

— Но не сдал?

— Как видите — нет. Он сказал, что я еще пригожусь морю. Глупость, конечно. Но море до сих пор меня терпит.

Эвелина опустила взгляд. Ее пальцы, облаченные в черные перчатки были сцеплены так крепко, что кожа на костяшках натянулась.

— Он бы не одобрил моего путешествия. Сказал бы, что это опасно.

— Вот поэтому я и согласился, - усмехнулся капитан.

— В каком смысле?

— Не хочу, чтобы покойный Себастиан Морлен явился ко мне ночью и спросил, почему его жена пошла искать мертвых с капитаном, который утопил ее вместе со своим кораблем.

— А вы не утопите?

— Вас ведь не просто так направили именно ко мне, верно?

— Верно. Сказали, что вы лучше всех знаете эти воды.

Капитан довольно усмехнулся. Они еще какое-то время молча смотрели на волны, а потом он снова заговорил:

— Я доставлю вас к мысу. Мы простоим там до рассвета. Посмотрите на туман, на скалы — на что хотите. А потом я увезу вас обратно.

— А если корабль все же появится?

Грейвз помолчал. Потом поправил край старого засаленного рукава и сказал:

— Тогда, леди Морлен, я извинюсь перед каждым матросом, которого называл суеверным болваном.

Ей нелегко было найти того, кто согласился бы отвезти одинокую вдову туда, куда обычно никто не ходит, ради легенды, в которую почти никто не верит. И потому леди Эвелина Морлен обернулась и, с едва заметной, вымученной улыбкой, сказала:

— Спасибо, капитан Грейвз.

А он в ответ нахмурился, будто слова благодарности для него были чем-то неприличным. И ушел, откланявшись.

***

Они встретились вновь ближе к вечеру. Снова на палубе. На том же месте. Капитан Грейвс стоял у кормы, покуривая трубку, а она просто вышла подышать.

Взгляд Эвелины привлек конфликт двух матросов. Первый — рыжебородый и лысый — нечленораздельно орал на другого — темнокожего паренька лет двадцати. Паренек этот явно понимал, о чем говорит его коллега, но отвечал на каждый вопрос и каждый гортанный выкрик лишь двумя словами, сказанными с акцентом, присущим африканским невольникам: «Майама утопал».

Потом рыжебородый кричал вновь, а в ответ слышал все те же два слова и вел себя так, будто понимает их иначе, чем это слышалось Эвелине. Словно они вели некий диалог, понятный только им двоим. Затем лысый матрос сплюнул, видимо, решив, что спорить дальше смысла нет и удалился по своим матросским делам, а темнокожий паренек тихо бросил ему вслед: «Майама утопал».

— Что с ним не так? — обратилась к капитану леди Морлен, имея ввиду странного на вид и на язык матроса.

— Да кто его знает? С башкой у него не все в порядке. Пару лет назад нашли его дрейфующим в шлюпке посреди моря. Судя по всему, долго он там пробыл. А как нас увидел, то аж в воду спрыгнул и давай грести к нам, недалекий абориген. Чуть не отправился к Посейдону. Но мы бы, разумеется, и так его вытащили. Некоторые предприимчивые граждане готовы немалые деньги заплатить за такое... — капитан сделал паузу, подбирая верное слово, видимо, ожидая, что леди Морлен его осудит. Однако он все-таки сказал так, как задумывал изначально. — За такое мясо.

— Работорговцам продать хотели? — Эвелина вскинула бровь с интересом, без осуждения.

— А что, лучше на необитаемый остров было высадить? Притом заметьте, миледи, он сейчас здесь, а не где-то еще.

— Значит, не сошлись с купцами цене?

— У вас острый ум, но вы почему-то думаете, что за любым поступком человека стоят одни лишь деньги.

— Нет, не за любым.

— Думайте что угодно. А я вам расскажу, как было на самом деле. Майама — дурной. Увидел корабль и выпрыгнул из шлюпки, чтобы до нас доплыть. Чуть не утоп. А когда его достали из воды, то разревелся, как баба, да стал тараторить одно и то же. Догадаетесь, что?

— Возможно, он был сильно благодарен вам за спасение...

— Да двинутый он, — отмахнулся капитан. — Некоторые люди, знаете ли, не умеют испытывать чувства благодарности. Равно как и других чувств.

— И что, с тех пор он говорит только свое имя?

— Не думаю, что Утопал — часть имени. Матросы его так прозвали, ведь он тарабарил одно и то же: «Майама утопал! Майама утопал!» Так и привязалось. А не сдал я его работорговцам только потому что черномазый матросом оказался хорошим. Видать, служил уже где-то. Язык наш понимает, следовательно, если б хотел, то и говорил бы. Я же сказал — двинутый он. Парни рассказывали, что не раз уже видели его среди ночи у борта. Сперва думали, к рыбам хочет отправиться, но нет — стоит, ревет акульими слезами и имя свое повторяет. А как солнце восходит, то становится моим лучшим матросом, — капитан наклонился к леди Морлен ближе, чтобы его следующие слова точно больше никто не услышал. — Потому-то я и взял его к себе. Вы только парням моим этого не говорите.

Эвелина поморщила носик. Ей доводилось видеть сумасшедших и раньше, и она относилась к ним с пренебрежением, сторонилась. Однако же в этом темнокожем парнишке, чудом сумевшем избежать рабства, ее заинтересовало нечто, чего объяснить леди Морлен пока не могла. Вероятно, его взгляд — совершенно точно разумный и наполненный чем-то так сильно ей знакомым. Горем. Скорбью. Нестерпимой болью. Нечто подобное она наблюдала каждое утро весь последний год. В зеркале.

***

Ночью леди Морлен вышла на палубу в третий раз. Собственно, ради этого момента все и задумывалось. Она внимательно осмотрелась, чтобы никто ее точно не увидел. Руки дрожали, но не от холода, а от осознания того, что назад она уже не повернет. У ночи может быть лишь два исхода. И в один из них Эвелина не верила, а второго боялась. Потому что там, на суше, ее не ждал уже никто.

Ночь встретила девушку влажным холодом. Над «Палермо» висели тяжелые низкие облака; луна то проступала сквозь них бледным пятном, то исчезала. Впереди, за черной водой и рваными клочьями тумана, угадывались очертания мыса — темного, острого, будто обломок гигантской кости, торчащий из моря.

И у борта стоял Майама.

Он не заметил ее сразу. Или сделал вид, что не заметил. Темнокожий матрос вцепился обеими руками в леер и смотрел туда, где туман медленно сползал с мыса к воде. Его плечи вздрагивали. Почти не заметно, если не знать, куда смотреть. Но Эвелина знала. И не удивилась, когда до нее донесся короткий сдавленный всхлип.

Она остановилась.

Подходить к матросу леди Морлен не стала. Не из брезгливости, а из невыносимого страха перед чужим горем. Оно было слишком похоже на ее собственное. Эвелина прошла к другому участку борта, подальше, и стала смотреть на море.

Мыс впереди то появлялся, то исчезал, туман стелился по воде, а короткий порыв ветра принес запах соли, мокрых досок и пробирал до костей. Эвелина плотнее запахнула плащ, но это не помогло. Она задрожала.

А потом испуганно отшатнулась от борта, когда на границе зрения вдруг что-то шевельнулось. Совсем близко.

Майама торопливо провел ладонью по лицу, стирая следы слез. Стоял на расстоянии вытянутой руки, будто боялся подойти ближе без позволения. Он протянул перед собой грубое шерстяное покрывало.

Несколько секунд Эвелина не двигалась. Потом взялась за мягкую ткань, постаравшись случайно не коснуться руки матроса, и набросила себе на плечи, сразу же ощутив тепло и странный, пряный запах чего-то ей незнакомого. Но приятного.

— Спасибо, — тихо сказала она.

Майама будто не сразу понял, что леди Морлен говорит с ним. Поднял на нее взгляд, коротко кивнул и отступил на шаг. Но не ушел. Он снова встал рядом с бортом и принялся смотреть куда-то вдаль. Туда, где в густой пелене тумана скрывался горизонт.

Эвелина обратила внимание на его руки. Крепкие, покрытые застарелыми шрамами. Такие руки легко могли вытащить утопающего человека из воды. Эта мысль пришла внезапно, кольнув в сердце несуществующей булавкой.

— Капитан рассказал мне вашу историю, — сказала она.

Майама напрягся.

— Майама утопал, — тихо ответил он.

— Да. Знаю.

Он покачал головой так, будто возражал. Но не ей, а чему-то внутри себя.

Эвелина отвернулась к морю. Внизу, за линией борта, вода едва заметно вспухала и опадала. Стоило только перелезть через леер, и холод закончил бы все очень быстро. Не было бы больше комнат с закрытыми шторами, ненужных детских платьев в сундуках, чужих сочувственных взглядов и собственного отражения по утрам.

Майама вдруг сказал:

— Не смотреть вниз.

Эвелина застыла.

Его голос прозвучал хрипло, неуверенно, с акцентом, но слова были ясны. Он смотрел не на нее, а на море, словно сам боялся чего-то.

— Почему? — спросила она.

Майама долго молчал. Потом снова вытер лицо рукавом и ответил:

— Вода зовет.

Эвелина почувствовала, как пальцы сами собой сжали край покрывала.

— Да, — сказала она. — Зовет.

Больше они не говорили.

Туман у мыса стал гуще. Он уже не стелился по воде, а собирался в неподвижную, непроглядную стену. «Палермо» дрейфовал в тишине. Не было слышно ни хлопанья снастей, ни скрипа досок, ни шума волн.

Море молчало.

Эвелина подняла голову. Впереди, там, где еще мгновение назад угадывались острые очертания мыса, туман вдруг озарился изнутри слабым зеленоватым сиянием.

Майама вцепился в леер так крепко, что костяшки его пальцев посерели.

— Майама... — выдохнул он.

Из белой пелены медленно выступила мачта. Потом вторая.

Затем темный, высокий борт. Мокрый и блестящий, будто корабль только что вышел не из тумана, а поднялся со дна. Паруса на нем висели рваными черными лоскутами, на носу тускло горел фонарь, а его свет не отражался на водой глади. Будто зеленый огонек внутри него был не из этого мира.

Эвелина замерла.

Корабль шел без плеска. Без скрипа. И без команды. На его палубе стояли люди. Они были неподвижны и, казалось, почти прозрачны. Их лица нельзя было разглядеть, но Эвелина знала: они все смотрят на нее и... на Майаму.

Шерстяное покрывало соскользнуло с плеч, но девушка этого не заметила.

Сначала она решила, что туман просто принял знакомые очертания. Так бывает с теми, кто слишком долго смотрит в пустоту и слишком сильно хочет увидеть невозможное. Маленькая фигура девочки у борта призрачного корабля была такой же зыбкой, как остальные, но Эвелина узнала это платье, эти тонкие ручки, и помнила ее лицо, представшее сейчас перед ней без каких-либо черт.

Но потом туман будто бы отступил от нее.

Фигура девочки стала четче. Проявились вьющиеся светлые локоны, круглый воротничок с рюшами, тонкая ленточка на запястье. Оберег. Эвелина сама завязывала ту ленточку в день, когда море забрало у нее дочь.

Она узнала бы Элизабет и без этого. Но сейчас казалось, будто бы девочка сама хочет, чтобы мать увидела ее.

И Эвелина увидела.

Дочь стояла у борта корабля, перевозившего души утопших, и улыбалась.

Не радостно. Не печально. Элизабет улыбалась приветливо и спокойно, будто все это время не лежала где-то в черной глубине, не мерзла под толщей воды, не пыталась тщетно звать на помощь. Будто она долго ждала и наконец дождалась.

Эвелина невольно всхлипнула.

Девочка подняла ладонь. Неловко и по-детски — как когда-то махала с причала отцу, уходившему в плавание.

Это был жест прощания.

Эвелина прижала ладонь ко рту, но это не помогло. Слезы уже текли по лицу, обжигали щеки, а потом остывали и кусали уже иначе. Холодом.

Она хотела сказать, что виновата. Что должна была держать крепче. Что не имела права отворачиваться. Что каждую ночь снова и снова слышала тот всплеск, хотя на самом деле тогда, в тот страшный миг, море поглотило даже звук. Она ничего не услышала. Потом долго звала и кричала, пока не осознала...

Но сейчас слова почему-то не шли.

А Элизабет все улыбалась.

И чем дольше Эвелина смотрела на эту улыбку, тем яснее понимала: дочь пришла не за ее оправданиями. Не чтобы обвинить и не чтобы увлечь ее за собой.

Она пришла проститься.

Призрачный корабль медленно скользил мимо «Палермо». Туман густел вокруг его бортов, снова размывая людские лица и их одежды, делая из них зыбкие силуэты. Элизабет тоже начала растворяться в белесой пелене. Последней исчезла поднятая ладонь.

Эвелина шагнула вперед, будто могла удержать ее взглядом.

— Прости меня, доченька, — прошептала она. — Прости. И плыви.

Туман смыкался.

И только тогда, когда корабль уже уходил обратно в белую мглу, Эвелина заметила еще одну фигуру.

Женщину, стоявшую немного поодаль от того места, где только что была Элизабет. Высокая, худая, темнокожая. С седыми волосами, заплетенными в толстые косы. В отличие от прочих, она тоже была четкой. Настолько четкой, что Эвелина успела разглядеть морщинки у ее глаз, мокрый подол простого белого платья и ладонь, лежащую на борту призрачного корабля.

Эта женщина смотрела не на нее. Она смотрела на Майаму.

И улыбалась.

Не так, как улыбалась Элизабет. Иначе. Так улыбается мать, провожающая свое дитя из дома: с болью, с любовью и со спокойствием человека, который уже сказал все напутствия, пожелания. Высказал все надежды.

Эвелина медленно повернула голову.

Майама стоял рядом, вцепившись в леер обеими руками. По его лицу текли слезы. Он не пытался их стереть. Матрос смотрел на женщину с седыми волосами так, будто боялся моргнуть, потерять ее из виду хоть на миг.

И улыбался.

Корабль уходил в туман так же беззвучно, как и появился.

Сначала исчезли фигуры людей. Потом высокий мокрый борт. Потом мачты и рваные черные паруса. Дольше всего в белой пелене держался тусклый зеленоватый огонек на носу, но вскоре погас и он.

А море снова зашумело.

Где-то наверху скрипнули снасти. «Палермо» качнулся на волне, и мир, казалось, нехотя вернулся в свое обычное состояние.

Майама все еще улыбался.

Эвелина вытерла слезы краем плаща и посмотрела туда, где только что скрылась женщина с седыми косами.

— Ты тоже кого-то потерял? — тихо спросила она.

Майама ответил не сразу. Его улыбка дрогнула, а выражение лица стало спокойным, умиротворенным.

— Майама утопал.

— Ты же умеешь говорить, - тихо ответила Эвелина.

Он опустил глаза. Пальцы на леере сжались.

— Майама… — произнес он медленно, будто каждое сказанное слово давалось ему с трудом. — Майама утопал.

— Майама, — медленно повторила она. — Твоя мать?

Майама кивнул. Слезы снова покатились по его лицу, но улыбка осталась.

— Моя ма утопал. А я не спасти. Побояться тоже утонуть. Вода большая. Я — маленький.

Эвелина долго смотрела на него. Потом очень осторожно положила ладонь поверх его руки, стиснувшей леер.

— Она не злилась, — сказала она так, будто говорила сама с собой.

Майама закрыл глаза.

— Улыбалась, — прошептал он.

— Да. Улыбалась.

Они замолчали.

Туман у мыса редел. Камни снова стали просто камнями, вода — просто водой, а ночь — просто ночью. Эвелина посмотрела за борт. Черная глубина все еще была там, совсем рядом. Стоило только перелезть через леер.

Но теперь она не казалась ей выходом.

Лишь тихой волной гладью.

Майама тоже посмотрел вниз. Потом перевел взгляд на леди Морлен.

— Вода зовет? — спросил он.

Эвелина медленно и спокойно выдохнула.

— Нет, — сказала она. — Вода больше не зовет.

***

Капитан Гектор Грейвз видел все. Присматривал за пассажиркой.

Он стоял на корме, в тени сложенных парусов, и не сводил глаз с тумана. Рядом с ним застыл юнга — бледный, босой, в слишком большой для его роста куртке, натянутой поверх ночной рубахи. Когда из белой мглы выступил призрачный корабль, мальчишка тихо всхлипнул, но капитан положил тяжелую ладонь ему на плечо, и паренек сразу же замолчал.

Утром было спокойно. Волны тихо разбивались о борт, мыс торчал из воды темной скалой, туман редел, а на востоке уже проступали первые лучи солнца.

Юнга долго переминался рядом с Гектором, пока наконец не решился спросить:

— Что это было, капитан?

Гектор Грейвз долго смотрел на пустой горизонт, и сам не вполне понимая природу странного явления.

— Всего лишь туман, — в конце концов ответил он. — Поднять паруса.

Голый садовник

Анне Геннадьевне Конек всегда нравились красивые виды. Ради них она готова была пойти на многое — сходить в недельный поход в горы, прыгнуть с парашюта, слетать на африканское сафари, но то были лишь недолгие мгновения созерцания, приносившие столь же недолгие всплески этого приятного чувства... А она даже не знала, как его назвать. И потому продолжала остервенело искать новые способы закрыть эту свою потребность в красивых видах. Настолько остервенело, что мужчины буквально шарахались от нее, стоило им познакомиться с этой ее стороной.

Одним весенним вечером, когда после невыносимого дневного зноя квартира раскалилась так, что даже два кондиционера с этим жаром не справлялись, Анне пришла в голову мысль о том, что, по ее мнению, могло закрыть эту дыру в груди, требующую с каждым новым завораживающим видом все больше и красивее.

Она купила дачу.

И не абы где, а в самой что ни на есть деревне. Захолустье, если говорить прямо.

Захолустье то, хоть и было обделено благами цивилизации, зато предлагало потрясающие виды на цветочные поля за прудком, небольшой лесок, чуть поодаль не менее атмосферных и аутентичных деревенских изб, а также невообразимой красоты можжевеловые заросли, облепившие холмы. А меж холмов проходила изогнутая, будто река, грунтовая дорога, по которой если кто и проезжал, то крайне редко.

Одним словом — красота. Не мимолетная, а самая настоящая — постоянная.

И вот, спустя пару дней такой "красивой", по мнению Анны, жизни, вид из кухонного окна стал с регулярной периодичностью портиться одним невысоким издалека, но вполне себе внушительным вблизи, соседом. Почему внушительным вблизи? Просто Анна Геннадьевна Конек, завидев его щетинистую, однако же вполне стройную фигуру уже в третий раз, попыталась уладить дело мирно и, быстро выкурив сигарету, решительно отправилась выражать свое недовольство соседу. Что же ее так смущало, спросите вы? Дело в том, что мужчина тот был тоже из города, судя по далеко не бюджетной иномарке у его дома, и тоже приехал сюда, чтобы отдохнуть от суеты, наслаждаясь видами. Однако делал он это весьма специфично — в трениках, нелепой рубахе нараспашку и не менее нелепой соломенной шляпе набекрень. И постоянно курил трубку.

Этот образ Анну не то что раздражал — бесцеремонно выводил из себя, ведь она так долго искала то самое место, где ее дыра в груди, наконец, будет заполнена завораживающими видами, от которых захватывало ее мятежный, неусидчивый дух.

— Что вы делаете? — возмущенно спросила она, подойдя к забору, разделявшему их участки.

— Жизнью наслаждаюсь, — сосед бросил на нее лишь мимолетный взгляд, а потом продолжил смотреть на цветочные холмы, задумчиво покуривая трубку. — Что, не видно?

Анна сдержалась. Сжала зубы, но свои истинные мысли выражать не стала - рамки приличия, которым ее научили в детстве не позволяли ей это сделать.

— Я бы сказала, что видно слишком много, — дипломатично начала она. — Вы не могли бы одеваться более... прилично?

— А что не так с моей одеждой? — мужчина вновь обратил на нее свой взгляд.

На этот раз он будто бы оценивал им незнакомую ему женщину, поселившуюся по соседству.

— А вы сами не понимаете? — раздражённо бросила она. — Мне неприятно наблюдать вас в таком виде сутками напролет. Картину портите.

Мужчина лишь усмехнулся в ответ. Без злости, без насмешки — по-доброму, как человек, который знает и видит больше, чем другие. Затем неторопливо прошел к яблоне, взял секатор, покоившийся на стремянке подле нее, и продолжил созерцать, попутно обрезая веточки.

— Оденьтесь нормально или я...

— Или вы что? — ответил мужчина, не отвлекаясь от дела. — Сама разденетесь так же, как и я? Я не против.

— Ах ты!..

Анна вся раскраснелась от такой наглости и продолжать разговор с соседом не стала. Развернулась, возмущенно взмахнув подолом вафельного халата, привезенного ею из Африки, и ушла к себе.

На следующее утро она первым делом закурила сигарету, сварила кофе и отправилась в любимое кресло у кухонного окна. Его створки с легким скрипом раскрылись настежь, а с наружи потянуло запахом цветущих яблонь и свежескошенной травы, с легким оттенком сырости. Анна рассчитывала насладиться видом, но вместо этого ее взор снова перегородил сосед. На этот раз он был уже без рубашки, весь вспотевший от палящего солнца, и продолжал срезать веточки, но уже на другой яблоне.

Анна подскочила, как ужаленная. Даже не затушила сигарету, оставленную керамической пепельнице, привезенной ею из спонтанной поездки в Бразилию. Надела сланцы и буквально вылетела наружу, находу завязывая пояс халата потуже — вероятно, чтобы иметь более уверенный, боевой вид. А пока она пересекала участок, то внезапно подумала о том, что нужно было еще и сделать хотя бы легкий макияж. Но уже поздно. Сосед ее заметил.

— Вы меня не поняли?! Я не хочу смотреть на то, как полуголый мужик занимается... Садовничеством.

— Девушка, я на своем участке. Занимаюсь своими делами. А что вы там считаете меня, честно говоря, не слишком-то волнует. У вас, кстати, яблоньки бы тоже подрезать стоит. Больше плодов дадут. Могу предложить свою помощь, — тон его голоса был спокойным, будничным, а речь слегка сдавленной, ведь в зубах он держал все ту же курительную трубку.

Анна обратила внимание на замысловатый узор, покрывавший мундштук трубки, и предположила, что вещь эта привезена из заграницы, поскольку орнамент этот был ей знаком. Кажется, Китай.

— Да вы издеваетесь надо мной! — заявила она. — И к яблоням моим я вас не подпущу!

— Зря вы так, девушка. Они уже вскоре отцветут, а плодов будет куда меньше, чем вам бы хотелось. Подумайте.

— Это мое дело! А вы сам оденьтесь уже наконец и не загораживайте вид.

С этими словами она развернулась и ушла, стараясь топать обычными сланцами как можно громче. Мужчина проводил ее взглядом и вернулся к работе, периодически отвлекаясь, чтобы взглянуть на цветочные поля, старенькие избушки и можжевеловые заросли.

На следующий день Анна растянула бельевые веревки, нашла какие-то панталоны, оставшиеся в избе от прежней владелицы, и развесила их по всему своему участку.

Мужчина молча, но с интересом, наблюдал за ней, а когда задумка недовольной соседки стала ему понятна, то возмутился:

— Эй, дамочка! Вы мне весь вид загородили!

Анна не ответила, лишь взглянула на соседа с прищуром, подчёркнутым элегантными стрелками туши, а подведенные бордовой помадой губы скривились в странной самодовольной ухмылке. Потом она сидела на кухне, пила кофе, выкуривая сигарету за сигаретой, и ждала.

Дождалась она вовсе не того, на что рассчитывала. На следующий день сосед стал снова неторопливо обрезать яблони. Все как всегда, за одним лишь нюансом — делал он это теперь полностью голышом.

— У вас совсем ни стыда ни совести нет?! Вы что вытворяете?! — ее лицо стало пунцовым, а ладонь прикрывала глаза, однако пальцы явно не торопились смыкаться.

— Жизнью наслаждаюсь, — глубоко вдыхая ароматы сада, ответил мужчина. — Я ведь за этим сюда и приехал. Можете хоть все здесь обвешать панталонами, только самой себе мешать будете.

— Мой участок! — язвительно ответила Анна. — Я занимаюсь своими делами и никому не мешаю.

Сосед лишь усмехнулся в ответ. Не зло и без насмешки — по-доброму. Сказал лишь:

— Ерундой занимаетесь. О яблоньках своих лучше бы подумали. Такая красота пропадает, а вы сидите без дела целыми днями. Нельзя же так.

Той ночью Анна почти не спала. Лежала в постели, выкуривая сигарету за сигаретой и смотрела на старую прялку, оставшуюся от предыдущей владелицы избы.

Мешать самой себе... Она все думала о словах соседа и о своей дыре в груди, которую не смогли заполнить ни горы, ни парашюты, ни африканское сафари. А он... Он так спокойно об этом говорил, будто знал что-то, чего ей так не хватало все эти годы.

Наверное, если бы кто-то увидел ее в два часа ночи, снимающей панталоны с веревок, то посчитал бы девушку как минимум странной, если не сумасшедшей. Она искренне улыбнулась этой мысли, а когда закончила, то ощутила некую легкость, будто дыра в груди стала меньше.

Утром Анна не стала варить кофе. Курить тоже не стала. Только надела сланцы и вышла к забору, за которым, как и всегда, обрезал яблони невысокий издалека, но вполне внушительный вблизи, сосед. В выглаженных панталонах, застегнутой на все пуговицы рубашке, соломенной шляпе и курил трубку.

Он заметил ее почти сразу и взгляд отводить не стал. Он все понял. Понял и созерцал.

Анна сперва смутилась его взгляду, но дыра в груди ныла и требовала ее заполнить. А она не знала как или чем. Но ей казалось, что этот человек знает.

— Как... Как тебя зовут? — робко спросила Анна, смущенно отведя взгляд в сторону.

— Николай.

— А я — Аня.

Он нахмурился на мгновение, но потом по-доброму усмехнулся, снял рубашку и протянул ее новой знакомой, прикрыв ладонью глаза. Однако пальцы его явно не торопились смыкаться.

— Вот, надень.

Она едва коснулась его ладони, когда принимала рубашку.

— Я не учуял запах кофе утром из твоей избы.

— Он... Закончился.

— А я как раз сварил. Будешь?

— Буду.

— Тогда пойдем, пока соседи тебя не увидели, — с этими словами он отворил калитку в заборе, разделявшем их участки, которую Анна почему-то до этого не замечала.

Она накинула его рубашку, пахнувшую древесной смолой и табаком, застегнула на несколько пуговиц, чтобы прикрыть обнаженные груди, и пошла за ним.

С того дня дыра в груди ее больше не беспокоила.

Молитва

От автора

Данный текст был написан в рамках задания от литературного сообщества: написать рассказ по картинке. На картинке была изображена ведьма на костре. Как говорится: получилось то, что получилось. Приятного чтения.

Ты меня слышишь? Слышишь, я надеюсь. Несправедливо.

Однажды, будучи дитя еще незрелым, схватила я случайно кочергу. Мне было невдомек - раскалена она добе́ла. И уронила на отцовскую парчу.

Так горячо, так больно было.

Маменька меня тогда ругала. Сказала, я рассеяна, глупа. И тряпкой меня мокрой отхлестала. Мне на всю жизнь запомнились ее слова: смотри по сторонам, зри в суть вещей.

С тех пор я зрила.

Позже отвела она меня в тот дом, где прежде мне бывать не доводилось. Вещей прелюбопытных, ароматных много в доме было. Еще не научилась их тогда я понимать.

В нем жил мужчина, родом из Гиенны. Приехал в город пару лет назад. Его любили, уважали все безмерно. Но никого не брался лекарь обучать.

Он мазал мою руку чем-то вязким. Прикладывал травинки и цветы. Велел не трогать ничего, сказал: опасно. И аккуратно наложил бинты.

Да, было больно, руку жгло. Невыносимо - так тогда казалось. Но боль утихла, время шло. А лекарь сделал так, чтоб шрама не осталось.

Спустя три года умер он - смешно, что от гангрены - меня тогда впервые страх пред смертью посетил. Не потому что полдеревни заразилось, а из-за матушки. Ее недуг покрыл.

Она так кашляла, так билась. Пятнадцать лет мне стукнуло тогда. Помню, днем ранее соседка умерла.

Ты помнишь этот день? Ты должен помнить.

Тогда пошла я в старый дом, где лекаря осталась снедь, поскольку место знахаря никто не занял впредь. Его записки помогли заразу от меня отвадить, но матушку спасти не удалось.

Как жаль.

Помню, гробов на всех умерших не нашлось. В мешке похоронили. С остальными. Так сердце билось, так горело, когда отец бросал сырую землю на нее.

Так горячо, так больно было.

Отец ушел до свадьбы, до того, как мы с любимым обручились. Лишь сожаление во мне тогда зажглось. И как бы ни старалась, как усердно ни училась, лекарство мне найти не удалось. А так хотелось, чтобы под венец привел. Так сильно я тогда просила.

Ты помнишь? Должен помнить.

Муж сильно так меня любил. Не пил, не бил, не улыбался той швее в ответ. Потом болезнь его как всех сморила. И я боролась, не пускала на тот свет. Тебя тогда уж в моем сердце и не бы́ло.

Не знаю, каким чудом та трава в лесу попалась. Она была один в один, как те, что я давно уж знала, неотличимо пахла и горчила на язык похоже. Лекарство то его спасло, о Боже! Возможно, это потому что очень сильно я любила. Так горячо и так неудержимо.

Ты знал. Уверена, что знал.

А раз известно тебе это было, то в чем суть цель, что через месяц ты его забрал? Клинками тех солдат вершилась Твоя воля? Я видела их пьяными в борделе, ты это тоже знал? Мне приходилось там лечить. Не всем так с мужем повезло, как мне.

Да, я не плакала, ведь слез уж не осталось. Не плачу и теперь.

Лекарство то так пахнет терпко, пряно. Я чую этот запах и сейчас. Они кричат и обвиняют вслух так рьяно, не зная то, что бутылек бы тот их спас.

Ты меня слышишь? Слышишь, я надеюсь.

Несправедливо. Больно, горячо.

Я закричу. Сейчас я закричу.

Они не верят, не хотят зрить суть и правду.

Что ж, я о правде промолчу.

Мне наплевать на их истошную браваду.

С Тобой задумано мне ими повстречаться.

Теперь я поняла - живут лишь те, кому наказано в этом аду остаться.

О сказках

— Что ты несешь, Салдан?!

— Да говорю вам, братцы! Разве ж такое удумаешь? Всеми богами клянусь, что видел!

Трое всадников на разномастных лошадях прошли через широкий просвет в частоколе, окружающем безымянную деревню. Точнее, безымянной она была лишь для них. Они никогда не утруждались не то что запоминать, но даже спрашивать у местных — а в какое захолустье их занесло на этот раз?

— Русалка на ветке, говоришь, сидела? — усмехнулся светловолосый здоровяк в кольчуге, на ходу снимая стальной шлем без забрала. — А я считаю, что это брага в твоей пустой голове играет. Не бывает такого! Русалка ж рыба! Что ей на суше делать?

Эти трое много путешествовали. Жили от стычки до стычки. Их слава шла впереди них и потому все — от государей и князей, до воевод им подчинявшихся — старались заполучить в свои ряды сих могучих воинов. Однако же войны не бесконечны, а жить на что-то нужно. И потому путешествовать им приходилось много, выполняя работу самую разную. Тяжелую, простую, грязную.

— Странные здесь места, — серьезно сказал величавый мужчина, облаченный в плащ из медвежьей шкуры. — Если б своими глазами не видел... И изба та странная на опушке, и следы на тропках возле леса. Не видовал таких зверей, что те следы могли оставить. Тут во что угодно поверишь.

— Да ладно тебе, Чернобор, — не унимался светловолосый. — И ты туда же? Нет здесь никаких чудес. Лес, поляна, да старая изба. Уж сколько по миру бродим — везде одно и то же.

Они направили коней к дому, который виделся им таверной или трактиром — неважно. В любом случае они найдут, где попотчевать и переночевать. А если местные будут не рады — им же хуже.

Один такой уже попытался преградить им путь тремя днями ранее. Видите ли, в деревне нечем их кормить, монеты им не нужны, а переночевать так вообще негде.

Пришлось зарубить мужика за дерзость. Оказалось, все у них было, просто пожадничали.

Внезапно на дорогу выскочила девица. Нет, девочка, лет двенадцати. Светловолосая, с венком из засохших ромашек на голове, в старом, но чистом платьице. Босиком.

Всадники остановили лошадей и с интересом на ту девочку смотрели.

— Говорят, вы трое воины бравые, немало повидали на своем веку, — начала она.

— Верно говорят, — ответил светловолосый в кольчуге.

— В избу горящую войдете, коня собьете на скаку.

— Это Чернобор, — усмехнулся Салдан и хлопнул товарища по плечу. — Во учудил тогда! По всему царству-государству байка разнеслась!

— Истории о вас я знаю, как знаю то, что не боитесь ничего.

— И это верно, младая барыня.

— Я заплачу, чтоб вы убили неведомое существо. Оно деревне докучает, коровам портит молоко. Следы на тропах оставляет. Очень боятся все его.

— Странная ты, барыня, — продолжил Салдан. — И говоришь странно. Но я тебе скажу, что нет такого зверя, какого бы мы еще не завалили. Верно, Чернобор?

Мужчина в плаще из медвежьей шкуры нахмурился, однако в его взгляде читался интерес к предложенной работе. И хотя с подобными просьбами к ним обращались почти в каждой деревне, но еще ни разу это не были обычные крестьяне, да еще и младая дева, совсем ребенок.

— Ты от князька местного что ли? — поинтересовался Чернобор.

— Я от людей, от леса, моря. Постигло нас большое горе. Неужто бравые три воина не поведут себя достойно?

— Достойно, говоришь? Что ж, ладно. Но плату мы все равно возьмем. Зимовать на что-то надо. Рассказывай, где это ваше чудище искать?

— Живет за лесом существо, у места ласточек гнездовья. Терновник там недалеко. Оно за ним — у Лукоморья.

***

Коней оставили в деревне. Сквозь лес шли долго, уж солнце к закату клонилось, когда закончился бурьян. Перед воинами открылся вид на утес, у подножия которого бушевало море. На утесе высился дуб, взявшийся здесь не пойми откуда.

— Странная она какая-то. Та девчонка, — пробубнил Салдан. — Плату вперед дала. Я с войтом говорил о ней, а он только руками развел, мол, кто его знает, что за девка? Чья-то дочь, а чья — непонятно. Но про чудище подтвердил — здесь оно бродит.

— Медведь, наверное, — тихо сказал Чернобор. — Гвидоний, заряжай лук.

Мужчина в накидке из оленьих шкур, тот, что якобы русалку на ветке видел, положил стрелу на тетиву. Салдан обнажил широкий меч, покоившийся в ножнах на спине.

Они вышли на опушку, за которой начинался обрыв. Среди могучих ветвей, покрытых влагой, блестело нечто, что частью дуба точно не являлось.

— Вот те раз! — усмехнулся Гвидоний. — Неужто из золота та цепь? Заберем с собой. И зверя завалим и перезимуем, как князья!

— Почему ее никто ещё не забрал? — нахмурился Чернобор.

И будто бы в ответ на его вопрос послышался треск, как если бы сам дубовый ствол повалился под натиском бушующего в море ветра.

Земля ожила и из нее стали появляться ветви, тянувшиеся к незваным гостям, словно щупальца морского чудища.

Воины бросились врассыпную, однако же Салдан не успел. Ветвь обвила его ногу, мужчина сперва глухо зарычал, но затем взвыл, когда его утащило обратно в лесную чащу. А потом он стих.

Гвидоний натянул тетиву, ему показалось, среди веток и кустов что-то шевелится, и выпустил стрелу туда. Не последовало ни стука, ни рыка — ничего. Лишь новые ветви взвились из-под земли, опутывая незадачливого лучника, после чего так же, как и его товарища, утащили в лес.

Чернобор был воином грозным, умудренным боевым опытом и нечеловечески сильным. И даже эта сила не помогла ему, когда ветви опутали и его. Но не утащили в лес, как его товарищей, а прижали к земле.

Внезапно стало тихо, будто само море отступило от берегов, а шторм подчинился чьей-то воле и утих. Послышался легкий шорох босых ног по траве.

— Ты... — прорычал обездвиженный Чернобор светловолосой девочке в платье.

В ногах у нее ластился и терся о ступни черный кот.

— Убийцам места нет на белом свете, — спокойно сказала она.

— Что ты несешь?! Мы не убийцы!

— Вы что хотите силою берете.

— Колдунья! Отпусти!

— Отец село мой защищал. От голода немало померло.

— Тот крестьянин? Он с вилами на нас вышел!

— Он сено ими собирал. И молвил, чтоб до вас дошло.

— Мы не убийцы! Мы солдаты, охотники!

Девочка чуть наклонила голову набок, отстраненно наблюдая за обездвиженным мужчиной. В ногах у нее мурчал и терся черный кот.

— Вы грабили, вы лгали, угрожали. Но спорить нечего с всезнающим котом. У Лукоморья дуб рассудит, кто виноват в убийстве том.

Свидание

Кофейня называлась «Вереск».

Когда-то это казалось ей красивым названием. Неброским, по-питерски аутентичным, напоминающим о местах, где она выросла. О Сибири. Здесь можно было часами сидеть у окна, греть ладони о горячую кружку и делать вид, что жизнь сложилась, все успелось, а то, что должно состояться - состоялось.

Теперь же «Вереск» казался почти скучным.

За последний год в городе открылось столько кофеен, что каждой новой приходилось стараться быть непохожей на остальные и оттого они становились похожими буквально на все сразу. Стеклянные стены, белые столешницы, неоновые вывески, десерты с несъедобными названиями, бариста с татуировками на пальцах. На их фоне «Вереск» выглядел скучным и немного старомодным. Слишком темные интерьеры, слишком скрипучие стулья и слишком много сухоцветов в пузатых вазах. А еще низко висящие лампы под зелеными абажурами, от которых лица посетителей казались не такими, какими были на самом деле.

И всё же встретиться они договорились именно здесь.

Она остановилась перед дверью, на мгновение положив ладонь на покрытую мелкой моросью ручку. Двери «Вереска» были до нелепости тяжелыми, будто за ними находилось не маленькое помещение с десертами и кофе, а вход в старую библиотеку, роскошный особняк или старый семейный склеп. Раньше он всегда открывал эту дверь за нее. Не манерно, не с устаревшей у современной молодежи галантностью, а просто потому, что знал: ей трудно. И каждый раз тепло улыбался, когда она делала вид, что и сама бы справилась.

Из кофейни вышла молодая пара. Парень толкнул дверь плечом, его девушка засмеялась и придержала створку локтем, пока он открывал зонт. Она воспользовалась этим случайным просветом и проскользнула внутрь, пока дверь не успела закрыться.

Внутри ожидаемо пахло кофе, корицей и чем-то, в чем совершенно точно была ваниль. Где-то за стойкой шипела кофемашина. За стеклянной витриной лежали симметрично разложенные куски морковного пирога, лимонные тарталетки и толстые булочки с маком. На подоконниках стояли горшки с вереском. Настоящим или искусственным — она никогда не могла понять. И проверять желания не имела. Высокие растения в кадках делили зал на маленькие укромные участки, скрывая гостей друг от друга, чтобы сберечь их разговоры, неловкость, их расставания и примирения.

Он сидел в дальнем углу. Там же, где и раньше, когда они посещали это место по пятницам, будучи еще юными студентами.

Их любимый столик отгораживался от остального зала высокими растениями с длинными глянцевыми листьями. В этом углу всегда было чуть темнее, чем везде. А еще отсюда не было видно окон и казалось, что весь город за стеклами будто бы исчезал. Останавливал свое бесконечное, доводящее до безумия движение.

Он пришел раньше.

Конечно же он пришел раньше.

За тот год, что они не виделись, он почти не изменился. Во всяком случае, ей очень хотелось в это верить. Прическа стала чуть короче, у висков появилось несколько седых волосков, которых раньше не было. Лицо осунулось, глаза стали чуть более впалыми, а борода так и требовала свидания с бритвой. Но это был он. Тот самый человек, которого она уже год пыталась разлюбить. Казалось, еще вчера она читала мотивирующие книжки, изучала психологию в интернете, с упрямством, достойным более полезного применения. Но сейчас все советы, практики и волевые упражнения полностью вылетели из головы. Она все забыла, будто бы это было не вчера, а когда-то очень давно.

Год назад они расстались. Спокойно и тихо. Без криков, без оскорблений, без драматичных сцен, которые потом можно пересказывать подругам. И оттого было только больнее. Они уже выбирали месяц свадьбы, присматривали ему костюм-тройку, смеялись над чужими фотографиями из свадебных салонов, пока она мерила платье за платьем. И ни одно из них ему не показала. Тогда всё казалось уже решенным.

А потом их взгляды на будущее перестали совпадать.

Он хотел детей.

Не здесь и сейчас и не сразу троих. Просто хотел. Как человек, который с детства представлял себя отцом, ни разу в жизни не усомнившись в том, что однажды научит кого-то кататься на велосипеде, привьет любовь к научной фантастике и расскажет, что в темноте нет ничего страшного.

Она не могла ему этого дать.

Хотела. Но не могла. И это «не могла» постепенно стало между ними неразрушимой каменной стеной.

Они расстались, потому что любили друг друга достаточно сильно, чтобы не заставлять другого отказываться от самой сокровенной мечты.

Тогда это казалось правильным решением. Не хорошим, а именно правильным. Только потом стало понятно, что правильные решения могут терзать сердца не хуже прочих.

Он позвонил через год. День в день.

Она долго смотрела на его имя в экране телефона и не отвечала, потому что за одну секунду в ней поднялось всё, что она весь год аккуратно складывала в темные ящики на задворках души: обида, нежность, стыд, злость, тоска, страх услышать его голос и еще больший страх не услышать его больше никогда. Когда она всё-таки приняла вызов, он тридцать секунд молчал. И в этих тридцати секундах тишины для нее прозвучало гораздо больше слов, чем можно было в них уместить голосом.

Потом он позвал ее, как звал раньше. Не по имени, а так, как обращался к ней только он. От одного этого слова у нее перехватило дыхание, и она сумела только шепнуть: «Привет».

Он говорил негромко, постоянно запинаясь, прерываясь на полуслове. Будто перед этим звонком решил не оправдываться, ни о чем не просить, но всё равно оправдывался и просил. Сказал, что думал о ней весь год, что пытался жить дальше и даже делал вид, будто получается. Что ошибался не в своем видении будущего, а в том, что сумел представить его без нее. Что дети, дом, правильная жизнь, чужие советы и разумные доводы оказались пустыми, потому что ни в одном из этих вариантов не было ее.

Она тогда закрыла глаза и прижала телефон к уху так крепко, будто пыталась физически ощутить его голос. И ответила. Другими словами, но точно то же самое. Начала с того, что в ее квартире по-прежнему стоит его кружка, хотя она несколько раз собиралась убрать это болезненное напоминание на верхнюю полку. А потом добавила, что любовь, оказывается, не умирает даже если причины требуют иного.

Они договорились встретиться в «Вереске».

И сейчас он сидел за их любимым столиком, а она стояла посреди зала и вдруг почувствовала себя так, будто пришла не к человеку, которого знала лучше всех на свете, а на первое свидание.

Она нервно поправила воротник кардигана. Чуть влажный, оттого что на улице шла мелкая морось. Пригладила волосы. Мимо прошла официантка с подносом, на котором дрожали две чашки капучино, и не задела ее лишь чудом. Даже не обернулась на вомущенную гостью.

Она молча подошла к столику. А он сидел, сцепив перед собой пальцы и смотрел в кружку. Боялся поднять на нее взгляд. Она присела.

Ее любимое кресло, расшатанное и скрипучее, в этот раз не скрипнуло. Видимо, починили.

Он не улыбнулся. Только взглянул на нее так, что все заготовленные ею слова сразу стали ненужными. Его взгляд был настолько усталым, полным боли и одновременно невероятной нежности, что на секунду она пожалела, что пришла. Что если не получится? Снова придется переживать это?

На столе уже стояли две чашки.

Перед ним — черный кофе без сахара. Перед ней — латте с корицей.

Ее любимый.

Рядом лежала маленькая тарелка с миндальным печеньем, которое она всегда брала здесь раньше и каждый раз обещала себе больше не брать, потому что оно слишком сладкое. И все равно брала.

Он помнил.

Конечно же помнил.

Она смотрела робко и молча. Всё ее внимание было приковано не к глазам, а к его рукам. К тонким, жилистым кистям, к едва заметному следу от старого ожога возле большого пальца. К отсутствующему обручальному кольцу. Кольца остались у нее.

Ей захотелось накрыть его ладонь своей, и она накрыла. Не сразу, а лишь когда он поднял глаза. Его рука была теплой. Слишком теплой, как ей показалось. Он смотрел на нее и в то же время как будто бы сквозь. Словно никак не мог покинуть свои мысли.

Она чуть сильнее сжала его пальцы. Осторожно и нежно, будто боялась это делать. Раньше он бы ответил сразу. Не обязательно словами. У них вообще многое решалось не словами, а мимолетными прикосновениями, короткими взглядами, едва заметной улыбкой, после которой любые разговоры становились лишними.

Но сейчас его рука осталась неподвижной. Все такой же теплой, живой, родной — и все равно будто бы чужой.

Она списала это на страх. На год, который не прошел даром ни для него, ни для нее. Подумала, что он осторожничает, потому что однажды уже потерял всё и теперь боится сделать лишнее движение и разрушить то немногое, что неожиданно удалось вернуть.

Он опустил взгляд к ее чашке. Латте стоял нетронутым, корица на поверхности расплылась неровным островком. Она вдруг вспомнила, что еще не сделала ни глотка. Впрочем, желания выпить кофе у нее не было. Как и аппетита. Поэтому к печенью она тоже не притронулась.

Он смотрел на нее не моргая.

И все-таки будто бы не на нее. А в прошлое. На правду, с которой никак не мог смириться и все же сегодня, этим вечером, он попытался.

И, вероятно не смог, потому что вдруг медленно поднялся, накинул пальто и взял со спинки стула старый, местами затертый временем темный шарф. Тот самый, который она ему подарила. На их последний новый год.

Она растерянно посмотрела на него снизу вверх, ожидая хоть какого-то знака. Хоть взгляда, который сказал бы, что это не конец.

Он молча посмотрел мимо нее и пошел к выходу.

Сначала она не двинулась с места. Сидела за столиком, чувствуя, будто внутри нее что-то медленно осыпается, как старая штукатурка в парадной ее квартиры. Значит, всё-таки не смог. Пришел, увидел, вспомнил, понял, что правильных решений не отменить, даже если притвориться, что ничего не было и заказать черный кофе без сахара, латте с корицей и ее любимое печенье.

Кресло снова не скрипнуло, когда она вскочила и почти побежала за ним между столиками. Официантка у стойки не подняла головы. Молодая пара у двери смеялась над чем-то в телефоне и не посторонилась, так что ей пришлось проскользнуть между ними и стеной. Тяжелая дверь закрывалась за ним медленно, лениво. Он не придержал створку, как делал это раньше, но она успела проскочить до того, как дверь закроется.

На улице морось стала гуще. Мелкая водяная пыль блестела в свете фонарей, оседала на волосах, на ресницах, на темном асфальте. Машины ехали по проспекту ровным потоком, свет фар отражался в лужах, а в воздухе стоял запах бензина и выхлопных газов.

Он шел не оглядываясь.

Она шла за ним. Обиженная, испуганная, мокрая от дождя. И боялась сказать хоть слово.

На углу стоял маленький павильон с запотевшими стеклами, похожий на аквариум, в котором вместо рыб держали розы, хризантемы, пионы и связки сухоцветов. Она помнила эту лавку. Смутно, будто бы видела ее во сне. Когда-то они покупали здесь цветы. И кажется, смеялись. Вроде бы она тогда сказала, что не любит розы, потому что считает их «пошлыми цветами».

Снаружи тоже были цветы. На прилавке под навесом. Он не глядя взял маленький букет ее любимых хризантем и быстро расплатился.

У нее вздрогнуло сердце — с теплотой и трепетом. Она вдруг поняла. Он просто не смог сказать это в кофейне. Не смог взять ее за руку на людях, стыдился. Не смог улыбнуться, как не смог начать сначала там, где всё закончилось. Но теперь он покупал ей цветы. Их цветы. Значит, еще не всё потеряно.

Она шагнула ему навстречу. А потом вдруг замерла, не веря своим глазам, потому что он прошел рядом, не удостоив ее и взглядом.

Светофор замигал зеленым, и она поспешила на другую сторону улицы. За ним.

Он уже стоял у ограждения, отделявшего мостовую от темного, бурлящего потока Невы. Это место не было самой красивой точкой набережной, здесь не фотографировались туристы, не стояла палатка с шаурмой. Просто точка, огороженная единообразным гранитным парапетом.

Он положил на него хризантемы и долго не убирал руку с букета, будто никак не мог его отпустить.

Она стояла позади, буквально в нескольких шагах. Смотрела на мокрый воротник его пальто, не понимая, почему он не взял с собой зонт. И ждала. Взгляда, жеста, даже легкой улыбки ей бы хватило, чтобы понять. Понять и наконец отпустить. Не мучить больше ни себя, ни его. Жить дальше.

А он просто смотрел на Неву до тех пор, пока по его щеке не скатилась одинокая слеза. Затем развернулся и уверенно зашагал ей навстречу.

Она не заметила, что тоже плачет. Но ей это было уже неважно. Ее ладонь протянулась вперед. К его щеке и... прошла насквозь. А следом, сквозь нее просочилось его пальто, шарф... его сердце. Тяжелое, несущее на себе бремя скорби. Такое же, как и ее собственное.

Но его он не заметил и медленно пошел по набережной, глядя в пустоту перед собой.

Она осталась стоять у ограждения, не в силах обернуться. И еще долго смотрела на любимые хризантемы, на мокрый гранит, на черную воду за парапетом.

Он приходил сюда каждый год.

Сидел в «Вереске» за их столиком, заказывал ей латте с корицей и миндальное печенье. Покупал хризантемы. Клал их у Невы.

И каждый год она ждала его, приходя на свидание, которое так и не состоялось.

Дух города

Помнится, лет пятнадцать мне было, когда я впервые о нем услышал. Мы жили не в центре города, а, как у нас говорили, «на поселке» — вовсе не окраина региональной столицы, однако далеко и не центр. И потому с Юрой я познакомился, казалось, самым последним в городе. Помнится, отдыхал с приятелями в центральном парке, когда он подошел к нам, протянул раскрытую ладонь и сказал:

— Дай мелочи. На колу и мороженку.

Не знаю, за что и почему жизнь наградила его недугом, даже не задавался вопросом, как тот недуг называется, но все называли Юру «местным дурачком». Несмотря на сгорбленную, до невозможного нелепую походку и не менее нелепую гримасу, отпечатавшуюся на лице Юры, казалось, с рождения, «дурачка» все любили. Безобидный, вечно улыбающийся, постоянно просит мелочь, а когда даешь, то желает удачи и довольно улыбается. И пожелание это казалось настолько добрым и искренним, что любой невольно верил — удача действительно придет.

За долгие годы жизни в региональной столице Юру я видел не единожды. Но всегда издалека, и потому поделиться с ним наличностью мне не довелось. И каждый раз он беззаботно гулял по улицам, улыбался, постоянно подтягивая безразмерные спортивные шорты и заправляя в них не менее безразмерную футболку.

Одежда его всегда была чистой, а значит кто-то о нем заботится. Вероятно, это кто-то, кто не отвернулся от него, вырастил и скорее всего беспокоится каждый раз, когда Юра уходит гулять один. Во всяком случае, хотелось бы в это верить.

Зачастую, он бродил, с удовольствием смакуя мороженое, купленное на деньги тех, кто не побрезгал поделиться. А потом снова начинал просить и желать удачи.

Такой своеобразный городской символ, о котором все знают и любят, или хотя бы относятся без насмешек.

Помню, летом 21-го это было. Говорили, что Юра себя начал странно вести. Он не исчез нет, но прогулки его обрели беспокойный, даже пугающий характер. Юра начал выть, истошно кричать, а иногда даже плакать. Сам я этого не видел, но ощутил некое неописуемое, всеобщее беспокойство жителей города. Будто бы вместе с «местным дурачком» изменилось что-то еще. Некое предчувствие перемен. Страшных и, как теперь кажется, бесконечных.

Я никогда не верил в изотерику, призраков, какие-то непонятные мистические явления, однако когда мать назвала Юру «духом города», мне почему-то показалось, что это правда. Возможно, всеобщее беспокойство, будто бы все боялись чего-то, чего пока не понимали, передалось тогда и мне. И все же, внимания на сей факт я не обратил.

Быть может, просто люди озлобились и стали реагировать на странного мужчину в возрасте агрессивно? Может, Юра это заметил, несмотря на свой недалекий ум?

И потому я не удивился, когда услышал, как он материт каких-то подростков. А потом воет непонятно от чего.

В тот момент мне подумалось: «Он не пожелал им удачи. И куда делась мороженка и кола? Неужели Юра их разлюбил?»

Лишь позже до меня дошло то, в чем я до сих пор сомневаюсь.

«Позже» наступило через полгода и колы вдруг не стало. Во всяком случае такой, какой все ее помнили. Уверен, Юра и сейчас предпочитает тот же вкус, те же пузырьки, задорно шекочащие язык, вот только жизнь вокруг уже не такая вкусная, а щекочет теперь лишь нервы. Сочный, ласкающий слух пшик открывающейся бутылки сменился чем-то погромче и пострашнее. Тем, что не спрашивает тебя, хочешь ты это слышать или нет. А потом начинается вой сирен.

Юру мне с тех пор ни разу видеть не довелось. Хотя местные продолжали рассказывать, как давали ему мелочь буквально на той неделе, что «на мороженку» он до сих пор просит, и что он снова начал желать удачи.

В тот момент мне захотелось, чтобы «дух города» оказался реальностью, а не местной байкой. Что Юра в действительности ощущает грядущие перемены. И что удачи он вновь стал желать не просто так.

Наверное странно искать случайной встречи с дурачком. И тем не менее, иногда, прогуливаясь в парке, я ищу Юру взглядом. На всякий случай проверяю, что в кармане есть мелочь и надеюсь, что ее окажется достаточно, чтобы получить традиционное пожелание от «духа города».

Даже если он не попросит, даже если завоет или обматерит, я протяну ему монеты и скажу:

— Возьми, Юр. На колу. И на мороженку.

И надеюсь, что он ответит:

— Удачи!