Всплытие на перископную глубину

Лица стерты, краски тусклы...

Тик-так. Тик- так. Так-так… Просыпаюсь, и время, настойчиво раскачивая свои качели, бесцеремонно вламывается в моё дремлющее сознание, вырывая из неласковых объятий сна. А он не отпускает, заставляя запомнить последние кадры: марионетка с моим лицом беспомощно висит над клубящимся туманом. Нити, на которых качается фигурка, рвутся и рвутся со звуком, падающего на спину хлыста. На кукольном личике, ритмично попадающем в луч прожектора, как в чудовищной галерее отражается «покадровка» сменяющихся чувств: гордое показное равнодушие, брезгливое презрение, недоумение, растерянность, боль, страх…

А нити лопаются и лопаются, оставляя кровавые росчерки на запястьях, пока не остается одна – последняя, уходящая вертикально вверх… Там свет, а за его ослепительной стеной - невидимый кукловод. Это он, когда-то трепетно и нежно «привязывал» её к жизни. Привязывал разноцветными нитями и потуже затягивая узлы, рисовал тряпичной кукле большое и яркое сердце, но теперь, натянув и истончив до предела все нити, позволяет им рваться.

Тик-так… Открываю глаза. Серый рассвет, словно туман из сна, ползет в не задернутое шторами окно. Встаю и поеживаюсь от утренней прохлады. Неожиданно холод кажется спасением от все еще умоляющих и перепуганных глаз куклы из сна. И я, зябко вздрагивая всем телом, распахиваю окно. Не помогло. Сон, не отпуская, тащит за собой, требуя разгадки, или продолжения, но я упрямо стою, вцепившись в подоконник и загоняя холод внутрь себя.

Тик-так. Тик-так.

…Сдаюсь и возвращаюсь во все еще хранящую тепло постель. Часы на стене всё так же мерно стучатся в закрытую дверь вечности и эта размеренная неизменность убаюкивает… и всё начинается вновь: улыбающаяся кукла, поджав губы, вздергивает подбородок, и пытается удержать равновесие, провожая фарфоровыми глазами конец очередного обрывка. А в тумане тает ссутулившаяся спина когда-то любимого человека. Повинуясь моему желанию взгляд марионетки мечется вслед обрывающимся нитям, высматривая знакомые лица: дочь, обнимающая мужа; сын, перебрасывающий за плечо солдатский вещмешок; сотканный из тумана отец, до предела натянувший, связывающую нас с мамой нить; обрывки нитей на запястьях друзей, подруг…

Надо же, я и не почувствовала, когда время порвало то, что нас когда-то связывало.

Так, когда же я стала куклой? Безвольной, привязанной к этой жизни куклой?

Нет, не хочу!

Цепляюсь свободной рукой за тонкую, все также уходящую ввысь, нить, раскачиваюсь и отчаянно рвусь к тем, кого люблю, уменьшая расстояние между нами хоть на пядь. Будто только и ждавший этого порыва Кукловод хохочет и… обрезает призрачную паутинку: «Свободна!»

Лечу вниз, крича и плача … и падаю прямо в горячие, обнимающие и баюкающие руки.

«Тик-так», - снова заводит свою песню время, но я перестаю вслушиваться в его шаги, ловя звук своего теперь уже не нарисованного сердца.

«Сво-бод-на!»

Страх и боль исчезают бесследно. Свободна. Любовь свободна всегда.

Невозможно порвать то, что у тебя в сердце…

Дед

Небо за лобовым стеклом заигрывало со мной такой неистовой синью, что я сдалась и не смогла отказать себе в удовольствии прервать стремительный бег своей деловой жизни раньше времени. Нажала на тормоза, прижалась к бордюру и, захлопнув дверь, сразу же перебежала дорогу. Приподняв полы пальто, переступила через невысокую ограду аллеи, каблук тут же ушёл полностью в землю, а я, легкомысленно хмыкнув: – «Видели бы меня сейчас мои сотрудники!..» – выдернула увязший каблук, и по жухлой прошлогодней траве пробралась к ближайшей скамейке. Села, не особо заморачиваясь проблемой грязного подола, с удовольствием вытянула ноги, и, откинувшись на спинку скамьи, прикрыла глаза. Сквозь смеженные веки просачивалось яркое апрельское солнце.

Всё! Зима сдалась окончательно, а значит завтра можно ехать на дачу. Я раскинула руки, открывая себя миру. Всё же весна – лучшее творение создателя. Я представила свой дом, по причуде архитектора словно бы насквозь проросший соснами и мои мысли заскакали подобно кузнечикам: про новый шезлонг и необходимость завтра же, сразу по приезду, освободить от укрытия розы, про скатерть, купленную еще зимой для стола на террасе, и скрип крон над головой, про пение птиц на рассвете и…

Если бы я могла, то не покидала бы свой дом никогда. Но дорогу к стоящему, практически, в самом лесу дому переметало уже в ноябре и мне приходилось довольствоваться только полугодием… Какое-то время я предавалась солнечному чревоугодию, но потом стремительно встала – нужно было до отъезда заскочить в магазин.

Подъехав к дому, я зарылась в багажник, сортируя покупки на те, что "домой", и те что "на дачу". И уже через пару-тройку минут бодро шагала к подъезду.

Сборы были не долгими. Собственно говоря, всё уже давно было приготовлено и сложено. Я ждала только, когда весна перестанет отлынивать от своих обязанностей и возьмется за ум, а дорога к моему дому наконец-то избавится от снега. Поэтому я быстренько перетаскала в машину коробки с вещами и вышла на балкон. Можно было бы и не дожидаться утра и уехать прямо сейчас, но оставалось одно незаконченное дело – попрощаться с Дедом. Распахнув балконную раму и высунув голову на улицу, я шумно вздохнула пьяный запах только открывшихся листочков и позвала:

– Дед, ау! Выходи курить! Я завтра уезжаю на дачу. Иди прощаться!

А вот прощаться совершенно не хотелось. Хотелось забрать его с собой, но старик был тверд в своём нежелании обременять меня собственной старостью. Дед был странным якорем, связывающим меня с детством. Мне было всего лет тринадцать, когда он появился в нашем дворе и сразу же потряс моё девичье воображение. В тот день он шел навстречу нам с бабушкой, опираясь на резную трость, в каком–то немыслимом для нашего двора пальто, в темно-серой фетровой шляпе, словно Ремарк на фото у Триумфальной арки. Я остановилась, бабушкины пальцы сжались на моей ладони, а невероятный мужчина поравнялся с нами, приподнял правой рукой шляпу и кивнул. Я улыбнулась и, не задумываясь, протянула ему руку:

– Здравствуйте! Меня зовут Лиля! – бабушка дернула меня за руку, и я обернулась к ней, успев заметить её поджатую нижнюю губу и сухой кивок в ответ на приветствие.

– Очень приятно, Лилия. А меня можете звать просто Дед – это мое обычное прозвище.

– Простите, мы спешим, – сухо обронила моя величественная бабушка и подтолкнула меня вперед.

– До встречи, – кивнул мужчина, и мне почему-то послышалась улыбка в его словах.

Я думаю, не следует рассказывать, что следующий час я слушала лекцию о том, что прилично, а что неприлично в поведении юной девушки? Я слушала вполуха, строя версии кто же этот загадочный Дед. Всё оказалось просто – он бывший военный, вышел на пенсию, а потом переехал в наш город. Мы подружились, чему весьма способствовало соседство наших балконов и отсутствие в моей жизни родного деда. И мы тайком, от не одобряющей нашей дружбы бабули, часами болтали, стоя или сидя у перил, каждый на своей территории, после того как она «отходила ко сну». Как-то так вышло, что наши ежевечерние беседы стали традицией, а балкон – своего рода исповедальней, в которой так легко говорить обо всем, зная, что тебя выслушают и не осудят. Именно здесь я переживала все перипетии своей первой любви. Именно здесь я сокрушалась, что почти не чувствую горя, когда не вернулись из очередной экспедиции мои родители. Именно здесь я рыдала, когда умерла бабушка, не пережив смерть сына. Именно здесь Дед мне приказал купить дом за городом и даже сам договаривался с риэлтором о покупке. И теперь я ждала его.

– Дед, ты где? – позвала я еще раз и высунулась из балконного окна, пытаясь заглянуть в соседское. Рама моего мешала толком что–либо разглядеть, но я четко видела, что его балконная дверь была приоткрыта и, значит, он дома. Странно. За почти двадцать лет наших ежевечерних посиделок Дед ни разу не проигнорировал мой зов. Холодок тревоги проснулся во мне, но я от него отмахнулась. В конце концов, Дед банально мог быть в туалете. Я выкурила сигарету, глядя на тонущее в алом закате солнце, и ушла с балкона на кухню. Заварила чаю и снова вернулась к месту рандеву.

– Дед, ты спишь, что ли? – никакого ответа. Тревога расползалась, как чернильное пятно на скатерти. Еще раз окликнув старика, я накинула куртку и торопливо вышла из квартиры. Ох, и задам я ему сейчас трёпки за свои волнения! «Всё, больше не буду слушать никаких отговорок. Сейчас приду, соберу его вещи и больше одного не оставлю. Поедет со мной, как миленький!» – думала я, заходя в соседний подъезд. Странно, но за все годы нашей дружбы, я никогда не была у него в гостях. Да и он у меня был один-единственный раз: в то утро, когда я не смогла разбудить бабушку…

Я стояла под его дверью и слушала, как трезвонит звонок в квартире. Минуту. Две. Пять… Стояла и продолжала тупо жать на кнопку. Бесполезно. Пришла неожиданная злость на себя: лет пять назад Дед как–то между прочим предложил мне ключ от своей квартиры. На всякий случай. «Какой-такой случай?» – прищурилась я, высунувшись из окна.

– Лилия, люди смертны…

– Да, да, и более того, говорят, что они «иногда внезапно смертны». Но это не про тебя, Дед. Так что не нагнетай! – отшутилась я тогда.

«Дура, ну что тебе стоило уважить старика и взять ключ? Не бегала бы сейчас туда-сюда по лестницам. Не теряла бы время... И что же теперь делать?» – размышляла я, поднимаясь обратно к себе на пятый. Открыла дверь и сразу же прошла на балкон. Но Деда звать уже не стала. Теперь мне нужно было попасть к нему в квартиру. Прямо сейчас. Немедленно. Я высунулась из окна и оценила свои возможности. Свою-то раму я могу и снять. А вот стекло в Дедовой придется бить. Иначе никак. Я вернулась в комнату и надела кеды – в тапочках лезть через балкон глупо. На глаза попалась гантель. Во, самое то!

Створка моего окна снялась легко. Я высунулась и со всего размаха долбанула по стеклу Дедовой. Осколки осыпались внутрь его балкона. «Ничего! Потом новое закажу. Главное – успеть!» – подгоняла себя я. Ощущение стремительности утекающего времени стало нестерпимым. Несколько крупных кусков стекла остались торчать в раме. Пришлось бить ещё и ещё. Я притащила стул, проверила его устойчивость и встала во весь рост. «Так, а теперь осторожно», – я ухватилась за бельевую веревку на своем балконе и протянула руку.

– Лилька, ты чего? – раздалось с нижнего балкона.

Черт, тетя Зося, как всегда вовремя... Не ответив, я потянулась, ища опору своей руке на дедовом балконе. «Так, брусок. Ага, тоже веревка. Это хорошо…» Обхватив перегородку между нашими балконами двумя руками, я перекинула левую ногу через ограждение. Попробовала найти какую–то опору. Безуспешно. «Тихонечко сползаем. Сползаем, я сказала!» – приказала я себе, отпуская веревку на своем балконе, и рывком качнула себя внутрь чужого. «Как-то не очень изящно я завалилась, но, главное, завалилась, а не свалилась…» – похвалила себя и встала.

– Лилька! Да что же ты творишь? Видела бы тебя твоя бабушка! – не унималась «пани Зося». Я снова промолчала и шагнула в комнату.

Дед сидел на полу, привалившись спиной к дивану, совершенно бледный и тихо хрипел.

– Дед, я счас. Я помогу, – кинулась я к нему. – Скорую! Я сейчас. Где у тебя телефон?

Он слабо качнул головой.

– Нет телефона? Как нет? – я кинулась на балкон. – Зося! Скорую! Срочно! Деду плохо!

– Та ты шо? – взвизгнула тетка, но тут же, оборвав себя на самой высокой ноте, совершенно спокойно добавила:

– Сейчас, Лильк, жди! Только дверь открой!

Я упала на колени рядом с Дедом и попробовала его поднять. Он снова качнул головой – нет.

– Дед! Давно ты так? Ну что же ты… Всё, ты у меня доигрался! Из больницы выйдешь – и сразу на дачу ко мне. И больше ни-ни. Куда я, туда и ты. Понял?..

Старик слабо улыбнулся и кивнул, свесившейся на грудь головой.

– Знаешь, как мы с тобой славно заживем? Я новую скатерть купила для стола на террасе. Мы там будем чаи гонять вечерами – с мятой и малиновым вареньем, сидя в плетеных креслах, а не торчать, как два попугая на жердочке на этих чертовых балконах, – трещала я, нащупывая пульс.

«Слабый. Очень слабый. Где же скорая?» Я рывком встала и метнулась к входной двери.

– …А в мае пойдем с тобой за сморчками. Я из них такое жаркое делаю – пальчики оближешь, – на ходу продолжая говорить, я щелкнула замком и оглянулась – Дед, где у тебя аптечка? Дед?..

Он молчал.

Совсем.

Хрипы больше не рвали его легкие.

Он улыбался, и его жизнь догорала на стекленеющих глазах последними отблесками почти ушедшего за горизонт солнца…

…Я села рядом с ним и положила его голову на свое плечо. Взяла его ладонь и прижала к своей щеке.

– Дед, как ты мог?..

– Вы чего без света? – Тетя Зося ворвалась в квартиру, хлопнув дверью и щелкнув выключателем.

Я на миг ослепла, привыкая к свету. Подняла голову и столкнулась …с таким знакомым–знакомым взглядом. С фотографии на стене на меня смотрела улыбающаяся бабушка.

Я глядела на сияющие счастьем глаза и понимала, что совершенно ничего не знаю о, даже самых близких для меня, людях.

И никогда уже не узнаю.

Ботинки

Ботинки противно хлюпали. Давно их пора было выкинуть, но это были ботинки отца. А до этого их носил брат. Купил в военторге хваленные американские башмаки и сказал, что сносу им не будет. Вот и нет сносу. Серега не успел даже ободрать кожу на носах, когда его не стало. Упал с перекрытия строящегося дома. Это перекрытие и монтировали. Упал. Весь переломался, а ботинки целы. Он в них был. После похорон мать хотела отдать их соседу, а отец не дал. Сказал: "Сам доношу". Не доносил. Отца нашли на кладбище. Рядом с Серегиной могилой. Лежал рядом, словно спал. Поджал ноги к груди и руку под голову положил. Врачи сказали - инфаркт. Теперь эти чертовы ботинки хлюпали на ногах Настёны. Пока отца обряжали, она сидела и тупо смотрела, как мать машинально гладит их кожу, а когда та опустила их на пол и сунула в них левую ногу, выхватила: "Мне отдай! Всегда такие хотела". Уже десять лет носит. С начала они болтались на ее худых лодыжках и поскрипывали, а вот теперь стали хлюпать. А что делать? И обувь стареет, даже не сносимая. И осень с ее лужами не при чем. Просто пришла пора видать.

Еще утром эти ботинки стояли под теплым боком обогревателя, а Настена спала, прижал книжку к груди, в своей кровати. Пятеро разномастных котят сбились в теплую кучку на одеяле у нее в ногах. И ноги эти были поджаты, чтобы не дай бог, столкнуть во сне это лохматое семейство. Мамки у них не было. Ушла в загул через неделю после окота и не вернулась. Видимо собаки задрали бродячие. Хорошо у Насти отпуск был. Переворошила интернет и выяснила, как спасать слепую пищащую братию. Мать ругалась на кошку и советовала дочери:

– Говорила тебе утопи сразу! И сейчас не поздно. Глаза еще не открыли. Давай я сама. Куда нам столько? Не прокормим, Настьк.

– Нет. Они теплые и живые! Не дам! - заорала она тогда, а когда мать осела на стул и схватилась за сердце, заскулила, прижавшись к материнским ногам.

– Мам, мамуль, пусть подрастут. Я раздам. Ну, пожалуйста. Как только начнут кушать сами и раздам.

И выходила котят. Грела им смеси из разбавленного молока и желтка. Так и кормила три недели. Когда кошенята глаза открывать начали, Настена радовалась и чмокала их в разноцветные носы. Они ее за мать и почитали. А вот кормилицей однозначно признали Марью. Вечно ворчащую на них, называющую их оглаедами и прорвой ненажёрной, но замолкающей, когда урча от нетерпения, эта компашка набрасывалась на еду. Тогда Марья подпирала щеку кулаком и замирала с, неведомо откуда взявшейся улыбкой, на лице. Иногда Настена ловила мягкий, давно угасший свет в материнских глазах, когда какой-то особенно отчаянный котенок карабкался на колени к матери, начиная еще на полдороге призывно мурчать, да так громко, что поднятая уже и готовая сбросить нахала на пол, рука замирала, а потом опускалась ему на спину.

– Наглец!

В такие минуты Настька всегда надеялась, что мать отменит приговор и его исполнение, но мать была непреклонна: "Не прокормим!"

Настя пыталась пристроить малышню по знакомым, но поздняя осень не то время, когда таких мальцов брали охотно. Да и любителей завести себе "чистокровных дворян кошачьей породы" становилось все меньше и меньше. Не помогли ни объявления "Отдам в добрые руки", развешенные на дверях подъездов и автобусных остановках, ни объявления, подвешенные на разнообразных сайтах. Оставалось одно - рынок и надежда, что какой-нибудь детеныш вцепится в руку матери и завопит:"Мам, купи котеночка", а мамино сердце дрогнет...

...Прижав коробку с котятами к животу Настёна двинулась к свободному месту под металлическим навесом и осмотрелась. Справа от нее в клетке, на сложенном в несколько слоев стареньком, но все еще ярком пледе зевал во всю свою розовую пасть щенок. Девушка улыбнулась и невольно потянулась к клетке рукой.

– Не балуй! Брать не будешь - руки не тяни, - негромко, но очень твердо прозвучало из-за спины. Настя убрала руку и оглянулась.

– Здравствуйте, - улыбнулась она, - а это такса?

– Такса, такса... и тебе не чихать. Ты бы место это не занимала. Тут Муха торгует.

– Почему Муха?

– Потому, что привяжется намертво и жужжит-жужжит пока клиент не созреет. Ты кого принесла? Первый раз что ли? - поежилась тетка и подтянула молнию на пуховике.

– Первый. Котята у меня.

– Британцы? Персы? Сиамы? На персов мода прошла. Плохо берут.

– Не-а, - растерялась Настя, - у меня обычные, хотя два пушистых. Наверное, в папу.

– Простые? И ты надеешься продать? - захохотала тетка, хлопая себя по бокам. Стоящие за другими прилавками торговцы дружно поддержали свою товарку.

– Нет, раздарить. Ведь кому-то нужна их любовь, а кому-то просто чтоб было кому мышей половить. Детям, чтобы научились любить и заботиться, тоже нужно.

– Девочка, никому не нужна сейчас любовь, за которой нужно дерьмо выносить, да еще и кормить. Проще ребенку механическую игрушку купить. Погладил - замурлыкала и никакой шерсти, запаха и утреннего мява у пустой миски, - усмехнулся щупленький невысокий старичок, - Мала еще. Мир сменял бескорыстную любовь на удобства. Вот такая селяви...да ты ставь, ставь свою коробку, не придет сегодня Муха. Простыла. Авось найдешь своим котятам дом.

Настя благодарно кивнула старичку и поставила коробку. Потерла занемевшие и продрогшие пальцы и запустила руку в карман. Разноцветные, заранее приготовленные ленточки легли на прилавок. Настя перевернула, подмоченную в нескольких местах подстилку и поочередно завязала на шейках котят бантики. Потом взяла на руки белоносого, поправила голубой бант и прижала к груди. Тот привычно ткнулся носом в ее ладонь и замурлыкал.

– О, грамотное продвижение товара? - улыбнулся все тот же старичок и протянул руку, - Михалыч, стало быть.

– Настя, - улыбнулась она и пожала его теплую ладонь.

– Ну, удачи тебе Настя... и твоей малышне.

– Спасиб...

Время тянулось бесконечно. Изредка забредающие покупатели преображали лица переминающихся, озябших торговцев. На них расцветали призывные улыбки, а тишину серого промозглого дня нарушал зазывные голоса.

– Молодой человек вы за собачкой? Барышня, посмотрите какие котятки!

Настя никак не могла уловить тот момент, когда нужно привлечь внимание к себе, и вот уже бабулька, отдав свои сто рублей за серого обычного кота, засунув его за пазуху и ушла из ряда так и не дойдя на Насти, а до нее, ворчащая в пол-голоса мама, увела свою дочь с прижатым к груди котенком. Его тоже купили. До Насти так никто и не дошел. Юркая бабка с самого края прилавка перехватывала всех кошатников на подходе и, закрыв Настю спиной, запускала руку в большую плетенную корзину и вытаскивала, сжатых обеими ладонями сразу три-четыре котенка на выбор. И у нее покупали.

Девушка порылась в своей сумке и выудила оттуда красный маркер. Повернула коробку и большими буквами вывела: "Дарю любовь! БЕСПЛАТНО!", а потом распахнула ворот куртки и по очереди затолкала туда котят. Те какое-то время спокойно сидели, а потом согревшись потянулись любопытными мордочками к просвету чуть расстегнутой молнии и высунулись наружу.

– Ха! - заржали проходящие по ряду два парня.

– Ну ты девка и даешь! Место не перепутала? С таким призывом тебе бы на трассе отбоя не было... вечером! - один из них, державший в одной руке бутылку с пивом, свободной рукой схватил ее за подбородок и повернул к себе.

– Уберите руки! Я котят раздаю, - отстранилась Настя, - возьмите котеночка.

– Да за каким он мне? Мы за кобелем пришли.

– Девушке подарите или дочке.

– Гы, вот шалавы ушлые пошли. Раньше в паспорт смотрели, а теперь котеночка дарит и биографию выясняет, - второй парень пригнулся и попробовал ухватить ее за куртку. Девушка отскочила и торопливо заговорила.

– Ну не нужно, так - не нужно. Идите собаку выбирайте, я же не навязываюсь.

– А как же "любовь бесплатно"? - прищурился первый и сплюнул себе под ноги.

– Эй, парни, какого кобеля ищете? Может поможем, подскажем, - Михалыч взял обоих за рукав и потянул их прочь от Насти. Отошел на пару шагов и оглянулся, кося глазами на коробку, и покрутил зрачками. Настя закивала, что поняла и перевернула коробку, а потом и вовсе убрала ее под прилавок - всё равно не нужна она сейчас.

– Вот и молодец, - похлопала ее по локтю соседка,- Не нужно нам здесь шума лишнего. Тут такого хамья, каждый пятый. А вон тому парню улыбнись, тот может и возьмет. Он уже несколько раз посматривал на твоих котят. Сомневается. Помоги ему решиться, а то всех домой повезешь назад.

Настя закрутила головой, ища того, кто заинтересовался и робко улыбнулась ему:

– Вам котик не нужен?

– Лучше кошечку, - кивнул он. Настя напряглась, опасаясь новых шуточек, но парень тут же торопливо добавил, - мама всегда считала, что кошки лучше мышей ловят.

– Это точно, - подтвердила Настина соседка и снова подтолкнула Настю под локоть. Та метнулась, вытаскивая подстилку и высаживая котят из куртки на прилавок.

– Выбирайте! Вот эти три - девочки!

Настя шевелила пальцами в ботинках. Ноги замерзли. Да и вся она словно сжалась в своей курточке, будто каждая клеточка тела жалась к другой, пытаясь согреться. В животный ряд уже почти не заглядывали покупатели, торговцы потихоньку усаживали свой скуляще-мяукающий товар в коробки и корзины, а Настя упорно не уходила.

– Насть, ты бы тоже собиралась. Не будет уже никого. Я бы и сам уже ушел, да тебя бросать одну боязно, вдруг любители бесплатного вернутся.

– Я не могу, Михалыч, сама понимаю, что больше народа не будет, но мама меня с ними домой не пустит. Она и так долго терпела их. Я же все время на работе, а ей с ними одна морока. А у меня еще двое. Может все разойдутся, а кому-то вдруг...

– На ночь глядя? - Михалыч вздохнул и вдруг подмигнул Насте, а сам засеменил к той самой бабке, что ловко перехватывала желающих завести себе питомца.

– Николавна, возьми у девки котят, а? Котятки славные, ты их быстро пристроишь, жалко девку, а?

– Девку ему жалко! А меня ему не жалко. Я из-за таких дур и в дождь, и снег на рынок, как на работу - она подбоченилась и топнула ногой, - я из-за неё и половины не продала, а теперь их неделю кормить всех, да еще и еёйных? Не возьму!

– Бабушка, родненькая, возьмите, пожалуйста, - Настя кинулась со всех ног к старушке, держа в одной руке тысячерублевую купюру, а второй, вынимая котят из-за пазухи - я вам денег дам на кормежку. У вас рука легкая, у вас купят потом.

Рука торговки потянулась к протянутой купюре. Старушка приоткрыла свою коробку, заглянула внутрь и резко опустила руку:

– Нет, девка, не возьму. У меня их и так десяток. Выручила соседку на свою голову. А ты своих свези на автовокзал. Выпусти в зале. Там народ деревенский и кошки им не для забавы нужны. Авось и найдут свою семью.

Николавна поправила платок на голове и повернулась к Михалычу: - А ты не проси. Знаешь не сезон, - потом подхватила корзину и тяжело пошла прочь. Михалыч развел руками - "мол прости" и потрусил следом. А Настя так и осталась на пустеющем рынке с протянутой синей бумажкой.

– И что же мне с вами делать? - вынула из кармана сотовый и набрала домашний номер.

– Ма, у меня осталось всего двое, а торговля закончилась. Ма, давай я в следующий выходной опять пойду?

– Нет, Насть, избавляйся, как хочешь. Через неделю тебе будет еще труднее с ними расставаться. Решили, значит решили. С котами домой не возвращайся. Я уже в доме все убрала. Где только не отметились оглаеды твои, - и отключилась.

Настя засунула котят под куртку и побрела к выходу из рынка. Пройдя несколько метров, она развернулась и метнулась к прилавку. Подобрала коробку с подстилкой и поспешила на автобус.

Всю дорогу она старалась не смотреть на пригревшихся котят. Боялась, что если еще раз погладит их или просто посмотрит, то решимости сделать, как ей велела Николавна, у нее не останется. Выйдя из автобуса первым делом отправилась в магазин и купила колбасы. Не могла оставить котят голодными. Поломала на куски и, не глядя, опустила в коробку. День катился к вечеру и автовокзал был обычно в это время полупустой. Дурацкая мысль не давала покоя - как оставить коробку незаметно? Настя шла и ей казалось, что все оборачиваются ей вслед и провожают взглядом. Шла и боялась, что сейчас кто-нибудь из серохвостиков мяукнет и привлечет к ней еще более пристальное внимание. Как, куда ей сунуть коробку? Присесть на лавочку в зале ожидания и оставить тихонько на пол? Или зайти за один из ларьков и оставить там? А может быть пойти в туалет и, когда никто не видит, посадить на подоконник? Ну тогда придется оставить малышей без коробки? А вдруг их сегодня не заберут? Где они будут спать? На бетонном полу? Настя потянула ручку двери и шагнула внутрь вокзала. Там шел ремонт. Зала ожидания не было. Пространство автовокзала пересекала стена из полиэтилена, а несколько лавок стояли прямо около касс. Проход к туалету тоже был перекрыт, да и ларьков не было вовсе. Настя застыла в проходе, не зная что дальше делать. Не поставишь же коробку с котятами посреди зала с толкающимися людьми?

– Посторонись! Чего встала, как статуй? Я опаздываю! - дедок с огромной сумкой на плече подтолкнул девушку в спину. Настя отскочила и потеряла равновесие.

Попятилась и провалилась за полиэтиленовый завес. Пустота. Девушка отступила к стене и опустила коробку на пол. Бежать! Бежать, пока никто не видит! Настёна выскочила в вокзальную суету, оглянулась, подошла к расписанию и повернула обратно. К остановке подъезжал троллейбус. И она побежала. Запрыгнула в открытые двери. Троллейбус тронулся и автовокзал плавно проплыл мимо окна.

Настя уже практически доехала до дома, тупо пялясь в окно, и, запрещая себе думать о том, что сейчас сделала. Главное, что не будет больше изводящих душу ежедневных разговоров на тему устроенной из квартиры кошарни. До дома осталось пара остановок, когда телефон у кого-то из пассажиров неожиданно замяукал.

– Кисонька моя, - замурлыкал в трубку слащавый до приторности мужской голос, - я уже подъезжаю.

Настя зажмурилась, а потом бросилась на выход. Едва раскрылись двери троллейбуса она и побежала через дорогу, изо всех сил маша водителю готовой двинуться маршрутки.

"Дура! Они же маленькие! Кто их ночью возьмет? Чего ты испугалась и послушала мать? Ну поорет на нас, а потом пойдет кормить. Ну выкинула она уже кошачий горшок, что ты не принесешь песка из песочницы? Совсем офонарела, идиотка! А зачем спасала тогда? Права мама, лучше бы утопила сразу. А так поиграла и бросила".

Маршрутка остановилась и Настена бросилась к автовокзалу. У входа стоял милицейский бобик и пара ребят с автоматами. Девушка притормозила и уже спокойно двинулась к входу.

– Девушка, сюда нельзя, - отодвинул ее один из парней.

– Почему? Мне билет купить нужно. На завтра, - чуть слышно проговорила она.

– Нельзя говорю. Заминировано. Гражданин один бдительный позвонил. Говорит, что видел, как женщина коробку поставила и убежала. Минеров ждем. Террористы совсем озверели. Иди давай, завтра билет купишь.

Настя развернулась и побрела снова к автобусной остановке. Ей повезло -вскоре она уже сидела в теплом и урчащем брюхе старого ПАЗика, забившись в самый угол на заднем сидении. Устало привалилась плечом к стеклу и закрыла глаза. Хотелось усесться на дерматиновый диван с ногами, обнять колени и уснуть, а еще больше хотелось не просыпаться сегодня утром. Настёна вдруг вспомнила воскресные утра своего детства, свое кресло-кровать, Серегин диван... Отца, ходившего раз за разом на балкон и обратно в надежде, что любимые чада, наконец-то, почувствуют, как он по ним соскучился, и проснутся. А потом будет завтрак с блинами, смеющаяся мама, маленькая Муська, сидящая спиной к своей миске и гипнотизирующая каждый блин... Автобус качнулся и остановился.

– Конечная, деточка, - кондукторша тронула за плечо задремавшую Настю. Она открыла глаза, ничего не понимая, а потом подхватилась и заспешила к выходу.

– Спасибо, что-то меня разморило - и выскочила на тротуар.

– Это дождик, баюкает - вздохнула ей вслед женщина и махнула водителю.

Дождь действительно шел. Мягкий, обволакивающий, словно тихий голос у колыбели. В такой дождь хорошо лежать, свернувшись под одеялом, дома. Домой не хотелось совсем. Не хотелось видеть злую радость в глазах матери, сумевшей заставить дочь сделать по ее разумению. Не хотелось слышать о том, что стая вечно мяукающих и попадающихся под ноги котят, для нее - Насти, важнее единственного оставшегося родного человека. Не хотелось в картофельно-сериальный мир холодной и ушедшей в себя матери. Куда ушла ее всегда улыбающаяся мама? Или она не ушла? Она просто осталась там с ними: с отцом и Серегой? Настя развернулась и пошла прочь от дома. Ей тоже захотелось туда, к своей семье, к своему счастливому детству. И Настя пошла на кладбище - благо рядом. Ноги привычно отмеряли исхоженную за годы дорогу, в носу давно щипали не выплаканные слезы, а Настя уже вела разговор с отцом и братом. Жаль только ботинки, промокшие за день, и, продолжающие впитывать грязную воду луж, противно хлюпали.

Марья металась по дому. За окном давно уже раскинула крылья ночь, а Насти все еще не было. В начале было злорадное ожидание: - "Девчонке давно пора было повзрослеть! В двадцать пять лет пора кормить своих детей, а не нянчиться с выводком невесть где пропавшей Муськи! Угораздило же эту старую дуру-кошку нагулять на старости лет котят, да еще и окотиться целой оравой! Ну оставили бы ей одного для забавы, так нет - живые они видите ли! Они живые! А я? Я не живая? За что мне на старости лет в няньки к этому выводку?" Время шло. Давно уже остыл, приготовленный обед. Давно закончились еже воскресные телепрограммы. Давно уже наступило время, когда Марья, привычно накапав в рюмку двадцать пять капель корвалола, выпивала их, разбавив водой, и гасила свет, отходя ко сну, а Насти всё не было. Сердце сжала давно забытая тревога. Марья вдруг поняла, как хранила и оберегала ее все эти годы осиротевшая в пятнадцать лет девочка. Дочь, которая хранила и защищала остатки тепла в этой, забывшей о счастье, квартире. Марье вспомнились: все принесенные букетики то первых полевых цветов, то пылающих предзимним румянцем осенних листьев; все исходящие паром чашки чая, приносимые каждый вечер в ее комнату; все книги, прочитанные ей на ночь...подоткнутое одеяло, теплые носки. Все эти годы она ни разу не испытала тревоги. Дочка никогда не задерживалась в школе, потом в техникуме, потом на работе. Не разу не задержалась у подруг. Марья тяжело осела на табурет. А есть у дочери подруги? Сейчас есть? Ведь дочь все время дома. Все время рядом, всегда мягкая и заботливая. За все время она только дважды повысила голос, даже не закричала, а просто изменила тон разговора, заставивший мать уступить: не дала забрать себе ботинки сына и не дала убить котят. "А я?", - женщина сжала руками виски, - " Я? Что я дала ей? Отняла последнюю радость? Да я жизнь у нее отняла! Ведь она живет не свою, она живет мою жизнь! Это я должна была заботиться и оберегать последнее, что у меня осталось. Что же это я? Где мне ее теперь искать?"

Дверной звонок взорвался ликующей трелью. Мать кинулась в прихожую, сбив табуретку на ходу, и распахнула дверь. Насквозь промокшая Настя прижимала к груди, замотанную в шарф мокрую кошку и плакала.

– Мама помоги. Она обессилила. Разродиться не может, - и протянула кошку Марье.

– Муська? Ты где ее нашла? - оторопела мать, разворачивая кошку, - куртку на пол брось. Потом постираю. Сейчас, Мусенька, сейчас...

Женщина кинулась в кухню и смахнула локтем все, что стояло на столе. Подхватила полотенце и одной рукой расстелила его. Уложила и осмотрела кошку. Судорога схватки прошла по мокрому и грязному тельцу, но послед с застрявшим котенком не сдвинулся ни на йоту.

– Настя, ты где? Помогай! Подержи ее крепко, я счас! - обхватив краем полотенца, застрявшего котенка, Марья потянула и освободила кошку, - ну, что ты стоишь? Коробку неси, я ее в кладовку убрала. На всякий случай...

Настя метнулась прочь из кухни, забежала в свою комнату и выдернула из шкафа старый свитер. Уложила его на дно коробки, а потом уже сняла и положила в коробку кошку.

– Настюш, ты чего плакала? Ничего с твоей кошкой не будет... я думаю. Оправится. Должна, я думаю... Ты не плачь, доча, не плачь. Ну что ты? Прости меня, а?

Две женщины стояли, обнявшись посреди развороченной кухни и рыдали. Настя всхлипнула и вдруг вывернулась из рук матери, и бросилась к валяющейся на полу куртке.

– Мам, у нее там один живой котенок был. Остальные замерзли.

– Где там-то? Где ты эту гулену нашла?

– У папы с Серегой. На могиле. Они под сиренью лежали.

– А плакала чего? Боялась, что ругать буду? Не буду больше, прости меня... за всё.

– Я ботинки порвала, мам, упала и порвала. Со всем. С мясом. Когда домой бежала. К тебе...

Марья вздрогнула и осела на табуретку. На миг ее лицо замерло и снова превратилось в ставшую привычной маску, ушедшего в себя человека. Руки женщины поднялись и закрыли от Насти лицо.

– Знаешь, доча, это хорошо, что ты бежала ко мне. Это хорошо, что я ждала тебя и не находила себе места. Даже забыла, что можно тебе просто позвонить, - усмехнулась Марья, а ее ладони, прижатые друг к другу, замерли в молельном жесте, закрыв пол лица. И вот они опали, привычно заняв свои места на коленях, - а ботинки? Они свое отслужили. Давно пора тебе новые купить. Сколько можно цепляться за старое? Ведь мы никогда не забудем тех, кто их носил, да? Но папа с Сережкой оставили нас жить - вот и будем жить.

Она улыбнулась и протянула руку дочери:

– Показывай своего. Кошечка или кот? Назовем-то как?

Женщины еще какое-то время, всхлипывая и перебивая друг друга, говорили. Каялись и просили прощения за всё, что было и не было. Пили чай, оглядываясь на кормившую котенка Муську и снова говорили, торопясь выпустить из себя, спрятанную по углам души боль и всё же разошлись по кроватям, продолжая еще какое-то время переговариваться.

Ботинок у порога Настена утром не нашла. Марья сказала ей, что выкинула вместе с мусором. Жизнь не торопясь крутнула свое колесо и постепенно радость обретения друг друга сошла на нет. Все чаще Настя заставала мать в привычной позе. Сидя у стола со сложенными на коленях руками, с застывшем в прошлом лицом. Через полгода ее не стало. Собирая мать в последний путь, Настасья развязала, загодя приготовленный той, похоронный узел. Тщательно вымытые и отремонтированные ботинки лежали сверху...

Ловушка для одиноких сердец

Удивлен?.. Я зашла попрощаться.

Знаешь, я сейчас вижу, как ты сейчас придвигаешь пепельницу и стряхиваешь пепел со своей сигареты, как всегда - левой рукой...

Что? Снова не донес, и аккуратный цилиндрик пепла упал на "клаву"? Не тронь. Пусть пока полежит. Ты же не пишешь – ты читаешь. Вот и читай.

Что там у тебя сегодня, кофе? Чай? Или пиво? Хмыкаешь... Я вижу. Я все ещё вижу, как ты это делаешь. Я думаю, ты тоже. Чего-чего, а воображения нам с тобой не занимать.

Знаешь, я сегодня весь день думала о том, ЧТО увидела на твоей странице, когда, поддавшись любопытству, впервые решила приподнять покров неизвестности…Даже не неизвестности. В виртуальном мире, первый вход на чью-то личную страницу - это как первый приход к новому другу. Домой. Твоя же страница мне напомнила "Однокомнатную ловушку для одиноких сердец". Даже не ловушку. Капкан. Или тщательно сплетенную паутину. Да и "мухи" все на месте: 132 "подруги". Ни одного мужчины в друзьях. Музыка на все вкусы. Видео. Альбом "Мои кошки", "Поздравлялки"…

Что ли это «голубой»? Я пожала плечами тогда: "Какая разница - ведь замуж мне за него не ходить".

Смешно…

Ты все еще помнишь, как мы познакомились? Как схлестнулись в словесном поединке Странник и Рыжая Бестия? Как звенел от напряжения эфир, когда мы словами выбивали чечетку? Как взлетел на верхнюю строку рейтингов твой блог? Как, словно "пчелы на мед", слетались со всех городов и весей виртуальные призраки людей с одной лишь целью - не пропустить того, что летело с наших компьютеров в мир после нажатия "Enter".

Как давно это было. Три, четыре... нет - пять лет назад! Для интернета это вечность.

А зачем ты позвал меня в "друзья"? Дикий эрзац настоящих отношений - виртуальный ярлык "ДРУГ".

Друг... Друг - это тот, к которому можно прийти ночью в мокрых от слез ботинках. И с которым можно молчать, просто глядя в окно, зная, что ваши мысли все равно текут в унисон. А когда они все же складываются в слова, то уже не нуждаются в пояснениях. С другом можно брести наугад и орать во всю глотку "Я пью до дна…" Да и пить можно все, от чая "Белые ночи", до самогона бабы Гани.

Разве это все возможно в вирте?

Эрзац...

Я посмеялась и сказала, что дружба, если она есть, в ярлыках не нуждается и нам ничего не мешает оставаться собой и общаться, когда есть время и желание. И мы продолжали...

Я смеюсь, вспоминая, как мы спорили на без разницы какие темы и старательно выдавливали из своих диалогов случайных собеседников. Кстати, уже тогда я заметила, как ты, так же вежливо тесня плечом, оттирал мужчин из всех диалогов с собеседницами.

Странный был сайт.

Странный блог. Краткая тема - и длинная цепочка рассуждений. Река слов, чувств, эмоций, бурных реакций и фырканий залетных интернет-фурий.

Наши беседы обрастали ветвящимися беседами с другими женщинами. Эти женщины стали частыми гостьями на моей странице. Мне присылали гневные письма с требованиями перестать умничать. Оставить тебя другим. Не мучить тебя...

Я тебя мучила? Ведь нет? Нам просто было весело говорить то, что думается, правда? Было весело ...весело - было.

Да - сплыло. Когда?

Когда ты стал мне писать в личку. И наши беседы превратились в хождение по колючей проволоке.

Когда мы перешли на имена, отбросив маски.

Когда ожидание мигающего зеленого фонаря стало навязчивой идеей.

Когда моя подруга, не имеющая понятия, что я брожу по тому сайту под маской, прислала мне ссылку на наши очередные дебаты с припиской: "Прочти! Там один кадр в любви объясняется красиво. Это может пригодиться тебе для книги…"

Но ты же не объяснялся в любви? Ведь нет? Мы просто говорили о любви, да? Мы писали книгу, каждый свою. Я - ту, что еще зреет во мне. Ты - ту, что я сейчас держу в руках. Жаль, что я догадалась об этом так поздно. Теперь твоя героиня говорит моими словами. Знаешь, у тебя почти идеальная наблюдательность. Она и ходит, как я. И смеется, как я. Она только не умеет думать, как я... и лицо у нее чужое.

А я думаю о причинах, заставивших тебя надеть маску.

Ты создавал ситуации, требующие моей реакции. Ты заставил меня смотреть и смотреть в зеркало, читая в нем: то недоумение, то восторг, то надежду. Ты провел меня дорогой своей героини, списывая её монологи с натуры.

У огромного зеркала я становлюсь в третью позицию и поднимаюсь на пальцы. Потом отвожу руки в стороны, выпрямив до хруста позвоночник, и поворачиваюсь корпусом к нему. Там - Я. В книге – лишь стёртый портрет меня. Ты ошибся. Они не стали единым - чужое лицо и мои слова...

Я закрываю твою книгу. В ней фальшивые отражения несуществующей любви. Мне жаль тебя. Ты мог получить меня и весь мир в придачу.

Выбрал – одноразовое чтиво, которое забудут сразу по прочтении.

Выдохни. Пусть пепел от сигареты превратится в пыль и исчезнет.

Пепел несуществующей любви.

Кстати, хорошее название для нового романа.

Прощай..

С Рождеством!

Я сижу в позе лотоса у его ног, на его широкой кровати. А он спит. Разметался во сне, раскинув руки. На лбу дрожит капелька пота. Хмурится. А я улыбаюсь -люблю смотреть на него спящего. Он мой. Он - вернулся.

Я сижу, закрыв глаза и уйдя в его сон. На его лице предчувствие и ожидание, потому, что в его сне мои губы сейчас касаются его стопы, и медленно скользят, уже не касаясь кожи вдоль его ноги, тревожа волоски дыханием, заставляя подниматься и замирать будто по команде «Смирно». Моя правая рука движется вверх по ноге, едва касаясь его волос. Я люблю это ощущение едва уловимого касания. Дыхание его сбивается и становится почти неуловимым. Улыбаюсь. И склоняюсь над его животом и мои волосы накрывают его тело шелковой гривой. Он напрягся и замер в ожидании и я, касаюсь губами его живота, прожигая языком дорожку к соску. Сейчас я его укушу и его желание начнет пульсировать под моей рукой, прорываясь в явь сквозь барьеры сна.

– Медитируешь?- он просыпается всегда резко, без потягиваний и позевываний.

– Сплю вместе с тобой.

– Да уж, с твоими снами поспишь, - он резко садится и обхватив меня за талию отрывает от кровати, заваливая на себя. Я барахтаюсь в воздухе, "развязывая" ноги... и хохочу. Мой хохот прерывается его поцелуем. Он впивается в меня, губам больно и жарко. Ему не надо слов, чтобы сказать, как он мне рад. И мне они не нужны чтоб услышать его. От его нетерпения пуговицы на моей рубашке расстегиваются сами, и я вываливаюсь из путающейся тряпки. Я тоже спешу. Спешу ощутить тепло его тела своей кожей.

«Ах!»,- стонет моя душа, когда он открывается от моих губ.

«Еще!». Я тянусь к нему, а он переворачивает меня на живот и проводит языком вдоль позвоночника.

«Да!»

«Больше не могу! Сейчас!»

Он знает.

Потом, потом придет время медленных ласк. Сейчас они не нужны.

– Как скажешь, любимая.

«Любимая. Я знаю, но иногда это приятно слышать» - последняя мысль, покидает вместе с сознанием тело. Сейчас его время.

Открываю глаза. Пахнет потом, жасмином и сексом. На подоконнике с прощальным треском догорает свеча. В окно светит яркая звезда.

– С Рождеством, - шепчут его губы мне в ухо.

Все мальчишки играют в мячики

- Ведь не хотела сегодня к врачу ехать. Такой день испортили!» - я замерла на мгновение на крыльце, поправляя шарф. Спускаюсь по ступенькам, и иду вдоль кленовой аллеи, из которой вдруг ушла сказка, превратив красно-желтое чудо в вылинявший задник погорелого театра. Взгляд блуждает по двухмерной картинке и вдруг натыкается на деревянную, окрашенную в темно-зеленый цвет, скамейку.

«Надо же, как в детстве. Только в детстве они были новенькие. И краска на них блестела, а не отваливалась кусками». Я сажусь и привычным жестом запускаю руку в сумку. Не глядя, на ощупь нахожу пачку сигарет с зажигалкой. И ловлю себя на мысли, что осознанное желание только одно - курить.

«Что там доктор сказала? При хорошем раскладе три недели. Значит месяц", затягиваюсь и откидываюсь на шершавую спинку скамьи, - "Куда бы съездить на это время? В Париже я была прошлый раз. Пашка замучился фотографии лепить в фотошопе. Гамбург… Да, Гамбург подойдет. Все знают, как я люблю море, в котором не надо купаться. Если что - можно будет электронкой сбросить заявление еще на недельку»

- Тётенька, мячик подкиньте! - вырывает меня из размышлений мальчишеский звонкий крик. Я встаю и легко пинаю мячик с сторону мальчишки, провожая его взглядом.

«Мальчишки все играют в мячики… Они всю жизнь в них играют, только называют иначе. Как же я теперь без своих "мячиков"? Что же я теперь Лешке скажу? Что куплю себе протез, и мы будем заниматься любовью в белье и... в протезе? Нет. Не смогу».

Запускаю руку в сумку и вынимаю мобильник. Какое-то время смотрю на него, пока собираюсь с духом. Набираю номер и слышу радость:

- Привет, Солнце! У тебя пауза? Решила услышать мой голос?

- Нет. Решила объясниться. Алекс, мы больше не будем встречаться. Я встретила другого мужчину и уезжаю с ним в Европу, на месяц. Прости… меня.

Молчу. Я больше не знаю, что сказать, но и разъединить связь не могу. Закрываю глаза и впитываю его молчание, запоминая… Слушаю звуки его дома. Щебет канареек, которых он завел, зная, что именно мне нравится просыпаться под их разговоры. Слушаю, как он, придерживая ухом трубку, достает сигарету из пачки. Слушаю, как он щелкает зажигалкой раз за разом. Слушаю, как ему никак не удается прикурить. Слушаю, как он давит в себе вздох и как, наконец, прикурив, уже спокойным голосом говорит:

-Ты большая девочка. И видимо знаешь, что делаешь. Прощай.

В трубке наступает тишина. Я жмурюсь, пытаясь не дать родится слезам и беззвучно бормочу «когда-нибудь, когда-нибудь забыть меня ты не забудь… забудь.» Давлюсь уже несбыточными планами и мечтами… Встаю, рефлекторно одергивая плащ и иду к машине.

«Ну, что же - пора. Нужно собрать вещи и объясниться с семьей».

Через полчаса я уже у своего дома, достаю косметичку и проверяю макияж.

«Пора. Улыбайся, пожалуйста…»- говорю себе и иду к подъезду.

Еще в лифте слышу громкую музыку и смех, доносящиеся из моей квартиры. Потихоньку открываю дверь, вхожу в прихожую.

В гостиной Мишка кружил на руках Машу, и они хохочут от восторга. На лицах обоих свежим ветром гуляет радость. Мир вдруг обретает цвет и объем, я делаю шаг вперед и улыбаюсь:

- Привет! Что случилось, дорогие?

- Мам, ты будешь бабушкой! Мы только что от врача - пять недель. Ура! – вопят в два голоса дочь с зятем, - ЭТО-ТА-КОЕ-СЧАС-ТЬЕ!

- Да, это счастье, - я приваливаюсь к косяку и слезы, проливаются сквозь улыбку.,- Я так за вас рада! Боже, спасибо! Только..,- я спотыкаюсь на слове и виновато улыбаюсь.

- Только я уеду на месяцок. Не обидитесь? В Гамбург… Я так давно мечтала. А сегодня купила билет.

- Конечно, ма! Отдыхай! – продолжаюсь смеяться дети, не обращая, в общем-то, на меня никакого внимания. Я убираю в шкаф плащ и иду к себе. Притворяю дверь и начинаю собирать вещи. На месяц. Я обещала лечь сегодня. Завтра с утра операция…

«Ну и что? Подумаешь - грудь!.. Мне ей внуков не кормить! С ума сойти! Я – бабушка»,- усмехаюсь я, ловя себя на необходимости разделить радость с Алексом. И вдруг понимаю, что я час назад предала себя. Его. Нас. Не защитила от боли. Не позволила разделить свою. Усомнилась. Не дала шанса… предала.

Я снова жмурюсь, запрокинув голову назад и слушаю гудки. Они обрываются тишину и я шепчу в неё:

- Я солгала тебе. Нет никого. Есть опухоль. Завтра операция. И…

- И?

- И еще я буду бабушкой. И если ты позволишь, то ты – дедом.

- Чудовище моё…, - я открываю глаза и слушаю, как он улыбается.

Простите

Ложка долбила и долбила по чашке. Дзинь, дзинь... дзинь. "Звонит, как колокол. Тот, который - по мне…" – хмыкнула я, останавливая «чертово колесо» мыслей. Слишком уж их много.

Ложка отлетела, и обижено звякнула о стол. "Синяк будет", - подумала я о ложке, и швырнула ее в раковину. Она ударилась о стенку мойки, о кастрюлю, и снова дзинькнула. "Два синяка", - констатировала я и, на ходу допивая кофе, встала. Пора. Те времена, когда на вопрос "А не пойти ли мне на работу?", я отвечала - "А не пойти!", давно миновали. Теперь ответ был однозначным – пойти .

В прихожей я в немом оцепенении уставилась на груду обуви. И который раз клятвенно пообещала обувке, что обязательно ее разберу-перемою в ближайший выходной. "Ничего, поваляйтесь все вместе до субботы, а то, когда рассую по коробочкам, нагруститесь еще в одиночестве". В конце концов, наглядевшись на жуткую мешанину из босоножек, кроссовок и туфель, всё-таки выудила одну пару, мужественно одела свои ноги и, подхватив сумку, открыла дверь.

В подъезде пахло кошками, вернее, котом. Он один у нас такой замечательный. Даже больше скажу - меткий. Метит, стервец, исключительно под мою дверь - с тех пор, как я необдуманно назвала его "блохастым" и сказала Матильде, что он ей не пара.

"Ф-ф-ф! Бедный коврик! И тебя почищу... в субботу!" - дала я очередное клятвенное обещание, и пошлепала по ступенькам. Правда, к концу третьего пролета оглянулась и виновато пробурчала: "Нет, лучше выкину - и новый куплю". Домофон равнодушно пискнул мне "Пока", и я шмякнула его за это дверью. А не надо мне равнодушия! Вот не надо, и все! И шагнула за порог.

- Вау! - вырвалось непроизвольно, хотя сама терпеть не могу это платиново-улыбочное «вау!». Бабулька на лавочке у подъезда подмигнула мне, и… улыбнулась. В ответ я ей полыхнула залихватской улыбищей и, пропев "С добрым утречком!", наконец-то вдохнула полной грудью.

…Эй, эй! Не полная она у меня! А вполне упитанно-упругая, ну, по крайней мере, вчера еще была. Да и сейчас вроде бы все еще есть!.. Ой! Нет же - "Вау"! Это таки было "Вау!": барбарис у скамейки за ночь стал винно-красным! Правда, несколько листков-отщепенцев пошли в отказ и стали оранжево-апельсиновыми. "Хм, оранжевая революция, ребята?" - спросила я их, и, пританцовывая, пошла к остановке, по дороге разглядывая себя в витринах магазина. А - ничего так! Вполне созрела для неравнодушия. Пора. Пора-пора-пора. Пора дарить улыбки и улыбаться в ответ! Ходить на свидания и флиртовать! Благо раны, нанесенные в «неравных боях за любовь с большой буквы» за лето благополучно зарубцевались.

Осень! Самый романтический антураж! Не то, что сырая весна! И что в ней все находят? Откуда такая щенячья ностальгия по зеленой травке? Липким почкам тополя, сыплющимся тебе на голову и прилипающим к волосам не хуже жвачки! Вам попадала жвачка в волосы? То-то - вы меня понимаете!

А осень? С ее шепчущим на ушко ветерком, несущим тебе, то листок, хвастающийся своей красотой, то паутинку, напоминающую, что будет еще и на нашей улице праздник. Пусть недолго! Пусть! Конечно, венецианский карнавал листопада закончится и деревья, сорвав маски, обнажатся. И вчерашние фавориты будут жаться к нашим домам, как щенки-потеряшки к ногам... Ах! Не надо о грустном! Карнавал только начинается!

В глубине бульварной аллеи на скамейке сидела старушка. Нет, не просто старушка! Она так «держала спину», что я бы сказала... королева? На ее коленях лежали, собранные в букет кленовые листья, а поверх них покоились руки в черных кружевных перчатках. Профиль в обрамлении совершенно седых волос, аккуратно убранных под шляпку - все, что мне удалось увидеть. Мне вдруг нестерпимо захотелось такой же букет, и я непроизвольно, до хруста выпрямила спину. И стала подхватывать на ходу опавшие листья. Мы были уже достаточно близко, когда я перешла на другую сторону аллеи, чтобы, как бы невзначай, разглядеть ее лицо. Оно было красиво, но красота эта не была ни отголоском буйного цветения молодости, ни результатом постоянной войны со временем, нет. Оно было памятником жизни, будто каждый прожитый год, как скульптор тщательно лепил это лицо, ничего не приукрашивая и именно этой честностью добиваясь совершенства.

Но меня ошеломило не это. Я была просто сражена выражением, с которым женщина смотрела на пируэты падающих листьев. Нет, лицо не было созерцательно-мечтательным. Оно было... оно было сосредоточенно-торжественным, будто она принимала парад. Я притормозила, невольно залюбовавшись этой гармонией: природы, устроившей себе прощальный бал, и дамы, сидевшей на простой деревянной скамье с величием первой леди. И решила схитрить - обойти скамейку, сойдя с дорожки, уверенная, что мое появление перед дамой нарушит целостность этой картины. Через пару десятков шагов я вернулась на аллею и остановилась, снимая наколотые на острые шпильки каблуков листья. Не удержалась и оглянулась назад - дама с неспешной грацией шла по усыпанной гравием дорожке в противоположную от меня сторону. Я восторженно охнула: "Мне бы в ее возрасте так!" - и сделала пару шагов, подражая ее походке…

Ах! Но мне же надо на работу! И тут, мысленно уже придумывая оправдания своему опозданию, я заспешила назад. На скамье, прижатый букетом, лежал конверт. Я взяла его в руки и подняла голову. Мне некому было его отдавать: аллея была пуста – незнакомка попросту ушла с бульвара…

Конверт оказался незапечатанным. Я вынула листок...

Я к тебе подкрадусь неслышно,

Я в тебе растворюсь бесследно...

Как такое слияние вышло -

Ты сама не поймешь, наверно...

Буду видеть твоими глазами,

Как по небу плывут светила,

Буду плакать твоими слезами,

Если ты о былом загрустила...

Буду складывать губы в улыбке,

Буду звонко тобою смеяться,

Буду в двери звонить по ошибке -

И нелепо, смешно извиняться...

Ты сама не поймешь, наверно,

Как такое слияние вышло -

Я в тебе растворюсь бесследно,

Я к тебе подкрадусь неслышно...

- ты помнишь, как мы целовались здесь, под кленами? Ты смеялся, держал меня за руку и читал эти стихи... Я обещала тебе, что не буду, торопить время и приближать нашу встречу. Но наше время пришло. Ты дождался меня. Смерть… Она больше не может разлучить нас. Скоро ей придется нас соединить. Встречай"..

Жаркой волной накатил стыд. Весь мой мир съежился до размера замочной скважины, в которую я только что подсмотрела. Я наклонилась и вернула письмо и осенний букет на место. Ветер, будто только и ждавший этого, подхватил конверт и унес его в окружении эскорта из листьев вглубь аллеи, пряча от посторонних глаз.

- Простите...

--------------------------------------------------------------------------------------

В новелле использованы стихи Вадима Друзя.

Точка

Губы твои слились В тонкий-претонкий штрих, Ногти в ладонь впились - Шум за окном притих... Как пистолетный затвор, То - шпингалет в тиши: Понял - пойдет разговор О глубине души... ( Вадим Друзь)

Утро было медлительным и тихим. Таким словно оно не выспалось и теперь еще только потягивалось, собираясь на работу, а стрелки будильника кричали: «День! Уже день! Что ты возишься?» А это утро улыбалось и всё равно никуда не торопилось, не спеша потягивая какао из большой белой чашки, провожая ленивым взглядом кружащуюся стрекозу и любуясь солнечным лучом, утонувшем в капле росы. А еще утро слушало, как Аня сеяла муку, тихо напевая легкий, как осенняя паутина мотив. Утро наслаждалось собой…

А Аня месила тесто. Субботнее утро - самое время для пирогов. Девушка тихонечко подпевала под аккомпанемент, слышной только ей музыки, и улыбалась. Ее руки то сминали в валик тесто, то растягивали его и снова мяли. Девушка похлопала по тесту, отдавая ему остатки муки с рук и оторвала о стола взгляд. На пороге кухне, привалившись к дверной коробке стоял Витька. - Привет! – его губы растянулись в улыбке и он подмигнул. - Привет. Какими судьбами? – поздоровалась девушка, выдергивая провод наушника из ушей,и продолжила вымешивать тесто. - Ты не звонишь. - Да? И давно ты это заметил?- улыбнулась Аня, не поднимая на гостя глаз. - Ты не звонишь уже три недели, - провозгласил он, словно оглашая приговор. - Срок!- она подняла ком теста на уровень груди и с силой шмякнула им по столу. - А перед этим ты не звонила месяц. - И что? А перед этим ты не звонил два... или три? Я как-то сбилась, - пожала она плечами, продолжая поднимать и снова бросать тесто об стол. - Ты не могла бы перестать стучать тестом по столу? - Не могла бы. Тесто требует любви и внимания, если к нему плохо, то и тесто плохое, - тем не менее Анна отложила тесто в миску и накрыла его полотенцем. Прошла к раковине и ополоснула от муки руки, взяла три больших яблока и села на табурет у окна - так , что же тебя привело в этот утренний час? - Хотел тебя увидеть, - снова улыбнулся Виктор. - Бывает. И как увиденное? – тонкая кожура яблока спиралью повисла над миской. Аня не торопясь очистила яблоки и стала их резать. Тишину нарушали только мягкие шлепки кусочков яблок о дно кастрюли. - Что с тобой? Это же - я!- мужчина оторвался от проема двери, прошел в кухню. Остановился и какое-то время стоял, оперев руки об столешницу и глядя на режущую яблоки девушку. Подвинул к себе стул и сел. - Я вижу. Ты. Ты пришел. В субботу утром. Ко мне, - медленно, очень спокойно, в такт падающим кусочкам, проговорила она. Подняла глаза и усмехнулась, - и что? Я должна быть в счастье? Так?

Она встала, подошла к плите и поставила на нее кастрюлю. Вернулась к столу и снова достала из-под полотенца тесто и резко шмякнула им об стол.

- Ничего не понимаю. Ань, посмотри на меня, - в голосе действительно звучала смесь удивления, непонимания и раздражения, - И брось ты свое тесто!

Анна подняла будущий пирог повыше и, глядя Виктору в глаза, бросила на стол. Белое мучное облако взвилось над столом и медленно стало оседать на все вокруг. - Ты , что-то хотел сказать? Говори! Я тебя слушаю. - Я не могу без тебя. - Я не могла без тебя. - А сейчас можешь? - Научилась. - Когда? Я что-то пропустил? Кто он? - Он?- Анна засмеялась. Смех вырвавшийся каким -то надрывным всхлипом, постепенно перерос в истерический хохот. Виктор смотрел в ее хохочущее лицо и не узнавал. - Он?- повторила вопрос она и посмотрела ему в глаза. Переложила тесто в миску и, накрыв полотенцем, отодвинула ближе к батарее. - Ты действительно думаешь…он? Что ты что-то пропустил? – она широко улыбнулась и уже спокойно продолжила, - Ты пропустил меня. - Ань, мы же вместе десять лет. Как это я тебя пропустил?- Виктор встал, делая попытку обойти стол, но пол, усыпанный мукой, стал непреодолимой преградой. - Десять лет… в течение которых ты трижды женился. Нет? – усмехнулась девушка. - Ань, ну тебя же все устраивало. Всегда. Ты же никогда даже не просила, чтоб я развелся. - Я и сейчас не прошу. Сейчас я прошу тебя уйти. Навсегда. Потому, что я могу без тебя жить. Виктор шагнул к Ане, но ее рука, перепачканная мукой, уперлась ему в грудь. - Нет. Точка.

Двое стояли замерев, не мигая, глядя друг на друга. Не двигаясь. Не нарушая тишины. Всё дальше уходя друг от друга.

- Хорошо. Если ты так хочешь-точка. Я пошел? – Виктор взял Анину руку в свои и повернув ладонью вверх, склонился над ней и поцеловал, отпуская.

- Иди. - И кофе не напоишь? – снова поймав ее взгляд, прищурил Витька левый глаз. - Нет. Кофе будешь дома пить. С очередной женой, - девушка взмахнула рукой «пока-пока». И пошла в сторону прихожей, провожая утреннего гостя. - А пирог? - И пирог будешь есть там, - кивнула, вторя словам Аня. - У нее маникюр и она пирогов не печет. - Соболезную. Купишь по дороге. - Ань… - До свиданья, дорогой товарищ. Вернее, прощайте. Наша встреча и так затянулась. - Черт! Ничего не понимаю. Десять лет и псу под яйца! - А вот тут , я с тобой совершенно согласна. Десять лет кобелю под яйца! Виктор остановился и ударил кулаком по стене. Развернулся и двинул на выход. - Пожалеешь! Назад попросишься! - оглянулся он в дверях. - Это вряд ли. Ключ верни! - протянула руку.

Дверной замок наконец-то щелкнул, и Аня вернулась в кухню, повернулась к миске с тестом. Сняла полотенце и потыкала пальцем во вспухшую массу…и заплакала. Она уже не помнила, когда она плакала последний раз. Нет. Помнила. Тогда, когда он женился на своей третьей жене и первой на памяти Ани. Она стояла, спрятавшись за деревом и наблюдала весь этот фарс…Фарс. Для нее фарс. Для той, которую он нес на руках в ЗАГС это была - сказка. Ночь накануне он провел у нее. Даже поспал пару часов. А под утро она проснулась от шума льющейся воды и пошла на звук. - Ты чего так рано? Тебе куда-то надо ехать? - Да , солнышко. Надо ехать. Жениться. Ты не переживай. Я тебя люблю. А это просто бизнес. Деньги к деньгам.

Она так и стояла в коридоре, пока Витька одевался и уходил. Стояла голая, с наброшенной на плечи шалью. Он подошел и щелкнул ее по носу. - Я скоро вернусь. Свожу ее в Европу и вернусь. Ты жди. Она не поверила. Стояла и думала, успокаивая себя: «Это шутка такая. Он пошутил». А потом оделась и пошла к Дворцу бракосочетаний, села на скамейку в сквере напротив и стала ждать. И дождалась. Вот тогда она и заплакала. А потом уже нет. Никогда на следующий день пошла к врачу. Никогда пошла в больницу. Никогда сделала аборт. Она не плакала, когда он вернулся через две недели. Не плакала, когда он развелся и спустя полгода женился опять. Теперь она знала, что он не шутит. Но жить без него она тоже не могла.

Аня встала и пошла в раковине. Сунула лицо под струю холодной воды и постояла так какое-то время. Потом взяв полотенце в руки и на ходу утираясь, подошла к окну. Витькина машина все еще стояла у подъезда. Аня сделала шаг назад, отходя от стекла и прошептала: -Уезжай. Ну, уезжай же! Ты так ничего не понял. Ее рука опустилась и погладила округлившийся живот. - Ничего. Мы же уже большие. Ты скоро родишься и у нас будет все хорошо. Правда, сын? Я назову тебя Виктор. Победитель!

Пятьдесят опавших листьев

Она приезжала сюда гулять каждую осень. Когда-то давно с родителями. Потом с подругами. С любимым. Ещё с одним претендентом на её сердце. Одна. С детьми. А теперь вот с псом – ленивым толстым бассетом по имени Слай.

И шла всегда одним и тем же маршрутом, загребая носами туфель опавшие листья и вдыхая терпкий запах предчувствия зимы и близкого тлена. Приезжала в это место за самым красивым листом ушедшего лета и забирала его домой. Он должен был стать оберегом, хранящим её ещё год, спасающим от белого безмолвия зимы и вселяющим веру в то, что весна неизбежна.

Возвращаясь домой, она вынимала прошлогодний лист из узкой тонкой вазы, открывала старый фотоальбом и клала в него тревоги и надежды минувшего года вместе с почти выцветшим и хрустящим прошлогодним самым лучшим осенним подарком. А новый лист занимал, теперь уже своё, место в вазе. Каждый год. Вот уже пятьдесят лет подряд…

Первый её лист она подобрала под аккомпанемент громких родительских голосов. Они снова выясняли кто же кого и как не «долюбил», а мелкая девчонка путалась в ногах, как несмышлёныш-щенок, и всё время сбивала своими вопросами накал родительских страстей. И тогда отец присел на корточки и рассказал ей «жуткую тайну» («только тебе и никому больше!!!») о самом красивом осеннем листе, исполняющем самое большое желание раз в году.

Она металась от дерева к дереву, собирала огромные охапки, складывала их на скамейки, перебирала по одному и снова бежала в поисках того самого-самого, втянув в конце концов в это действо родителей. А после, вечером, когда смеющиеся и совершенно счастливые родители укладывали её спать, она, засыпая шептала и шептала, глядя на лист своё желание.

Конечно же чудо случилось… Но только по прошествии стольких лет она уже не верила в чудеса. А последние годы она приезжала сюда бродить не по кленовым и каштановым аллеям. Она бродила по следам своей памяти, привычно ища в ворохах опавших листьев самый-самый красивый лист. И только старый пес делил с ней этот путь…

Они добрели до «экватора» - старой скамьи, стоящей ровно на середине их маршрута. Женщина села, сжимая в одной руке осенний букет, и похлопала ладонью по лавке. Пес поворчал для приличия и забрался на сиденье, сложил лобастую голову ей на колени и закрыл глаза. Она откинула голову на подголовник скамьи, любуясь пробивающимися сквозь листву лучами, их игрой в «догоняшки» и кружением редких падающих листьев. Мир замер в утренней неге, в предчувствии грядущего дня. Лишь только старый пес время от времени вздыхал и поглядывая на хозяйку.

Мимо пробежала пара: девушка и парень. Она улыбнулась, провожая их взглядом. Парень вдруг остановился, развернул девушку к себе и поцеловал. И смех счастья наполнил собой тишину…

«Жаль, но ведь я уже никогда не смогу вот так рассмеяться: счастливо, беззаботно, в полной уверенности в том, что любима. Да и веры во мне не осталось. Ни во что. Ни в черта, ни в бога. Ни в людей, ни в себя. У меня есть печальное знание того, что уже никогда не случится. Длинный список того, чему больше не быть… я знаю, что уже не приду сюда за руку с мамой и папой. Никогда не буду искать свой первый тот самый счастливый лист. Я не буду замирать от ожидания первого поцелуя. Мне уже не вспыхнуть от страсти. Не осыпаться пеплом от горя потери. Мне уже не станцевать танго с самым желанным, сгорая в его руках и сжигая его. Мне уже никогда… я не чувствую вкус жизни. Бесконечный марафон невозможностей…

Я – наблюдатель. Я могу только наблюдать за бегом стрелки по циферблату и ждать, когда стрелки остановятся, обнуляя мою жизнь. "

Её пальцы, разжались, и листья опали с колен. Старый пес вздрогнул и открыл глаза…

Не время для забвения

«… ночь была прекрасна красотой зрелой женщины. В ней не было ничего чересчур: россыпь звезд, завуалированных облаками на угольно-черном небе; легкое дуновение ветра, колышущее эту вуаль; луна, доминирующая над всеми и еле уловимая мелодия «Лунной сонаты» Бетховена, как шлейф парфюма любимой женщины, которую невозможно забыть…»

***

Пронзительные ноты невозможности стали отчаянно болезненны, и я вдруг понял, что в наше свидание с ночью и в игры в словоблудие кто-то бестактно ломится, терзая мой телефон. «Прости», - улыбнулся я луне, и она тут же «задернула вуаль на своем сияющем личике».

– Слушаю.

– Яш, а ты будешь писать на конкурс?

– Какой конкурс? - я вздохнул и слегка сполз спиной по спинке деревянной скамьи, понимая, что всё – свидание с ночью закончилось.

– Не рождённый.

– Ты предлагаешь мне участие в не… рожденном конкурсе? Конкурсе, которого нет и не будет?

– Яш, не тупи. Это тема такая. Так будешь или нет?

– Тебе сказать немедленно или дашь пару минут на принятие решения?

– Достал. Зануда!

Имя собеседницы растворилось в потухшем экране и тишине прерванного звонка. Я встал, с сожалением поискал обиженную луну, и пошёл, непроизвольно ускоряя свой шаг, потому что хотелось успеть попасть в тот момент, когда Инга смахнет обиду со своей души, как нелепую случайность и позвонит мне снова. Было что-то в этой девочке, вызывающее желание нанизывать слова с изящной куртуазностью…

Я шёл и непроизвольно ворочал брошенный ею камень дурацкого слова. «Не рождённый… закон, парадокс, казус. Не родившийся, не случившийся, невозможный. Умерший. Задохнувшийся…задохнувшийся в сомнениях о необходимости рождения. Сдавшийся. Стоп. Ты, что уже всерьез размышляешь о слове? Стопинг, друг мой. Стопинг. У тебя полный стол не…до…рожденных текстов, куда ещё?»

Я остановился. Достал телефон и выбрал «отключить». Развернулся и не спеша пошел обратно. Сел на ту же скамейку, прислонившись к ней спиной и раскинув руки, запрокинул голову. Луна торопливо приспустила облачную вуаль со своего лика и удовлетворенно засияла.

Я прикрыл глаза, подставляя лицо лунному свету, и растворился в нём. «Ничто» недоверчиво дрогнуло и впустило в себя, стирая все мысли в моей голове и впуская туда образы.

***

«Ткань майки заскользила вверх к подмышкам. Я не шевелился, боясь спугнуть мгновение робкой смелости моей девушки. Её дыхание коснулось моей поясницы, пульсируя нерешительностью: то приближаясь, то удаляясь. Где-то на затылке, спрятавшись под волосами, нетерпение жажды касания пустило слезу одинокой холодной каплей пота, катящейся вниз, навстречу к этому колеблющемуся дыханию, и оно вдруг сменилось решительностью языка. Он устремился вверх, навстречу, и слизнул одинокую каплю. Губы коснулись кожи в месте их встречи, и я вздрогнул. Руки моей девушки разжались и ткань футболки сползла на своё место. Я обернулся. Таня выходила из комнаты».

***

Таня. Её звали Таня. Её будут звать Таня.

Я открыл глаза, вскочил и побежал. Влетел в подъезд и не стал ждать лифта. «Таня. Таня. Таня» - её имя стучало в висках, отсчитывая ступени, которые я перепрыгивал, стремясь быстрей попасть домой.

Дремлющая квартира встретила удивлением... Дверь, распахнутая слишком резко, стукнулась о косяк и захлопнулась. Тапочки. Тапочки? Я перешагнул через них, снимая на ходу пальто и перчатки и отбрасывая их в сторону, не озаботившись тем куда они упали.

«Таня. Таня. Таня». Щелкнул выключателем и шагнул в кабинет. Всё. Время остановилось. Мне не нужно искать её след в кабинете. Здесь нет её следов, но тут есть всё, что однажды я похоронил, запретив себе прикосновения к памяти о ней. Все запреты утратили смысл, и я сделал шаг вперед, протянул руку и вынул с полки сразу три книги, которые никто никогда не читал. Положил на стол, а потом одну за другой потряс над столом. Из первой выпала её фотография. Даже сейчас, спустя столько лет было ясно, что там было утро. Очень счастливое утро. Утро абсолютной веры друг в друга. Абсолютной любви, неомраченной вопросом «А что дальше?». Уроборос. Слияние начала и конца в сияющий тор света, в котором стояла обнаженная Таня, глядя в распахнутое лету окно. Я тогда, в то первое наше утро, проснулся и, открыв глаза, сразу же потянулся к фотоаппарату, лежащем на стуле. Я и сделал всего один снимок. Щелкнул затвор, Таня обернулась, шагнула ко мне и чудо закончилось. Или?.. Или повторилось. Смотря что считать чудом.

Бумага слегка пожелтела. Уголок заломился, ещё немного и отломится совсем. А Таня продолжала сиять. Начало. Конец. Его я помнил тоже. Остальное осыпалось осколками.

«Осыпалось и осыпалось. Ты же не в осколках копаться собрался. Ты же решил раскрыть тему о нерожденном. Вот и раскрывай, бери что нужно и ящичек, Яшенька, на место». – Напомнил я себе, возвращаясь к задуманному. Пролистал на всякий случай первую книгу, потряс следующую. Выпало пару листков. Я их прочел и включил комп.

***

«Я стоял у её двери в общаге и стучал в дверь. Уже без всякого азарта, просто привалившись спиной к двери и стуча задником ботинка. Тук. Тук. Тук… Девчонки из соседних комнат, проходя мимо, сочувственно пожимали плечами и разводили руками. Она точно была у себя. Все видели, как она входила в комнату. Время от времени сквозь картонную дешевую дверь были слышны звуки, отодвигаемого стула или падающего карандаша, скрип панцирной сетки кровати, так что дурных мыслей у меня не было. Была поднимающаяся изнутри злость и дикое упрямство. Не уйду пока не поговорю! И так уже почти сутки караулю.

Из кухни выглянула Наташка, приложила палец к губам и поманила пальцем. Я покачал головой, продолжая стучать в дверь. Она кивнула и вернулась в кухню. Через минуту вышла из бокового коридора и ткнулась губами практически мне в ухо.

– Сделай вид, что ушел. Разозлись. Скажи что-то резкое и уйди. На лестницу. Она не сразу, но обязательно выйдет. В туалет хотя бы. Полдня молотишь в дверь. Надоело.

Я кивнул и рявкнул в закрытую дверь.

– Ну и флаг тебе в руки, девочка. Я всё понял.

Добавил удар сжатым кулаком и пошел в сторону выхода из секции.

– Девочки, простите за доставленные неудобства. – Крикнул на ходу, не оглядываясь.

– Вали уже, пижон. Мы думали и спать придется под барабанный бой. – Полетело мне вслед.

Ушел я не далеко – на лестничную площадку. Из двери Таниной комнаты меня не увидеть, за то мне очень хорошо будет слышно, как она откроется.

Прикурил сигарету и присел на подоконник, прислушиваясь. Не сразу, минут через пятнадцать, замок щелкнул, открываясь и скрипнула дверь. Еще какое-то время ничего не происходило, и я сделал пару шагов вверх по лестнице. Вовремя. Раздались осторожные шаги в холле. Я услышал явственный всхлип и удаляющиеся шаги. Мимо комнаты. Точно в туалет. Я вернулся на площадку, а потом спокойно вошел в секцию и в распахнутую дверь её комнаты. Взял стул и отойдя подальше от двери сел на него верхом. Через пару минут она вошла и закрыла дверь.

– Замечательно. Ты дома. Поговорим?..»

***

«Так – стопинг! Ты что всерьез решил рассказать Танину историю? Вот так вот взять и обнажиться перед невнятной публикой, которой нет дела до твоих «душевных мук и терзаний»? Ты еще достоевщину разведи. Давай, давай расскажи, как стоял напротив девчонки, в которой не осталось жизни и плевался в неё ядом? Как она плакала? Как бормотала что-то про аборт и про то, что не узнает чей это теперь будет ребенок, если он будет и если его оставить? Как она смотрела в твои глаза, когда рассказывала про насилие? Кажется, там была надежда на веру? Ты поверил? Ты же знаешь, что нет. Даже тогда, когда, задрав свой подбородок выше её опущенной головы, попросил отойти от двери и дать тебе «уйти навсегда» … не поверил. Ладно ушам – ты глазам не поверил, когда она разжала пальцы, стягивающие полы её халатика в цветочек, чтобы открыть тебе дверь и в распахнувшемся вороте ты увидел кровоподтеки на её шее и груди… Ты же и сейчас с трудом сдерживаешься от иррационального чувства, что она позволила все это сама, хотя и давно понимаешь, что-её-то никто и не спрашивал… Так ладно. Убирай свой ящик Пандоры и включи телефон. Что за рефлексия детская? Девочка там уже, наверное, извелась». – Я снова сложил останки моей первой любви в книги. Поставил на место. Вернулся в прихожую и повесил пальто на вешалку. Перчатки, бросил в ящик. И усмехнулся: «Ишь, как меня приложило виной. И мыслишки типа «Дурак был. Молодой и горячий. С начала делал, а потом думал». Брось. Хоть себе не ври. Интересно, что с ней стало? Не ври. Не интересно. Страшно. Было. Было страшно признаться даже себе, что ты… кто? Мудак? Трус? Подлец? Не оп-ре-де-лил-ся. Ты всё ещё не определился в выборе слова. Оно ещё не родилось это слово. Слово, дающее тебе однозначную оценку.»

Я отошел к консоли, уставленной бутылками всех цветов и размеров, выбрал одну и включил телефон. Плеснул на дно бокала коньяку и сел в кресло. Надо бы позвонить Инге или хотя бы отправить смс, но она позвонила сама.

– И что ты решил? У тебя хватило времени на принятие решения?

– Да. По обоим пунктам.

– О как! Время пошло. Как обычно в 9.00. обмениваемся своими нетленками.

– Да, дорогая. Как скажешь, дорогая…

Я вдруг понял, что весь разговор не свожу глаз с книжного стеллажа. Встал и снова вынул книги. Достал Танино фото и вставил в рамку, предварительно вытряхнув какой-то тщеславный мусор из неё.

– Не время для забвения, милая…

И мы не можем ничего сделать

– Ты знаешь, а ты мне должен.

Он усмехается и смотрит мне в глаза. Я вздыхаю (ох, эти его штучки!) и не отвожу взгляд.

– С чего бы? – он усмехается, но смеха в его глазах нет.

– С чего бы... с чего бы. Ты, правда, не понимаешь? Аз воздам. Я всегда думала, что это не только «покараю». Кстати, этого ты тоже не сделал.

– Они все умерли. Чего тебе еще нужно?

Я разворачиваюсь и теперь уже сама всматриваюсь в вселенскую любовь его лица.

– Тебе что, показалось, что я хотела их смерти? Да плевать мне на их жизнь и смерть. Было. Всегда.

– Тогда что? Что хотела от меня ты.

– Ты есть любовь. Я всегда хотела одного – любви. Ко мне. Безраздельной. Всеобъемлющей. Нескончаемой. Взаимной.

– Тебя любили...

– Украдкой.

– Ты была смыслом жизни...

– В разлуке.

– Ты любила.

– Любила? Да ты издеваешься. Я люблю. Их нет, а я есть. И любовь к ним есть.

– Даже к тем...

– Тем? Тем особенно. Мне их жалко. Так бездарно сжечь свою душу. И ради чего? Ради моего тела? Хотя нет. Ради желания покорить, получить власть над душой? Слушай! Мне это только сейчас пришло в голову. А зачем? Ведь любовь и так открывает все запертое и добровольно отдает и душу, и тело. Неужели хотелось всё «здесь и сейчас».

Он запускает пятерню в свои волосы и оттягивает их назад. Вздыхает. Останавливается и поворачивает голову. И снова ищет мой взгляд.

– Двое. Этим нужно было только тело. В шесть и в семнадцать твоих лет. Они умерли первыми.

Я сбиваюсь с шага и с дыхания. По привычке затыкаю свой рот ладонью и заставляю себя. Вдох-выдох. Вдох...

– Раскаялись? - наконец, выдыхаю я ртом.

Ускоряю шаг. Пытаюсь бежать и вспоминаю обоих.

«Тихо. Тихо. Сейчас я тебя потрогаю. Ты будешь молчать. А я не скажу маме, что ты снова меряла её платья...»

Вздрагиваю от омерзения и желания выблевать воспоминание, которое я похоронила в себе давно и не хочу его целиком. И никому кроме мамы... Не поверила мне. «Дрянь! Вот же ты дрянь» ...

– Я - дрянь? – Останавливаюсь и поворачиваюсь. Он стоит, раскинув руки.

– Боялся, что ты упадешь. – Он вскидывает ладони и продолжает. – Я бы не тронул. Я знаю, что ты не любишь первых прикосновений. Только вторых. Только после тебя. Когда ты будешь готова. Я знаю.

– Я...

– Нет. Просто сознание твоей мамы не могло уместить в себя реальность. Есть бы она её приняла, то сошла бы с ума.

– Я так и думала, знаешь? Мне было легче думать так. Спрошу?

– Спроси. Только не беги больше впереди меня. Не торопись. Мы же гуляем.

– Гуляем. Покушай. Хорошие слова. Хорошо, что ты придумал их. В них столько любви. Знаешь, люди такие глупые, они думают, что объясниться в любви это сказать - «я тебя люблю». Помнишь есть пьеса такая «Странная миссис Сэвидж». Там есть потрясающая сцена.

– Знаю. Я показывал тебе этот спектакль раз семь. Хотел научить тебя слышать любовь во всем.

– Я научилась?

– Да. И иногда теперь даёшь уроки мне.

Он смеётся радостно и просто, и я ему верю. И протягиваю руку, переплетаю пальцы и смеюсь с ним вместе. Он резко останавливается и снова всматривается в меня.

– Потерпи. Сейчас будет больно, но в этот раз ты не одна. Мы пройдем это вместе и сотрем навсегда. Сейчас.

Я не успеваю вырвать свою ладонь.

«Шёлк чулок впивается в запястья и рвёт кожу. Кручу головой и упираюсь пятками, смещая себя повыше, пытаясь уменьшить натяжение. Облизываю губу. Саднит. Кажется, прикусила. Когда? Всё болит. Интересно, как давно болит. Не помню. А нет... помню.

– Милая, я всё понимаю. Не мы первые. Не мы последние. Со всеми случается «любовь». Да и мы, милая, разве «мы» были? Так погуляли. Кино. Концерты. Танцы. Но нас не случилось. Может исправим? Не хочешь. Ну, тогда по глоточку шампусика и в добрый путь.

Мы смеемся, пьем шампанское...

– Очнулась? Повторим? А то тоже мне придумала. «Прости, мы не можем больше встречаться. Я влюбилась». Милая, мне тоже хотелось бы сказать: «Прости». Вот теперь есть за что. Под левой грудью у тебя будет шрам. Каждый раз, когда чьи-то руки будут её касаться, ты будешь меня вспоминать. Прости, не смог отрезать целиком, - он хохочет, раздвигая мои ноги и прикусывая кожу под коленкой, - у тебя там очаровательная родинка на соске. Стало жалко такой красоты. Да, и ты совершенно не умеешь целоваться. Что твой тебя еще не научил? Как целку сбить, так не промазал, а целоваться учить я должен.

Он бьет меня куда-то в живот. Не пойму куда. Тело уже кажется одним большим синяком.

– Дура! Я же дышать на тебя боялся! А ты ...

Он входит в меня одним резким толчком, не прибавляя к ощущениям ничего нового. Сознание и боль мигают, как лампочка перед тем, как перегореть, и я жду очередной отключки. Вот бы сдохнуть...

Открываю глаза и никак не пойму на что я смотрю. Какой кусок фанеры, покрашенный в серый.

– Танька, ну ты и нажралась. Ты где всю ночь шлялась? Яшку еле выперли из общаги, когда её закрывали. Не встретила?

Я поднимаю глаза и с трудом фокусирую их на Наташкином лице и понимаю, что таки сдохла. Начинаю шарить вокруг себя и нащупываю сумку. Протягиваю подруге ключ и прошу.

– Открой.

Замок щелкает, и я ползу, таща за собой расстёгнутую сумку. Закрываю дверь и только теперь говорю.

– Никому не говори...»

–Пошли? Хватит гулять. Ты не ела давно. Я тебе сейчас что-нибудь приготовлю, и мы будем кушать.

– Мы...

– Мы всё наверстаем...

***

– Господи, да сделайте что-нибудь! Вы не видите? Она умирает.

– Уже. И мы не можем ничего сделать.

Блики солнца на твоей коже ​

«Голова практически всё время болит. Не хватает характера бороться со своим организмом. Видимо пора заканчивать со сказками врачей, и иллюзиями победы и начинать готовиться в путь.

Меня еще терзают обреченностью мгновения отречения, ранят фразы, образы, звуки, ассоциации. Чувство вины и его наличие.

Мне еще трудно обрести мир относительного равновесия, научиться формально оценивать происходящее и перестать заниматься самоанализом. Да и стоит ли?

Может прекращенные ежедневные тренировки, как и оставленные мной однажды репетиции - фаза обретения завершенности асаны под названием «жизнь»? Может», - фраза, написанная карандашом в мамином дневнике, обрывалась незаконченной мыслью и сползшим на нижнюю строчку последним «может».

Дмитрий Львович улыбнулся – утром мама перечтёт, сотрёт ластиком это небрежное «может», поправит вычеркнутые слова и фразы, и перепишет заново или простится с ними навсегда, да и со всем написанным накануне. Сотрёт. Сдует катышки графита и своим аккуратным, ровным почерком впишет что-то иное, заплетая свою мысль в чёткую, идеальную форму. Его мама. Она такая. Всё должно быть доведено до совершенства.

- Серёж? Ты откуда? Почему? Кто сказал, где я? Подожди, я сейчас встану и сделаю чай. Сейчас.

Голос раздался резко и Дмитрий Львович даже сразу не понял кто говорит, потому что голос прозвучал с какой-то юношеской радостной злостью. Мужчина оторвал взгляд от дневника и торопливо его вернул на место. А теперь смотрел, как сухая маленькая ладошка вцепилась в простыню, ища опору. Он резко встал, протягивая свою руку навстречу.

– Нет. Убери. Ты опоздал. Это уже не твой сын и не нужно к нам протягивать руки. – Её губы презрительно скривились на миг, но она тут же вернула себе самообладание и продолжила, чётко расставляя слова. – Он перестал быть твоим. Там на вокзале, пока я тебя ждала. Ты тогда не пришёл. А сейчас зачем?

Она всё-таки встала и выпрямилась, глядя в лицо мужчине. Так и стояла, вскинув подбородок, левой рукой, поддерживая себя под поясницу, а правую, прижимая к низу живота, словно обнимая что-то видимое лишь ей. Дмитрий Львович сделал шаг вперед и тряхнул головой, ничего не понимая.

– Я н...

– Я тебе больше не Яна. Будь добр – Янина Львовна. Присядь. Заварю чай и поговорим. Что-то я озябла. Хочу чаю.

– Лучше я, Янина Львовна, а вы, - Дмитрий выделил голосом это «вы», делая усилие над собой и повторил, закрепляя сказанное, - вы, присядьте. Я принесу чай, и мы поговорим о... вашем сыне.

Мужчина торопливо вышел из комнаты матери, в которую зашёл всего лишь погасить свет.

– Спит? – обернулась на звук шагов женщина, что-то размешивающая в кастрюле.

– Нет. Назвала меня Серёжей каким-то. Сказала, что её сын не его, потому что он не пришёл на какой-то вокзал и ... захотела чаем его напоить. Ничего не понимаю. А ты?

Дмитрий Львович сел на табуретку и с надеждой посмотрел на жену.

– Не бери в голову. У стариков бывает. Может приснилось что-то...

– Оль, ну где старики, а где моя мама. Ей всего... а кстати, сколько ей всего? Лет шестьдесят.

– Ты не знаешь сколько лет матери? Ну ты, Митька, даешь.

Женщина подвинула вторую табуретку, присаживаясь, к столу. Её ладони споро, совершенно автоматически, вытирали друг друга о полотенце, лежащее на коленях, а сама женщина казалось пребывала в полнейшем недоумении.

– Что я даю? Разговоры о женском возрасте ма считает пошлостью и цифры никогда не озвучиваются. Вот ты замужем за мной почти двадцать лет. И Янину Львовну знаешь ещё больше. Сколько лет моей матери? Ну-ка, единственная, любимая, почитаемая невестка ответь! Сколько лет твоей свекрови?

– Понятия не имею, Мить... – женщина, лицо которой утратило уверенность и осуждение, медленно протянула руку и коснулась ладони мужа. – Прости. Реально, не имею понятия.

– Вот. Сделай чай. Я отнесу. Мама что-то говорила про «замёрзла и хочу чаю». А может уже и уснула. Может, правда, что-то приснилось.

– Давай я отнесу. А ты иди руки мой, будем ужинать.

Ольга вошла в комнату, держа в одной руке блюдце с чайной чашкой, а во второй – вазочку с вареньем. Янина любила так – «в присмотр с понюшкой», чтобы ягодка из варенья каталась во рту или пряталась под языком, медленно отдаваясь глоток за глотком чаю.

Янина Львовна ходила по комнате, массируя поясницу и поглаживая живот. «Надо же! Как я в предродовой между схватками», - подумала Оля, ставя чай на стол.

– Мам, я принесла чай, ты хотела.

Янина оглянулась и явно удивилась:

– Оленька? А Серёжа где? Снова сбежал? Груз реальности его снова раздавил? Трус.

– Не видела. А Серёжа это кто? – выпалила мгновенно Ольга.

– Митькин отец. – Янина Львовна вдруг резко остановилась, тут же сцепив руки на груди и встряхнула головой. – Что я несу? Серёжа? Какой Серёжа?..

Она замерла на миг, поводя глазами по стенам и мебели. Её взгляд остановился на черно-белой фотографии, висящей на стене – мужчина улыбался в камеру, держа на руках мальчишку в белой рубашке. Женщина кивнула чему-то внутри себя и повела рукой на фото.

– Ну, вот. Лёвушка. Митин папа. Он ещё хотел и Митю Львом назвать, чтобы он был Львом в кубе. Дед – Лев. Отец - Лев и сын тоже... А, чаю - это правильно, милая. Как ты догадалась, что я чаю хочу?

– Ты же... – Ольга замялась в последний момент, ища замену «сама попросила», нашла и продолжила, – не ужинаешь в это время. А мы собираемся. Вот решила тебе чайку принести. Я пойду? Митя ждёт.

– Спасибо. Иди, конечно, корми...

Ужин уже подходил к концу, когда Ольга не выдержала и сказала, как бы между делом:

– А Серёжа – это Митин отец. А Митя у нас – ты. А на стене папа Лёва и он хотел, чтобы Митю звали Львом, чтобы Митя был Лев в кубе.

Губы Ольги растянулись в улыбке, которая больше была похожа на нарисованную гримасу клоуна, и женщина это почувствовала и провела рукой по лицу, словно сдирая эту улыбочку и цокнула языком, завершая процесс. И только потом опёрла лицо в сжатый кулак и сказала:

– Лучше бы ей это всё приснилось.

И в этот момент из комнаты мамы раздался громкий стон. Супруги, не сговариваясь, побежали к ней. Женщина стояла, держась за спинку кресла и стонала.

– Мама, что?

– Схватки начались. Вызывай скорую, Серёжа.

Дмитрий Львович замер в ошеломлении, а Ольга подтолкнула его и прошептала, делая ударение на имени:

– Да, Серёжа, скорая здесь необходима. Вызывай!

И сделала шаг к свекрови со словами:

– Время засекла? Интервал какой между схватками?

– Нет. Эта первая.

– Хорошо. Значит сейчас попустит и, даст бог, следующая будет часа через полтора – два. Я, когда Катьку рожала, так было.

– Да? А я первый раз. Ничего не знаю.

– Сейчас, сейчас. Отпустит. Можно уже даже в кресло сесть. Не нужно торопить ребёнка. Пока ещё скорая приедет.

Скорую Дмитрий Львович встретил на улице. Торопливо, суетливо и, стесняясь самого себя, объяснил ситуацию, усталому и внимательно слушающему его человеку. Митя повторялся и никак не мог сказать главного, того что он испугался этой ситуации, и того, что не может придумать название, сказать какую-нибудь пошлость вроде «мне кажется мама сошла с ума» и поэтому говорил и говорил, всё время повторяя:

– Может быть ей что-то приснилось? И завтра уже всё будет нормально? Как всегда?

– Может быть. Пойдёмте. Сны во сне и наяву в её возрасте нормальное дело. Сколько ей, кстати? Вы же сын? У меня в графе возраст почему-то написано «затрудняюсь ответить». – Спросил врач неотложки и вошел в подъезд, оглянулся на номера квартир и пошёл, поднимаясь по лестнице.

– А я и затрудняюсь. Вот верьте, не верьте, но я не знаю точной цифры. Ма не любила этот вопрос, и я её не огорчал.

– А документы посмотреть?

– Документы у неё в рабочем кабинете в столе, а у нас не принято вторгаться в личное пространство. А кабинет – это её пространство. Её мир. Она там работает, живёт, спит. Сейчас, когда она болеет мы входим к ней чаще. Но я не могу выдвинуть ящик её стола, достать паспорт и посмотреть её возраст. Это не этично. Всё, что не лежит на поверхности в открытом состоянии – это личное.

– Вы не общаетесь? – Врач остановился на лестничной площадке и достал сигареты. – Не возражаете?

– Нет. И если позволите... угостите и меня. Не захватил.

Мужчины закурили, глядя не друг на друга, а в стену напротив, каждый в свою.

– Вы не общаетесь? – повторился вопрос врач.

Дмитрий Львович встрепенулся и хмыкнул:

– Конечно общаемся. И всё друг о друге знаем. Просто мы общаемся на общей территории: кухня, гостиная, дача. А личные комнаты – это личное. И если мы там, то это очень важно. Разговор тет-а-тет. Решение «секретных проблем» ...– Врач хмыкнул, а Дмитрий тут же пояснил. – «Секретные проблемы» - это что мы будем дарить кому-то из членов семьи. Ей, мне, моей жене, дочерям, родственникам. Сюрприз, понимаете? И это не только про мамину комнату-кабинет. У нас у всех своё пространство. Место для себя.

– У вас большая квартира?

– Да. Мама выкупила квартиру соседей, и мы их объединили: нашу и соседнюю, когда я женился.

– Ясно. Вы не знаете сколько лет вашей матери. Но вы хотя бы предполагаете?

– Долгое время я предполагал, что ей лет тридцать пять... пока мне стало столько.

Врач хмыкнул, достал снова сигареты, молча протянул Дмитрию Львовичу, прикурил и только тогда спросил:

– А сейчас, как вы думаете сколько ей лет?

Митя затянулся, почему-то пристально посмотрел в лицо врача и со слегка вопросительной интонацией сказал:

– Шестьдесят?

– Думаете?

– Предполагаю...

Усталый врач в мятом белом халате пробыл у Янины Львовны с час. Входя в комнату, он оглянулся на Дмитрия Львовича с женой и прикрыл перед ними дверь со словами:

– Роды процесс интимный. Посторонние только мешают. Идите на кухню – кипятите воду.

Митя было сунулся с вопросом про воду и её количестве, но Ольга потянула его за рукав и уже в кухне постучала ему пальцем по лбу:

– Митька, ну Митька! Сядь. Доктор нас отправил пить чай и ждать. Вот и сиди. Пей чай и не накручивай себя. Жди.

– Ну как я могу? Сидеть и пить чай. Как? Я же ничего не понимаю, понимаешь?

– Хорошо. Не можешь пить чай – иди мой посуду. А чай я всё-таки соберу. Врач выйдет, и я с ним попью. И он мне всё расскажет. Я ему и бутербродов сделаю, чтобы точно не отказался. С собой.

И Ольга приступила к исполнению, ловко строгая колбаску и сырок в тонкие пластинки. Потом заварила чай и забрала у мужа полотенце, которым он пытался вытирать посуду.

– Иди. Выпей все же чаю. Тело лучше занимать действием, чтобы не мешало.

– Чему может помешать тело? – хмыкнули в проёме двери и женщина молча поставила на стол еще одну чашку.

– Тело чаще всего мешает. Мешает думать. Мешает всему, постоянно напоминая о своем существовании. То ему есть хочется, то пить, то выпить, то размножаться, то освободиться от выпитого и съеденного. Тело... что с него возьмёшь. Не желаете ли перекусить, доктор, потому что вопросов много вдруг.

– Простите, но нет. Ехать нужно. А вопросы... Ответы вам придется самим искать. Первое. Я вызвал для Янины Львовны психиатра. На всякий случай. Я, уж простите, психиатрию «прокурил». Пребывал в стадии «первая очень сильная любовь к женщине... со страстями». По ней и зачёт сдавал. Поэтому вердикт пусть лучше специалист вынесет. По мне, так «Серёжа» – может быть бредом, юношеской любовью, персонажем сериала или книги. Кем угодно. Он может быть действительно вашим отцом. Человеческая душа потёмки и порой она избавляется от хранимых всю жизнь тайн, не желая уносить их с собой на перерождение, когда тело гибнет. Как молодёжь говорит: «Не хочет портить карму», - потому что душа вечна, а тел бесхозных много. Вы, Дмитрий Львович, поинтересуйтесь всё же периодом жизни вашей матушки накануне вашего рождения. Без осуждения. Простите, - без всякого перехода вдруг сказал врач, - курить хочется. Может проводите меня до лестничной площадки. Курнём, да я пойду. У меня вызов.

Ольга поставила пепельницу и достала из шкафчика пачку сигарет. Митя прикрыл кухонную дверь и открыл форточку.

– Слажено. Уважаю. – Снова хмыкнут врач и прикурил сигарету. – Это всё следствия. Дело не в них. Это просто итог, а причину нужно искать. Завтра приедет специалист и подтвердит или опровергнет психиатрию: деменцию, Альцгеймера, шизофрению. Хотя я в последнюю не верю. У шизоидов всё всегда очень правильно и логично, а Янина шутит на тему. Не похоже. А я вам выпишу направление на МРТ. Физиологию отбрасывать не будем. Чего только не бывает - в юности на физкультуре с брусьев упал и головой ударился, а сейчас резко повернул голову и что-то где-то замкнуло. В общем, не паникуйте раньше времени. Может утром проснётся и не вспомнит Серёжу больше.

– А нам-то что делать? – Голос Мити прозвучал резко, с какой-то визгливой истеричностью. Он сам вдруг устыдился этого и тревожно посмотрел на жену.

– Мить, думаю мы подстроимся. Если ты снова – Серёжа, так будь им. А нет, так нет. И не было ничего.

– Правильно. Этого и держитесь. Бутера мне? – Снова, без всего перехода, поинтересовался врач, Ольга кивнула и пошла его провожать. А Дмитрий Львович встал и пошёл к матери.

Она спала, по-детски подложив ладони под щёку и улыбалась с совершенно незнакомым сыну выражением лица. Митя поправил сползшее одеяло и присел в кресло рядом. Протянул руку и взял уже закрытую тетрадь дневника, пролистывая и ища последнюю страницу, удивляясь множеству пустующих строк. Такого никогда не было. Мама правила ранее написанное, да, но никогда не оставляла освобожденное место пустым. Он как-то спросил её почему, а она улыбнулась, кивнула его вопросу ресницами, одобряя и сказала: «Жизнь не терпит белых пятен, сынок. Только на карте такие могут оставаться, потому что они ещё не изведаны. А жизнь прожита. Со временем можно изменить оценку какому-то событию, но не прожить его нельзя». А теперь в её дневнике появились белые пятна непрожитого.

«Вы, Дмитрий Львович, поинтересуйтесь всё же периодом жизни вашей матушки накануне вашего рождения. Без осуждения», - в мозгу отчетливо прозвучали слова врача. Мужчина встал и отошёл к письменному столу, сел в кресло и решил начать с возраста, поражаясь тому, что действительно не знает сколько маме лет. Аккуратные стопки общих тетрадей лежали на всех полках тумбы, заполняя её целиком. Митя взял одну, вторую, третью и тогда понял, что стопка – десятилетие. Поиски паспорта были тут же забыты. Он нашел нужный год, вынул из стопки и вышел из спальни мамы. На кухне Оля говорила по телефону. Она оглянулась, слушая собеседника и теперь смотрела, не отрывая взгляда от лица мужа. Он присел к столу, налил чаю в две, так и стоящие на столе чашки, и углубился в чтение. В тетради не было записей карандашом и привычного ему редактирования. Всё было написано шариковой ручкой, отражали сиюминутное настроение. Текст то метался по странице, как вихрь, то буквы стройными рядами, совершенно безэмоционально передавали суть событий. Митя знакомился с мамой, постоянно одёргивая себя за вторжение в её личную жизнь, а то вдруг увещевая совесть и подстёгивая себя оправданием – поисками истинного отца. Рука жены вдруг легла поверх раскрытой страницы и потянула тетрадь на себя. Закрыла и придавила ладонью.

– Спасибо, Тосечка. Я перезвоню тебе завтра. Спокойной...

Ольга встала, не выпуская тетрадь из рук, сунула телефон в карман и отошла к окну. Положила дневник на подоконник, прикурила и снова прижала его к себе. И только теперь сказала:

– Да. Твоего отца звали Сергей. По рождению ты - Дмитрий Сергеевич. А отчество тебе дал дед, когда твоего отца не стало в вашей жизни. Никто ничего о нём не знает. Однажды он не пришёл. Мама до сих пор думает, что он просто струсил и не приехал на вокзал, где они должны были встретиться. Собирался её встретить и познакомить с родителями, а потом, в его родном городе, подать заявление в ЗАГС. Ма приехала с цветами для его матери на вокзал и просидела в ожидании сутки. Ей показалась, что она перепутала день... В общем искать, выяснять не стали. Домой она вернулась полуживая и твой дед решил, что ненависть к твоему отцу – хорошая опора, чтобы она не потеряла тебя. Так что не было папы Лёвы. На фото случайный мужчина, которого она попросила подержать тебя на руках и сделала фото «для истории». И имени твоего отца она никогда не произносила с тех пор, как вернулась с вокзала и поговорила с твоим дедом. Так что Тосе было достаточно одного вопроса: «Кем был Серёжа в жизни мамы?», чтобы она заговорила.

Оля обернулась и посмотрела на мужа.

– Ты отнеси, положи на место. Не думаю, что она хочет, чтобы это прочли. И вполне может быть, что утром она снова не будет с ним разговаривать. Иди, Митя, иди. Положи на место. Это не хорошо, ковыряться в чужой жизни.

Тетрадь легла на своё место. Дмитрий Львович поправил ровные стопки, закрыл дверцу тумбочки и сел на пол у кровати матери. Мамина ладонь лежала на краю постели и Митя дотронулся до пальцев. Она ответила, и её иссохшая ладошка забралась в его ладонь, как забирается любимая женщина подмышку к возлюбленному. Мите даже послышался лёгкий вздох удовлетворения, и он вдруг спросил:

– Тебе было трудно?

– Без тебя, Серёжа? Ну, что ты... Трудно было только первые двадцать лет. Потом показалось, что привыкаешь. Знаешь, что меня всегда берегло? Блики солнца на коже... Помнишь, в наше последнее утро, я проснулась от твоих поцелуев на моем лице, руках, груди, животе. Утренний ветерок трепал штору в окне. А твои шальные поцелуи метались по мне, щекотали и холодили кожу в местах касания влажных губ. Я спросила: «Что ты делаешь?» А ты сказал, что целуешь... блики солнца на моей коже. - Она вздохнула и потёрлась щекой о мужскую ладонь. - Я никогда не передвигала нашу кровать. И ты всегда был со мной. Каждое солнечное утро. – Она улыбнулась и отвернулась лицом к стене. – Я посплю, если не возражаешь...

Клубничка

- Слушаю вас, - приложив трубку к уху и продолжая красить губы, томным голосом пропела в телефонную трубку Марьпетровна.

- Барышня… Барышня, Катеньку позовите, - сбивчивый женский голос в телефонной трубке был очень слаб.

- Катеньку? Какую Катеньку? У нас их знаете сколько?.. И ваще, бабуля, ты куда звонишь? - рявкнула секретарша и пару раз чмокнула губами, равномерно распределяя помаду. Надобности в томном придыхании не было: бабулька на противоположном конце линии явно не относилась к «ВИП-клиентам».

- Милочка, а вы не торопитесь мне хамить. С Екатериной Александровной соедините!

- И в трубке булькнул довольный смешок, будто собеседница воочию увидела, как секретарша, раздувшая было щеки на первой фразе, вдруг подавилась желанием поставить «нахалку» на место и растянула губы в дежурной улыбочке, – только побыстрее, пожалуйста, я то ведь и помру ненароком.

- Соединяю, - с привычными интонациями в голосе пропела Марьпетровна, отключилась и, плавно опустив трубку на базу, снова повернулась к зеркалу.

- Слушаю, - Екатерина Александровна, прижав трубку к уху, продолжала разбирать груду бумаг на столе.

- Катенька, ты не можешь сейчас приехать? - прошелестело тихим елейным голоском в телефоне.

- Катенька?.. Бабуль, ты меня так уже лет двадцать не называла. Ты, что? Заболела? - в трубке повисло молчание, и только какая-то возня нарушала его время от времени, - бабуль, ты меня пугаешь… - но ответом стала уже полная тишина. Катерина еще какое-то время прислушивалась, а потом решительно застучала по клавишам набора. Короткие гудки. Еще раз. Снова занято. Девушка, порывшись в сумке, вытащила сотовый и набрала номер деда. «Абонент находится вне зоны действия сети»

- Черт! И что там у них случилось? - Екатерина забросила сотовый обратно и встала. С сожалением оглядела рабочий стол и, щелкнув мышкой, выключила комп. Вскинула сумку на плечо и вышла в приемную:

- Мария Петровна, я, по всей видимости, сегодня уже не вернусь. Если будет что-то срочное, звоните на сотовый.

- С бабушкой что-то? - сочувственно поинтересовалась Марьпетровна.

- Я пока ничего не знаю. До свидания.

Сев в машину, Катерина еще раз попробовала дозвониться деду, но получив прежний ответ, решительно выехала со стоянки. В открытое окно ворвался свежий ветерок, выгоняя из салона застоявшийся горячий воздух.

Остановив машину у забора, она не стала возиться с воротами. Прошмыгнула в калитку и, отталкивая радостно скалящегося Султана, сразу побежала в дом.

- Ба! Ты где? - в доме пахло свежесмолотым кофе и жасмином. - Ба! Дед! Да, где вы?!!

Девушка обежала первый этаж и задумчиво остановилась у лестницы наверх, ведь они туда поднимались редко. Давно уже второй этаж стал «гостевым» - им пользовались дети и внуки, когда приезжали в гости к старикам. Но,на всякий случай решила подняться и туда. Зашла в комнату, издавна считавшуюся только ее, и выглянула в окно. Бабушка в шортах и коротком топе сидела на террасе в деревянном шезлонге. Ее загорелые ноги покоились на сидении стоящего напротив еще одного такого же. И… бабушка курила. Рядом на круглом столике стоял поднос с кофейником и две чашки.

- Ну, бабуля! - Катерина решительно распахнула створку окна и высунулась наружу. Но ее опередили:

- Катька, иди сюда! Нечего метать гром-и-молнии из окна, - бабуля откинула голову на спинку шезлонга и глянула снизу вверх, - кофе стынет.

Девушка хмыкнула, задержала руку на створке окна и решила не закрывать - пусть проветрится. «Что она вытворяет! Рабочий день в разгаре! Ну, я ей сейчас устрою «выволочку, да с потасовочкой»! - и, кинув сумку на кровать, она, уже не спеша спустилась в сад.

- Так! А дед где? - Катерина села и взяла протянутую чашку.

- Уехал за клубничкой, - и бабуля подмигнула внучке.

- В августе? - Катя пригубила кофе и удивленно уставилась на бабушку.

- Хм. Катя, клубничку продают сейчас круглогодично…и даже круглосуточно, - та хихикнула.

- И все-таки, что это было? Тебе нездоровится? Тогда, чего ради ты куришь? - нахмурилась внучка.

- Не-а. Мне хо-ро-шо! Но иначе тебя не дозовешься, а я решила поделиться с тобой хорошим днем.

- Ба, у меня же работа… - жалобно, но не очень убедительно протянула девушка.

- И что? У твоей прабабки в жизни тоже была только работа. Знаешь, она мне однажды сказала: «Тебе хотя бы есть, что вспомнить. А у меня - одна работа». Не превращайся в прабабку. Надоел мне твой тухлый взгляд. Рассказывай, давай! Что там твой рОман?

- Какой-такой роман? Нет никаких романов… и уже давно!

- Вот это и плохо! Девушке твоего возраста и обаяния нужно иметь несколько романов одновременно, и она во всех них должна играть главные роли!

- А дед поддерживает твою философию? - Катя, наконец-то, расслабилась и, улыбнувшись, откинулась на спинку кресла. На работу она сегодня точно уже не попадет, да и не хотелось уже, почему-то.

- Дед... Твой дед был жутким занудой и постоянно меня одергивал, считая, что имеет право мне все время говорить о том, что именно я делаю не так.

- Никогда не замечала за ним таких… - девушка, подбирая слово, как в детстве сморщила нос, - наклонностей.

- А кто тебе сказал, что я говорю о Матвее? Я говорю о твоем деде - отце твоей матери, - бабушка чуть помедлила, а потом скосила глаза, чтобы не проглядеть произведенный эффект.

Катерина сначала открыла глаза, на ее лице появилось недоумение, а потом она резко выпрямившись, повернула голову:

- Во как?!

- Ага. Он был первым моим мужем… - бабуля выдержала паузу и рассмеялась, - и не единственным. Матвей у меня, - она, подсчитывая, демонстративно стала загибать пальцы, - …четвёртый.

- Да ты что?! И когда же ты успела? Что-то я никаких других дедов за свои двадцать шесть лет не помню!

- А зачем? Надеюсь, каждый из них продолжает жить своей жизнью, - она хмыкнула, - я давно не интересовалась. Лет двадцать уже, как бог миловал от свиданий… с прошлым. Туда, Катька, возвращаться не нужно никогда. Надо извлекать уроки и …шагать дальше. Иначе прошлое повиснет на тебе, как стопудовая гиря и утянет туда, где жизни уже нет. Только холодные брызги былых страстей. Ни тепла от них - ни радости. Вот так! А ты? «Нет никаких романов… и уже давно». Как давно, Катьк, а? Я смотрю на тебя и вижу: ты стоишь на месте, а жизнь тебя обтекает. И твой деловой костюм уже оброс водорослями условностей. Сделай же шаг! Не против течения, нет. Ты и так уже стоишь против течения. Иди вперед. Пусть жизнь возьмет свое и понесет тебя…

На террасу влетел радостный Султан и, виляя хвостом, ткнулся в руку хозяйки. Следом за ним из-за угла появился дед, несущий на вытянутых руках огромное блюдо с фруктами.

- Знаешь, радость моя, я подумал, что к моему возвращению ты можешь захотеть еще и фруктов. И не стал, подобно герою О'Генри гоняться за персиком, а прихватил к твоему пробуждению весь ассортимент. Здравствуй, солнышко, - дед поставил блюдо на столик и по очереди поцеловал дам, - Катюня, давай я тебе к кофейку еще и пироженок принесу? И, девочки, может быть, по чашечке - да на речку?

- Ну, что, Катька, рванем?

- А может, не будем делать резких движений? Хорошо же сидим? - девушка, как в детстве, просяще, закатила глаза. – Да, и пироженку! Деда - два!

- Два? - он усмехнулся. - Будет тебе - два! - теперь рассмеялись все.

- Садись уж! Я сама схожу. - Катерина поднялась и отправилась на кухню.

Почему-то вдруг проснулся аппетит. Захотелось и огромного многослойного бутерброда… и конфет, и пресловутых пироженок, да и рыбки красненькой неплохо бы. Недолго думая, она, выудив самый большой поднос, стала уставлять его тарелками. На кухонном столе лежал еще один пакет, и, мимоходом, девушка заглянула и туда. Там лежали штук пять нераспечатанных видеодисков. Катька вынула один и присвистнула:

- Клубничка…

Через пару часов Катерина возвращалась в город. Мысль вернуться на работу в голову так и не пришла. Домой! Только домой!

Домой? Она резко затормозила и съехала на обочину.

Ее дом – двухкомнатная квартира, вдруг явственно встала перед глазами. Будто очнувшись, она вдруг поняла, что живет в сером мире. Все оттенки серого, сливаясь, перетекали из комнаты в комнату. Темно-серые диван, ковер, даже плед, лежащий на любимом кресле… на фоне жемчужно-серых стен. Шторы цвета темного серебра. Постельное белье в мелкую серую полоску.

А ведь еще вчера она все это любила. Ее мир казался изысканно-уютным. Местом, где приятно отдыхать. А теперь? Серо? Просто уныло-серо?

- Так. А гроссмаман права, - сказала Катька, уставившись в зеркала заднего вида.- Спасибо, бабуль, - крикнула она от души и подмигнула своему отражению. Что ж начинаем исправляться и скрашивать эту серость будней? - она рассмеялась, прищурившись глядя в свои глаза в зеркале, - скажем, э… - она хмыкнула, сдерживая смех, – фруктами?..

Машина, довольно порыкивая, завелась и повинуясь движению руки развернулась. Катька еще раз глянула в зеркало, на этот раз критически оценивая свой вид, подмигнула и вдруг пропела: "А не пойтиться нам пройтиться, туды где мельница вертиться?" Она ехала и улыбалась, потому что тот к кому она ехала ждал её всегда... и кажется его время пришло.

В этом мире ничего не меняется

… Хрупкая, уже давно не молодая, женщина неподвижно стояла у окна преподавательского кабинета, то ли рассматривая пейзаж за стеклом, то ли просто задумавшись о чем-то своем. Ее тонкие пальцы, украшенные лишь потускневшим от времени ободком обручального кольца, отщипнули листик фиалки и, опустив его на подоконник, замерли. Она, в белой шелковой блузке и строгой черной юбке, с оттененными обычными чернилами нежно-лиловыми, тщательно уложенными в прическу волосами, и сама напоминала сейчас вот эти, в изобилие стоящие на подоконнике цветы. Иногда, под настроение, она очень любила отщипнуть тоненькую веточку с дрожащими лепестками и, приколов к груди, идти по коридорам консерватории, держа спину прямо и расточая улыбки всем встречным.

Сейчас женщина ждала прихода своего любимого ученика. Она часто ловила себя на мысли, что они похожи: ее Митя и этот мальчик. Очень способный мальчик. Занятия должны были начаться с минуты на минуту. Рука снова потянулась к веточке с цветами, но в последнюю секунду остановилась, будто устыдившись порыва. Женщина оправила на себе блузку с юбкой, и присела на преподавательский стул у рояля.

- Элеонорочка Вениаминовна, здравствуйте! Какой сегодня замечательный день, вы не находите? Воздух просто пропитан весной! Это вам!

Молодой человек стоял на пороге. Весь он, в расстегнутом длинном пальто, в белой распахнутой на груди рубашке, с откинутыми за спину длинными волосами, а главное – радостно улыбающийся, вызывал желание дышать полной грудью и декламировать поэтов серебряного века. А главное - жить.

Жестом фокусника достав из-за спины маленький, упакованный в целлофан букетик мимоз, он стремительно направился к расцветшей в ожидании его приближения преподавательнице, улыбнулся и воскликнул:

- Да – весна! Драгоценнейшая моя Элеонора Вениаминовна, весна будет на днях!

Принимая букет, женщина встала и тихим воркующим смешком рассмеялась:

- Непременно, Лёшенька, непременно – этот процесс необратим. Присаживайтесь, Алексей, я думаю, сначала вы разомнете пальцы, а потом мы поработаем над ноктюрном.

Молодой человек повесил пальто на крюк старинной вешалки и сел за инструмент. Проворные пальцы пробежали по клавиатуре и, после стремительного тремоло, повернули реку звуков вспять. Но достигнув первой октавы, звуки вдруг резко оборвались, а парень, лихо крутнувшись на стуле, повернулся лицом к учителю.

Элеонора Вениаминовна удивленно приподняла свои тонко выщипанные и подведенные карандашом брови:

- Почему вы остановились, Алёша? Продолжайте.

- Элеонора Вениаминовна, у меня к вам просьба! Я понимаю, вы очень заняты, у вас масса дел, но… вы не посмотрите, а? Это мое первое произведение. Мне очень неловко, но я... Что-то там не так, одним словом. А как исправить, право слово, я не пойму... А хотелось бы. Ведь судьбу пианиста подстерегает масса случайностей. Сегодня ты обласкан судьбой, а завтра - нищ. Посмотрите, пожалуйста…

Молодой человек встал и, вынув из внутреннего кармана пальто сложенную вдвое нотную тетрадь, протянул ее преподавателю.

- Алёшенька, конечно, я погляжу. Но зря вы так сокрушаетесь об уделе пианиста. Ведь, Гилельс, например, давал потрясающие концерты практически до смерти – и при этом его руки извлекали из рояля даже не музыку, а самые сокровенные тайны слушателей… У вас, юноша, есть талант. И если вы не прекратите трудиться над его огранкой, то вам со временем будет рукоплескать весь мир, - она, слегка склонив голову к левому плечу, ободряюще улыбнулась и постучала средним пальцем по крышке рояля, - А поэтому вы немедленно вернетесь за инструмент, и мы продолжим занятия.

Высокое окно старой московской квартиры обрамляли тяжелые бархатные портьеры, и в него, как в створ ворот, прорывались и блуждали от предмета к предмету последние лучи солнца – то высвечивая бронзовую статуэтку, то играя в хрустальных гранях бокалов, то скользя по подлокотникам кресел. Комната ждала. Ждала прощального вечернего луча и щелчка выключателя настольной лампы, чтобы наконец-то заиграть более уютными красками.

А ещё комната ждала музыки. Уже много лет, с тех пор как, смеющийся юноша провел рукой по клавиатуре и, накрыв ее бархатной полоской, закрыл крышку. Он и сейчас смеялся со стены, глядя, как Элеонора Вениаминовна, слегка ссутулившись, сидела в кресле и вчитывалась в торопливое нагромождение нотных знаков.

- Нет! Ну, что он делает? Тема-то как хороша – но зачем же он все скомкал?! - рука в сердцах откинула тетрадь на рояль.

Она встала, и комната, будто провинившийся ребенок сразу притихла. Кажется, даже маятник часов, чтобы не тикать так громко, начал себя придерживать. Элеонора Вениаминовна сделала пару шагов и остановилась у портрета на стене:

- Мальчишка… Такой же, как и ты, Митя. Как думаешь, помочь ему? - рука потянулась к лицу на портрете и привычно коснулась стекла, - Что, тряхнем стариной?..

Она опустилась на корточки, потянула на себя дверку шкафа и достала самую нижнюю папку. Привычно потянув за тесьму, откинула корку обложки и …вздрогнула: поверх аккуратной стопки листов нотной бумаги лежал исписанный размашистым почерком сына пожелтевший от времени листок.

« Мамуль! Я знал, что рано или поздно ты махнешь рукой на прежние обиды, и тогда снова твоя музыка потребует выхода. И не надо оглядываться назад. Да, пусть когда-то твою музыку украли, пусть твое имя вычеркнули из авторов, но никто не сможет убить ее – твою музыку. Она все равно будет жить. Твори, пожалуйста – я тобой горжусь».

Она перевела взгляд на портрет и медленно поднялась, бережно, как святыню, держа раскрытую папку.

- Спасибо, Митюш. Я больше не буду ее прятать, даже зная, что так, как ты, это никто не сыграет, - она медленно поднесла пальцы к своим губам, а потом коснулась ими щеки сына на портрете. Митя все также безмолвно улыбался со снимка.

- Ну, что же, приступим?..

Отступив к роялю и проведя пальцами по лакированной поверхности крышки, она решительно ее подняла и сняла бархатку с клавиш.

…Пальцы легли на клавиши и по памяти наиграли главную тему. Элеонора Вениаминовна, прислушиваясь к себе, остановилась и взяла тетрадь Алексея. Поставила ее на пюпитр – и инструмент словно ожил под ее пальцами. Время от времени музыка прерывалась, карандаш спешил записать только что родившуюся фразу: нота за нотой, такт за тактом. Вычеркивая лишнее и дописывая свое, но оставляя главную тему неизменной, она создавала единое целое. А комната заворожено наблюдала за чудом.

- Вот! Как-то вот так!.. - сказала Элеонора Вениаминовна, когда последний звук мелодии утонул в складках бархатных штор.

- …Лёшенька, вы хорошо подумали? Может быть, вы все же будете исполнять Шопена, как планировалось? Ведь на отчетный концерт придет сам ректор. Он, конечно, из «новых», и его, по-моему, больше волнуют платные мероприятия и ...самоокупаемость. Но все-таки, может не стоит рисковать? Да и как профессура отнесется? - рука Элеоноры Вениаминовны беспокойно теребила то камею на шее, то кружевной платочек, старомодно высунувшийся из-за манжеты левого рукава. Хотя в остальном преподаватель была, как всегда, улыбающейся и торжественной.

- Вот и узнаем, как они отнесутся. Элеонорочка Вениаминовна, благодаря вам получилась чудная музыка, я даже представить не мог, что из моих «почеркушек» может выйти такая прелесть. Я даже не знаю, как вас благодарить, ведь без вас ничего бы этого не было! Нет, я сыграю "Весну"!

- Ну, что же, Алеша, удачи вам. Я - в зал. Концерт начинается.

…Элеонора Вениаминовна вошла в зал и отыскала глазами старого друга. Место рядом с ним было свободно и он призывно махал ей рукой.

- Эля, душа моя, ты сегодня необычайно взволнована. И хороша! Я давно не видел у тебя таких горящих глаз, ты вся просто светишься!

Элеонора Вениаминовна наклонилась к его уху и шепнула:

- Ароша, я музыку написала, - он повернулся и заглянул ей в глаза, – да-да-да, Ароша. - и мимолетная улыбка скользнула по ее лицу, - Правда, тема не моя. Мой ученик принес свои наброски. Я выгребла весь мусор, переписала, добавила свое, но оставила его главную тему... Я так волнуюсь. Я же сто лет не писала музыку, - она выхватила из-за манжеты носовой платок и затеребила его в пальцах.

- Хм, соавторство?.. И что твой ученик? - Арон Давидович, старый друг и декан факультета композиции и дирижирования, сдвинул свои мохнатые брови, - Есть у него потенциал?

- Есть, есть! Он очень талантливый мальчик.

- Ну-ну, послушаем…

Ведущая закончила объявление номера, и на сцену вышел Алексей. Поклонившись притихшему залу, он сел за фортепьяно и взмахом головы откинул волосы назад. Пальцы коснулись клавиатуры, и музыка полилась в зал.

И, заполняя собой все вокруг, в него ворвалась весна…

Но вот, вместе с последней каплей весеннего дождя, отзвучали финальные звуки, и… зал взорвался аплодисментами.

- Эля, это чудесно! Да, тема хороша, но то, что ты с ней сделала - выше всякий похвал и я тебя узнаю в каждом звуке! Мальчик-то хоть понимает, что ты сотворила для него чудо?

- Тебе, правда, понравилось? Правда? Двадцать лет ни одной ноты!..

- Да, душа моя, правда, - Арон Давидович взял ее руку в свою и поднес к губам, - с возвращением тебя!

Закончилось первое отделение отчетного концерта, студенты и преподаватели начали покидать зал. Арон Давидович, галантно взял Элеонору Вениаминовну под руку, но им пришлось остановиться неподалеку от выхода, где раскрасневшуюся от волнения женщину начали поздравлять коллеги:

- …Элеонора, примите наше восхищение! Признайтесь, это что-то из вашего раннего?..

- …Это было великолепно, ты вырастила замечательного пианиста! Но твои приемы композиции невозможно спутать ни с чем!..

- Нет-нет, это новое. Тема Алексея Иваницкого. Я... Я ее, мои дорогие, просто додумала и записала.

- Примите наши поздравления!

- Спасибо, друзья мои, спасибо! - локоток смущенной и удовлетворенной успехом женщины легонько толкнул в бок Арона Давидовича, призывая его покинуть уже порядком опустевший зал. Он улыбнулся в усы и повернулся к выходу.

В фойе, широко расставив ноги, и заложив руки за спину, раскачивался с пятки на носок новый ректор. Его широкая спина заслоняла Алексея Иваницкого.

- …Поздравляю, молодой человек, вы далеко пойдете – у вас прекрасная техника. Я вот только не расслышал, что вы исполняли? Я ранее не слышал этой сонаты.

- А мы ее только что написали. Вместе. Я и мой преподаватель - Элеонора Вениаминовна Вайс…У меня родилась тема…

- Хм, вместе с преподавателем? Маэстро, запомните: не нужно никому позволять примазываться к своему таланту! Композиторы должны творить, а преподаватели – учить. Надеюсь, вы меня поняли? Это же ваше произведение, вот и исполняйте его, как свое!

- Да, конечно же, вы правы! Она всего лишь сделала аранжировку...

Элеонора Вениаминовна рванулась вперед, но крепкая рука Арона Давидовича подхватила ее под локоток и развернула в противоположную сторону:

- Пойдем, дорогая - в этом мире ничего не меняется…

Белая ворона на белом песке времени

«Смешная», - подумалось мне вдруг. Уже минут пять я наблюдал за девушкой-девочкой-женщиной., что завтракала в паре столиков левее меня. Да, пожалуй, и не я один. Старик Джузеппе потирал плешивый череп явно в удовлетворении, время от времени, косясь на посетительницу и усмехаясь в усы. Подумалось, что явно не впервые у Джузи завтракает, девочки из кухонной двери тоже выглядывают и улыбаются, как старой знакомой.

А девчонка тем временем дышала свежеиспеченным бриошем. Именно так – ды-ша-ла. Она держала двумя руками теплую булочку, поднеся ее к самому носу, в блаженстве зажмурив глаза, вдыхала запах. Она сделала особенно глубокий вдох в упоении покачивая головой из стороны в сторону, освободила правую руку и несколько раз помахала ей над чашкой с кофе, добавляя аромату горячей выпечки еще и этот запах. Улыбка наслаждения расплылась по ее лицу.

– Смешная, - сказал я уже вслух, не отводя от нее глаз.

– Ха, это ты еще не видел, как она ужинает, - сквозь смех проговорил подошедший с моим завтраком Джузеппе.

– Что часто кушает у тебя?

– Вчера ужинала. Сегодня завтракает. Не забываемо кушает.

– О, как… и меня впечатлила, - кивая в такт словам согласился я.

Тем временем, не обращая на окружающий мир ни малейшего внимания, девушка разломила бриошь пополам, полила булочку медом и мазнула сливочным маслом… Именно в этот момент из висящего на спинке стула рюкзачка раздался звук выстрелов. Мы с Джузи вздрогнули, а лицо девушки исказилось гримасой брезгливости. Она, не спеша и с явным сожалением отложила свой завтрак и выудила из недр сумки телефон. Посмотрела в экран и торопливо положила аппарат на стол с выражением крайней гадливости. Телефон продолжал «выпускать обойму за обоймой», а девчонка, запрокинув голову к небу глубоко, громко и часто вдыхала воздух. На пятом вдохе она остановилась и нажала кнопку громкой связи. По абсолютно безжизненному лицу текли слезы. Руки безвольно легли на колени. А вот губы вдруг растянулись в широченную улыбку, а девушка, посмеиваясь легким звонким голосом, в котором смешалась радость, счастье и удовольствие сказала:

– Доброе утро. Какие-то проблемы?

– Да, дорогая. Одна большая проблема – ты.

– Не преувеличивай. У тебя есть еще время навсегда с ней закончить и убраться и из моей жизни, и из моего дома. Но ты не тяни. Лучше реши все сегодня, хорошо? Не нужно отрывать хвост у кошки. Ключи можешь забрать себе, - она счастливо рассмеялась и будь я проклят, если тот, кому она это говорила, в этот момент сомневался в искренности ее смеха. - Завтра приедут менять замки. Счастливо плаванья в свободных водах, Грей.

– Как скажешь…

Телефон больше не издал ни звука. Шальная улыбка безудержной радости сползла с ее лица. И только в этот момент я понял, что безмолвные слезы все еще текут по ее лицу, капая и стекая по ее шее. Девушка еще пару минут продолжала сидеть не шевелясь.Потом ее правая рука поднялась с колен и двумя пальцами, словно боясь испачкаться взяла телефон со стола и бросила внутрь сумки. Потом качнула головой словно вычеркивая какую-то мысль и снова достала его из сумки. Я удивленно приподнял бровь, гадая будет звонить или отключит, а девочка воткнула в уши и телефон наушники, потыкала пальцем в экран и забросив рюкзачок на плечо, сунула гаджет в карман. Встала и ушла. Забыв о своем так и не съеденном завтраке.

Я сделал последний глоток остывшего кофе, положил на столик перед стариком пару купюр, за себя и девушку, провожая её взглядом. Язык не поворачивался назвать ее снова смешной, но желание сделать это вдруг взбунтовалось в душе, требуя догнать и стереть мокрые дорожки с ее лица.Я шагнул на площадь, намереваясь идти за ней, но вдруг другая мысль меня остановила…

Она шла по парапету набережной то замедляя, то ускоряя шаг, видимо в такт музыке, звучащей в ее телефоне. Я поравнялся с ней уже готовясь ее окликнуть и в этот момент она остановилась, привстала на цыпочки, раскинула руки и пропела:

– Я свободен! Словно птица в небесах… - и выдернула наушники из ушей. Крутнулась на каблуке и спрыгнула на тротуар прямо напротив моего мотоцикла и меня, сидящего на нем.

– Девушка, не хотите ли со мной разделить завтрак?

– Завтра? – девушка вскинула голову и уставилась мне в глаза.

– Почему завтра? – оторопел я.

– Ну…завтракают вместе супруги, возлюбленные, родственники или друзья. Родственников из этого списка вычеркиваем, попросту не успеем найти общие корни, даже до завтра. А вот все остальное к сегодняшнему завтраку мы уже не успели, - она хмыкнула и развела руками.

– Тогда мы… А давайте тогда мы познакомимся.Как вас зовут?

– По-разному, - она махнула рукой и зашагала по тротуару. Я тронулся следом, сидя верхом на мотоцикле и отталкиваясь ногами от асфальта.

– И все же?

– В этом городе мое имя на каждом столбе. Выбирайте любое и будьте уверены, что попадете в моё. – она махнула рукой в сторону вывески с названием района «Miramare». Вот. Здесь даже две версии, - а вон там еще две. – и она махнула в другую сторону.

Надпись «Marina military» украшала стену здания, напротив. Я кивнул, принимая и это знание.

– Так как же называть тебя, донна?

– Да как угодно. Главное не Маруся.

– Почему? – я остановился.

– Почему? Очень-очень долго мечтала, чтоб так назвали. Хоть раз.

– И… почему тогда?

– Сбылась мечта и оставила… лужу.

– Лужу? – девушка улыбалась в ответ так, что были видны коренные зубы. Я улыбнулся и продолжил гнуть свое – мне хотелось увидеть ее настоящую улыбку, ту утреннюю. –Итак. Кофе? Здесь или в Форли? Мара моя…

– Форли? Форли, Форли, Форли… а, - протянула в задумчивости девушка. И вдруг крутанулась на каблуке, оборачиваясь ко мне, и тыча в меня пальцем – Форли! Едем. Завтрак - это очень интимно. Поехали, пообедаем с призраком Романской львицы. Шлем есть? Двигайся давай.

Она мгновенно выудила из своего рюкзачка резинку для волос и стянула их в хвост. Я вынул шлем из багажного отсека и протянул девушке Та кивнула, принимая и надевая шлем на голову, села и провозгласила:

– С именем я как вижу ты определился. Тогда вперед, Бриг.

– Бриг? И какие моря я буду бороздить?

– Что ты! Ты будешь бороздить океаны провалов в моих знаниях истории и архитектуры прекраснейшей из стран.

Мара похлопала меня по плечу, а я выжал сцепление.

– Итак. Форли. Рокка-ди-Равальдино или цитадель Екатерины Сфорца.

– Так, так, так. Бриг! Ты всерьез? Решил мне экскурсию провести? Я пошутила. Хотя? А давай я перетряхну свою память. Только имей ввиду, - Мара опять ткнула в меня пальцем, подмигнула и расплылась в отрепетированной широченной улыбке, - я историю помню выборочно. Только самое ценное для человечества – подвиг во имя любви. Итак – Форли. Город- памятник женской верности.

– Верности? Женской?

– Конечно. Женщина должна быть верна себе. Всегда. Иначе ее втопчут в грязь. И ее. И ее имя. И её любовь. Форли прославила Екатерина. Львица Романьи. Тигрица Форли. Десятки мужчин правили этим городом до нее. И кто их вспомнит? Но женщину, у которой на глазах дважды убивали мужей, и которая сумела отомстить за смерть, помнят до сих пор. Забавно, но первый раз замуж ее отдали кажется в десять лет? А овдовела впервые в двадцать пять? И детей уже на руках у неё было то ли пять, то ли шесть. Второй брак. Втайне от всех. Чтоб никто не посмел. Чтоб уберечь. Нет. Не смогла. Не уберегла. Не у-го-ди-ла. Снова-здорово! И снова убили на глазах у неё, и обнаженное тело супруга с башни … вниз. И что она? Рыдала навзрыд, рвала волосы на себе и посыпала голову пеплом? Счас! Она и ее люди вырезали целый квартал идиотов… Наверняка она плакала, но никто не видел её слёз. Она не позволила видеть себя слабой.

Она остановилась. Взмахнула рукой, словно стирая мел со школьной доски. Вздохнула и медленно повернула голову в мою сторону.

– Мне кажется уроков истории хватит на сегодня. Мораль сей басни такова – не стой на пути любящей женщины.

– А если уже встал? – поинтересовался я.

– Спроси себя «зачем?» и иди с богом, прохожий, потому что любви можно противопоставить только еще более сильную любовь. Нету? Проходи! – она засмеялась, но толика горечи красила этот смех далеко не в радужные цвета. Вздохнула и спокойным голосом, в котором не мерцали всполохи былых страстей, продолжила. – Ладно, Бриг, расправляй паруса. Идем обедать. Обедать можно с кем угодно. С врагом и даже с палачом, с попутчиком, с подругой, богом. Ну, что? Желудки развлечем?

– Кого цитируем?

– Ну, что ты, Бриг, для цитат память слаба. Так импровизируем по месту. Прости, - она пожала плечами. - Вырвалось. Идем?

Обедали мы молча. Чуда не случилось. Донна Мара ела быстро, не отвлекаясь на разговоры, не заостряя внимание на вкусе блюд. Так словно в пятнадцатиминутном перерыве между совещаниями. Сделав последний глоток капучино, она промокнула губы салфеткой и спокойно-бесстрастно, не глядя в мою сторону произнесла:

– Вернешь меня туда откуда взял или мне вызвать такси?

– Обижаешь, донна. Верну.

И вернул. Метр в метр. На тоже место. Мара слезла с мотоцикла, растянула губы в шутовской улыбке и повращала пару раз рукой, имитируя традиционные взмахи шляпой в мужском средневековом поклоне. Я ответил тем же – приподнял и опустил воображаемую шляпу, газанул и уехал. Чудо, раскрасившее моё утро в яркие краски, исчезло, а изломанная кукла в женском теле не вызывала интереса.

Пару дней я провел в разъездах и возвращаясь из Болоньи вдруг увидел знакомую фигуру, подныривающую под ограждение на узком волнорезе. Он уходил в море метров на двести и по нему уже упорно шагала донна Мара. Море штормило и волны время от времени, презирая высоту и железобетон, перескакивали с одной стороны на другую. Упорство, с которым Мара преодолевала метр за метром, внушало страх и уважение. Я понимал, что, если она играет в русскую рулетку с морем, то мне не успеть ее догнать при любом раскладе, но все равно бросился вдогонку. А упорная донна тем не менее добралась до края и вцепилась в парапет ограждения. Высоко подняв голову, громко, словно бросая вызов бушующей стихии она начала декламировать:

Когда теряет равновесие

твоё сознание усталое,

когда ступеньки этой лестницы

уходят из-под ног,

как палуба,

когда плюёт на человечество

твоё ночное одиночество, —

ты можешь

размышлять о вечности

и сомневаться в непорочности

идей, гипотез, восприятия

произведения искусства,

и — кстати — самого зачатия…1

Бродского сменил Есенин, потом еще и еще. Казалось она собрала все стихи мира, впитавшие в себя боль одиночества и делила их с бушующим морем. Я остановился метрах в пяти за ее спиной, готовый в любой момент кинутся к ней, если вдруг она разожмет руки, но она продолжала кричать в небо, запрокинув голову и закрыв глаза и даже начавшийся дождь не прервал ее. Но ничто в этом мире не длится вечно, и она начала повторяться, да и голос стал тише. Я попятился, держась за поручни и продолжая смотреть на женщину, которая уже стояла и просто, смотрела на, пенящуюся у её ног, воду. Мокрую от брызг волн и дождя Мару. Гордую и не сокрушенную. Я понял, что поторопился с выводами. Мара – не сломленная кукла. Она просто зализывает раны. Она забилась в логово. И мне снова захотелось увидеть, как она улыбается булке.

Я дождался, когда она приподнимет цепь ограждения, поднырнет под нее и спрыгнет с волнореза на песок. Не стал подходить. Не стал тревожить. Пусть буря, которую она сейчас победила уляжется окончательно. Рано или поздно взойдет солнце в ее душе. Я подожду. А пока я повернулся к ней спиной и пошел в противоположную сторону.

Странным образом, но Мару я стал видеть везде, куда бы меня не занесло. То в кабинке фуникулера в Сан-Марино, поднимающуюся вверх. То за столиком на одного в Болонье, пьющую дымящийся глинтвейн и гуляющую взглядом по собору Сан-Петронио. В Сан-Лео она отъезжала в арендованном авто от парковки пока моя группа выходила из автобуса. В Венеции шла по противоположной стороне канала. Неизменно в черных джинсах и кожаной куртке. Никаких цветных пятен. Только белый ежик волос. Длинных волос больше не было.

Где-то в глубине меня поселилось странное чувство ожидания. Мы словно шли по одному городу, но по параллельным улицам, лишь время от времени встречаясь взглядами, когда переходили очередной перекресток. Случайно? Разве бывают случайности у судьбы? Я не верил. Я ждал, когда мы выйдем на одну и ту же улицу и пойдем на встречу.

Во Флоренции она пересекала площадь Синьории пока я, стоя со своей группой туристов, рассказывал им о костре Савонаролы. А Мара шла всё такая же сосредоточенно–отстраненная. Руки в карманах, в ушах наушники. Вдруг остановилась. Развернулась и пошла к Давиду2. Постояла минуту, глядя в лицо скульптуре. Положила руку на бедро и провела ей сверху вниз. Простой жест. Сверху вниз. Она запрокинула голову, словно ловя изменения в лице Давида и повернулась к нему спиной. И снова пересекла площадь. Я закончил экскурсию словами:

– Вот так легендарный Савонарола, в погоне за любовью горожан разжёг здесь костер из книг, картин, музыкальных инструментов. Он был уверен, что этот поступок раздует пламя борьбы с роскошью, но на самой деле, он уже тогда принес на это место дрова для своего костра, на котором он будет сожжен сам. Всего лишь год спустя.

А теперь вы можете погулять три часа по площадям и улицам Флоренции самостоятельно. Не забудьте съесть легендарное флорентийское мороженное. Встретимся здесь же.

Я еще постоял пару минут, отвечая на вопросы туристов, и пошел перекусить. Не гулять же в самом деле самому в поисках впечатлений? Выбрал столик на улице, сделал заказ и зашел внутрь, намереваясь зайти в туалет. За одним из трех «зимних» столов сидела моя донна. И осыпала тертым пармезаном пасту так словно та была невеста, и она попала под дождь из золотых монет.

В замешательстве я остановился. Нужно было бы поздороваться или хотя бы обозначить своё присутствие, но как? Не прерывать же ее в самом деле? Но если пройти мимо, а она заметит? Бред. Когда это меня смущали подобные глупости? Я сделал шаг и в этот момент она оторвала взгляд от еды и бросила мне:

– Привет, Бриг!

– Мара, почему идиотов? Целый квартал идиотов, - вырвалось у меня вместо приветствия. Она же ничуть не удивилась, пожала плечами и спросила:

– А… а кого же? Если такое количество людей вдруг превращается в толпу, готовую идти на бойню ради непонятной цели. Готовую убивать, терзать, насиловать. И кто же их умными назовет? Умный человек прежде всего вопрос себе задаст: «А мне-то оно зачем?» А сражаться за чужие идеалы, идеи и прочую муру способны только идиоты. Есть будешь? – без всякого перехода спросила меня.

– Да. Заказал уже.

– Присоединяйся.

– С удовольствием, - усмехнулся я и махнул официанту, указывая на стол.

Обедали мы скучно. Правда без спешки и время от времени перебрасываясь парой фраз. Покончив с пастой Мара повернула запястье и заглянула в циферблат часов и спросила:

– Подвезешь меня? Если «да», то я закажу десерт. – Я кивнул взмахом ресниц и одновременно поднял руку, привлекая внимание официанта.

– Я закажу десерт, Мара. Доверишь?

– Что ж, - она прищурилась и уже привычно ткнула в меня пальцем, - удиви меня, Бриг.

Творожный торт с клубникой понравился. Наверное. Удовольствие на миг мелькнуло в распахнутых глазах, но улыбка не скользнула по её лицу. Мы вернулись в Римини вместе с моей группой. Я хотел развести туристов по гостиницам и проводить Мару, но она вышла в середине маршрута, на миг задержавшись в дверях микроавтобуса.

–У тебя завтра что?

– Рим.

– О как! Я с тобой. Возьмешь?

– Всегда.

– Ловлю, – она взмахнула рукой, делая хватательное движение, сжала пальцы и поднесла сжатый кулачок к циферблату. Разжала пальцы и постучала по часам. – Всегда. А завтра во сколько?

– В пять.

Мара шагнула прочь и уже удаляясь помахала рукой за своей спиной прощаясь.

Дни меняли декорации, туристов, автобусы. Одно оставалось неизменным – Мара, стоящая на своей остановке, а потом сидящая в самом дальнем углу с наушниками в ушах, прислонившаяся к стеклу виском, то смотрящая в окно, то дремлющая с закрытыми глазами. Приезжая куда-то она уточняла время «Ч» и растворялась в улицах городов. А я вел экскурсию и ждал наступления этого времени. Она приходила, и мы бродили, сходя с тореных туристических дорог, не спеша возвращаться, но всегда возвращаясь. Или не приходила. Вместо нее приходило смс. «Не жди. Уехала.» Не ждал. Знал, что завтра увижу ее снова. Как-то так получилось. Привык. К её молчанию. К её взгляду. К её комментариям. К её усмешке и покачиванию головой в отрицании. К её вечно тыкающемуся в меня пальцу. К её приходам и уходам. Я перестал задаваться вопросом «Когда она уедет?» Привык. Где-то в глубине себя уверовав, что ответ на вопрос - «никогда».

– Бриг, сколько стоит индивидуальная экскурсия? – вопрос поверг в недоумение.

– Хочешь кому-то продать меня на целый день?

– Хочу купить тебя на целый день, – она подмигнула и картинно-зазывно оскалилась в широченной улыбке.

– Донна! Я не товар! Нет! Нет! И торг здесь не уместен! – я, подыгрывая ей, замахал руками, а потом в мнимом смущении закрыл ими лицо. Пару раз всхлипнул и, раздвинув пальцы, посмотрел сквозь них. Она стояла, сложив руки на груди, и прикусив губу, - так бы сразу и посмотрела. Всё, всё… Возьму выходной. Я же не незаменим в конце концов.

– Вот и славненько. Мотоцикл. Завтрак у Джузеппе в восемь. И покатили.

– Куда?

– Откуда я знаю какой ветер нам будет попутным завтра?

– Видимо задует ветер перемен…

–Как знать, как знать. ­ - она улыбнулась совершенно нормальной улыбкой и помахала мне рукой, уходя. Я не стал делать попыток ее проводить. Она дала мне понять, что это лишнее для неё ещё при первой попытке. Умела она парой фраз поставить точку в споре без возможности продолжения. И теперь я просто смотрел, как она удаляется по viale Regina Margherita, вдруг поймав себя на мысли, что боюсь сморгнуть и потерять ее из виду. Эта мысль отрезвила. Собственно, а почему я должен играть по её правилам? Через пару минут я уже догнал её и взял за руку, сплетя пальцы.

– Прекрасная донна, ветер…

– Что?

– Ветер говорю. Он не вентилятор. Его нельзя включить по расписанию. Он уже дует.

– Но…

– Никаких «но», Мара. Ты разве не чувствуешь его касания к твоим волосам? Он зовёт. Подталкивает в спину. Пора.

– Куда пора, Бриг? – Мара остановилась, не выпуская своей руки из моей и заставляя остановиться меня. Заглянула мне в глаза, и я впервые увидел её без защиты. Улыбнулся и снова потянул за собой.

– Вперед. Грета ждет нас за углом.

– Грета?

– Да, и она обижается, когда ты её зовешь мотоциклом.

– Грета значит. Что ж уговорил, - она сжала мои пальцы соглашаясь и быстро зашагала рядом.

Я шел, не выпуская ее руки из своей. Переплетя пальцы и не давая им разжаться. Спешил, боясь, что эффект неожиданности пройдет и она начнет думать и выискивать поводы отказаться. Нельзя. Ни в коем случае. Сегодняшняя ночь – шанс и я должен его использовать, по крайней мере сделать попытку поймать и остановить маятник привычного для нее времени. Выдернуть её из кокона, в который она спрятала себя, заставить снова захотеть видеть жизнь и обрадоваться встрече с ней. Успел. И подавая Маре шлем, на миг заглянул ей в глаза. Любопытство в прищуре усмешки порадовало.

– Ну, что прекрасная донна Мара будем смотреть на Италию не с парадного входа? Италию для итальянцев?

Мара кивнула и стукнула при этом своим шлемом по моему. Рефлекторно вскинула руку, желая потереть лоб и рассмеялась.

– Поехали что ли? – она решительно обняла меня, и я завел Грету.

– Голодна? – она снова кивнула, но я уже наученный прошлым кивком опустил голову, пропуская удар шлема о шлем. Потом набрал номер Джузеппе и попросил его собрать мне еду на вынос. А пока он собирал заказ мы колесили по улочкам Римини. Я вез ее по освещенным улицам, практически лишенных глупости регулирования светофорами, вдоль которых гуляли люди семьями, иногда, по три – четыре поколения сразу. Никто не стеснялся старости, не считал ее уродством и пороком. Просто стариков, сидящих в колясках и беседующих с детьми, внукам, правнуками или друг с другом везли их потомки, продолжающие уважать и любить. Проезжал мимо спортивных площадок где гоняли мяч подростки. Мимо пятничных кафе и ресторанов, в которых традиционно ужинали итальянцы, завершая трудовую неделю. Она во все глаза смотрела на смеющиеся лица раскрепощенных людей, радующихся этому вечеру, друг другу, вкусной еде, хорошей игре футбольной команды, транслируемой по телевидению. Мы подъехали к кафе Джузеппе, и я остановил Грету. Предложил Маре размяться, а сам ушел за заказанным ужином. Когда я вернулся, она танцевала с престарелым сеньором. Вернее, плясала, взявшись под руки, лицом к лицу. Они кружились на месте, периодически меняя руку, притопывая и хохоча, когда старый ловелас норовил припасть к ручке, во время смены позиции. При этом совершенно не смущаясь, что девушка выше его на почти на голову. Я пристроил корзину с ужином в багажник, не прекращая наблюдать за лицом Мары, с которого, как шелуха с луковицы слетали маски, обнажая её настоящую. Ту, что дышала свежеиспеченным бриошем, сдабривая его аромат запахом свежезаваренного кофе. Я любовался этим преображением. Музыка стихла, переводя дыхание и я взял за руку Мару, увлекая её за собой:

– Scusa, amico, prendo la ragazza3, - извинился я перед её партнером на ходу.

– Bella senorita. Аrrivederci4, - прилетело след. Мара остановилась и разжала пальцы, обрывая связь между нами. Опустила руку в карман и достала солнцезащитные очки, незамедлительно водрузив себе на нос и мгновенно отгородившись от всех. «Мастерски», - хмыкнул я, наблюдая преображение.

Как только руки Мары сомкнулись на мне Грета сорвалась с места. Я спешил, пересекая город, и уже не притормаживал, показывая Маре город с туристической изнанки. Вырвавшись на автостраду вскоре свернул на частную дорогу, ведущую к пляжу и доехав до кромки воды свернул. Грета рвала удила, разрезая прибой и разбрызгивая воду.

– О боже! Что за красота! – рассмеялась вдруг моя донна и её смех добавил Грете скорости. Та еще пролетела метров триста, и я остановил ее стремительный бег.

– Здесь. Мы будем ужинать здесь, моя донна. Если ты не против, - я взял руки Мары, все еще обнимавшие меня, и разжал их. Она вздрогнула и слезла с мотоцикла.

Я подхватил в одну руку корзину для пикника, а вторую протянул Маре, сжал её пальцы и повел к стопке, сложенных на зиму шезлонгов. Через пару минут мы сидели лицом к морю, глядя на него и без спешки поедая пиццу. Я разлил из термоса по чашкам кофе и протянул Маре её чашку. Она так и не сняла очков, провожая тонущее в воде солнце, ничего не выражающим взглядом и вдруг сказала:

– Знаешь, итальянки безошибочно определяют русских женщин даже на улице.

– Неужели? Не обращал внимания, - удивился я вдруг возникшей теме разговора.

– Да. В глазах появляется легкий намёк старшинства. Так смотрит старшая сестра на младшую, когда та рядится в её одёжки.

– Весь мир рядится в её одёжки, - я пожал плечами.

– Нет. Я не об этом. Мир моды здесь не причем. Это другое. Итальянки на русских смотрят, жалеючи, но любя… Но может быть мне это кажется?

– Ну, на тебя они вряд ли смотрят так?

– Нет, на меня не смотрят. Меня не видят. Тут ты прав. – Мара откинулась на спинку шезлонга, запрокидывая голову. Сняла солнцезащитные очки, повертела в руках и сунула в карман.

– Планы? Они есть? Или по чашке вечернего кофе где-нибудь по пути и расстанемся до утреннего у Джузеппе?

– Ну уж нет. Утренний мы будем пить в Риме. Ночной в Анконе. Там у нас будет полтора часа. Прогуляемся и выпьем кофе. Вперед?

Мара повернула голову в мою сторону и вдруг улыбнулась.

– Отличный план, Бриг. В путь? – она хлопнула ладонями по своим коленкам и встала. – Рим. Рим всегда прекрасная идея.

Она спала, поджав ноги и прислонившись плечом к стене вагона. Расслабленная и умиротворенная. Какая-то домашняя. В другое время и в другом месте, нужно было бы снять с нее обувь, чтобы ее ноги отдохнули, а еще её бы накрыть хотя бы пледом, но до Рима оставалось полчаса. Не имело смысла ее тревожить… хотя бы еще минут десять. Девять. Восемь…

– Перестань на меня смотреть. Чувствую себя не умытой, лохматой и помятой. Не ври, что это не так. Закрой глаза. Я пойду, что-нибудь с собой сделаю, - не открывая глаз, тихо проговорила Мара.

– Только не это! – замахал я на нее руками, - не делай с собой ничего! Ты мне нужна живая!

– Шут гороховый, - улыбнулась девушка, опуская ноги и отгоняя меня взмахом руки, - правда отвернись. Мне не комфортно.

– Прости. Протупил. - я извинился и отвернулся.

Мара вернулась, излучая уверенность и сияя её отточенной до блеска улыбкой.

– Что же мне с тобой делать, Бриг? На лицо нарушение контракта. - Она прищурилась, усаживаясь напротив меня, и ткнула в меня пальцем. – Ты нарушил всё, что можно нарушить: нет ни мотоцикла, ни завтрака у Джузеппе.

– В восемь?

– В восемь.

–Будет. Пока еще только семь. Сейчас поезд остановится, и мы прогуляемся перед завтраком. Завтракать будем у Джузи, но другого, созерцая Пантеон.

– А Грета?

– Грета? Она в контракт не входила. Мо-то-цикл. Вот он будет. - Я протянул руку Маре. - Пойдем?

Мы покинули вагон, потом здание вокзала и не разнимая рук пошли в сторону Санта-Марии-Марджори. Не хотелось выходить на центральные улицы – утренний Рим прекрасен везде. Вдруг Мара остановилась и закрутила головой что-то ища взглядом.

– Что? Моя прекрасная донна, что ты ищешь?

– Тшшш-шь. Я знаю это место. Помню. - она вдруг рассмеялась по-детски радостно. Создалось впечатление, что еще чуть-чуть и она захлопает в ладоши и подпрыгнет на месте. – Ты как понял, что мне нужно именно сюда? Пойдем. Я поведу. Дальше поведу я.

Она потянула меня за руку и начала рассказывать, не дожидаясь вопросов, короткими торопливыми фразами.

– Я здесь была. Давно. С папой. Только-только приоткрыли железный занавес, и папа исхитрился взять меня с собой в деловую поездку. Мама была против. Но он ей сказал, что чем раньше я пойму, что мир разноцветен, тем лучше. Конечно, большую часть времени, я сидела в машине, или в каких-то кабинетах. Но наступал вечер, и мы уходили в «свободное плаванье». Папа брал меня за руку и уводил с коротких, рекомендованных туристам маршрутов.Он говорил, что самое вкусное всегда прячется под фантиком. А фантики всегда летят в мусор, как бы красивы они не были и поэтому не нужно выбирать красивые фантики. Нужно ценить вкус.

Она рассмеялась, рассыпая вокруг себя щедрыми горстями счастье, и потащила меня за собой. Я покорно то бежал, то останавливался, то вдруг резко поворачивал назад. Она дергала меня за руку, показывая чугунную решетку канализационного колодца, на которой были отлиты кружева вензелей и немыслимая для России дата. А потом вдруг бежала, через площадь к одинокому апельсиновому дереву, практически замурованному в гранитную брусчатку. Она гладила его ствол свободной рукой, обращаясь к нему и бормоча под нос: «Помнишь меня? Я правда немного подросла. Мы к тебе с папой приходили», а потом искала глазами новый ориентир и вела меня к нему. Я не мешал. Я наблюдал, как жизнь сметает все построенные ей заборы и крепостные стены, открывая её для меня. И мне это безумно нравилось.

По дель Семинарио она практически бежала, и увидев ограждение на входе в Пантеон разочарованно обернулась.

– Почему?

– Рано еще, моя Мара. У нас есть сорок минут. Мы выпьем кофе, да? – я улыбнулся и потянул её за собой, - кофе Мара, кофе. Восемь утра. Завтрак у Джузеппе. Нас ждут. Идем же.

– Да, Бриг. Кофе. Завтрак. Мотоцикл. И Пантеон, который так давно меня ждет.

– Да, и ты мне расскажешь почему ты еще сюда не сходила без меня. Мы же в Рим приезжали уже дважды с туристами.

– Я не нашла без тебя папин путь.

Завтракали мы весело. Мара перепробовала всё угощение, приготовленное нам на завтрак, скармливая мне то, что не вызвало у неё восторга и делясь тем, что очень понравилось. Её, правда, пришлось пересадить лицом к Пантеону, иначе она все время промахивалась, то и дело оборачиваясь на храм, и пачкала меня то джемом, то мягким сыром, то маслом. Извинялась, вытирала и снова промахивалась. И как только ограждение убрали, вскочила с места и побежала. Я пересел на её место, не спуская с неё глаз и продолжил завтрак. Допил кофе, но ее все не было. Я встал и пошел её искать.

Она стояла под окулюсом и крутила головой в полной растерянности.

– Что случилось, моя донна? Кто тебя обидел?

– Не так. Понимаешь, я как-то по-другому это помню.

– Конечно по-другому. Ты же была меньше и ниже.

– Ниже? – Она присела на корточки и посмотрела по сторонам, - не так. Снова не так. Я же помню, мы вошли, и папа похлопал меня по коленке и попросил не шуметь.

– По коленке? А чем ему твое плечо не подошло?

– Какое плечо? Коленка ближе. Я же у него на плечах сидела. Он меня специально поднял, чтобы я лучше видела.

– Понятно. – Я зашел за её спину и одним движением поднял её, усаживая себе на плечи.

– Теперь? Так. – Её пальцы заскользили по моей голове, обнимая. Я медленно повернулся, делая полный поворот. Какое-то время она молчала, а потом наклонилась и, касаясь губами волос прошептала:

– Спасибо. Можешь меня опустить?

– А надо?

– Ты можешь меня еще чуть-чуть поносить? – удивилась она.

– Ну… Совсем чуть-чуть. До нашего столика. А потом я упаду от усталости, и ты будешь поить меня горячим кофе.

– Хорошо, - совершенно серьезно ответила она, - ты только, если будешь падать от усталости раньше, предупреди меня, чтобы я успела спрыгнуть и не разбиться.

Каким-то непостижимым для меня образом этот день раскололся на сотни ярких осколков. И каждый раз эти осколки, смешиваясь с нашим смехом, рокотом движка мотоцикла, нашими словами, нашими сплетёнными пальцами превращались в сияющий калейдоскоп. Но этот день закончился. Мы снова ехали ночным. В этот раз через Болонью. Мара уснула сразу же, как только мы сели в поезд, прижавшись к моему плечу, позволив себя обнять и обняв меня, как только уснула. В Болонье была молчалива и, по-моему, продолжала спать с открытыми глазами, послушно идя за мной. Как только мы вошли в вагон, я устроил ее у себя подмышкой, и она тут же закрыла глаза, погружаясь в сон. Я накрыл ее своей рукой, согревая и обнимая. Глядя в предутреннюю мглу, я строил планы на день и когда до Римини оставалось минут десять решил, что пора будить Мару.

– Я уже закрыл глаза и не смотрю на тебя не умытую, лохматую и помятую.

Мара улыбнулась, не открывая глаз, и пробурчала:

– Знаешь, а мне уже всё равно. Смотри, - и обняла меня крепче, при этом потягиваясь как кошка.

– Вставать пора, моя донна. Мы почти приехали.

– А нельзя меня, как мешок картошки на плечо, а потом свалить на перрон?

– Нельзя. Мотоцикл не велосипед – я тебя на раму впереди себя не посажу. Потерпи пол часика. Довезу и выспишься.

– Обещаешь? – она приоткрыла один глаз и уставилась на меня.

– Гарантирую мягкую постель и задернутые шторы, - отчеканил я и поставил её на ноги. – Пошли.

Мы вышли на перрон, и я развернул её к себе.

– Ну ка, посмотри на меня. Ты сможешь не уснуть на мотоцикле или возьмем такси?

Она выдала одну из своих улыбочек и кивнула.

– Сведешь меня с ума. Будем задавать вопросы по очереди. Кивни, когда «Да».

И она кивнула. Я прижал ее к себе и засмеялся.

– Уснешь?

– Неа. Сейчас постоим так немного и поедем. Не усну.

Все равно я торопился. Мне всю дорогу казалось, что её объятия слабеют и она вот-вот разожмет пальцы и потеряет равновесие. Но всё обошлось. Мы доехали. Мара послушно дала руку и закрутила головой.

– Где мы?

– Там, где тебя накормят и дадут выспаться.

– Где мы? – рука Мары напряглась и из глаз исчез сон.

– В доме, где я вырос. Хочу, - я заглянул ей в глаза и подмигнул, - познакомить тебя с младшими братьями.

– Зачем?

– Мальчики должны ставить себе высокие цели.

– Какие еще цели? – Мара прищурилась и снова ткнула меня пальцем в грудь.

– У мальчиков должен быть идеал и идеал должен быть трудно достижим, - я развел руками.

– И кто это у нас идеал? – моя донна подбоченилась и пошла на меня театрально засучивая рукава.

- Мама! Мама! Спасай! Твоего сына обижают!

И в этот момент дверь дома хлопнула, раскрываясь нараспашку, и по ступенькам сбежала моя мать. Я, обнимая, прижал Мару к своему боку и, глядя маме в глаза, сказал:

– Мама…Мама, это моя прекрасная донна. Моя Мара.

Мама на миг застыла, так же глядя мне в глаза и вдруг расплылась в улыбке, медленно повторяя за мной.

– Моя прекрасная донна… Твоя Мара.

– Да. Привёл.

Ма кивнула и шагнула к Маре, раскрывая объятья.

– Замучил со всем. Кушать хочешь, девочка? Пойдём. Устала. – Мама покачала головой и прижала Мару к себе. - Пойдём, пойдём…

Мара растерянно посмотрела на меня. Я поднес ее руку к губам и поцеловал.

– Это - моя мама. - Я развел руками и рассмеялся. - Идем. Не бойся. Пока она нас не накормит до смерти от обжорства, спать все равно не даст. Привыкай. Когда бы мы не вернулись в этот дом с начала нас будут кормить.

– Хорошо. Здравствуйте. Он, - Мара медленно повернула голову ко мне, несколько раз сморгнула, а потом улыбнулась сразу всем лицом: губами, глазами, щеками и только потом, уже излучая счастье, продолжила, - выбрал мне имя Мара и я на него откликаюсь.

Я молча, снова взял её руку в свою и поцеловал. Мама засмеялась и спросила:

– А он? Какое имя ты выбрала ему? Он на него откликается?

Мара кивнула, всё так же, не сводя с меня глаз.

– Бриг.

– Бриг? Но это же корабль?

– Да. Я знаю, что с ним я не утону.

– А хорошо. Ему подходит. Идемте же, дети, домой.

Тот завтрак разбился памятью на осколки. Их можно было складывать и перекладывать в разном порядке и все равно получалось тоже самое: мы все были счастливы. Все: Мара, я, мама, ее муж Луиджи, мои младшие братья, глядящие на нас с Марой с восторгом. Бедные мальчишки… теперь, увидев, как выглядит настоящая любовь, они не смогут удовлетвориться подделкой. Будут искать её годами. Как я… Пусть. Пусть ищут. Оно того стоит.

Мы закончили завтрак, и я взял Мару за руку и отвел в свою комнату. Усадил ее в кресло. Достал из шкафа свою футболку. Приоткрыл дверь санузла. А потом задернул шторы, перекрывая солнцу возможность не дать ей выспаться.

– Отдыхай, моя донна.

Я поцеловал ее макушку и вышел. На встречу мне спешила мама, неся перед собой стопку одежды. Увидев меня, она удовлетворенно хмыкнула и улыбнулась.

– Что? – вскинул я голову на ее тихий смех.

– Всё правильно, сын. Всё хорошо. Я ей одежду подобрала. Она же… уже давно с тобой в пути?

Я кивнул и обнял её плечи. Ей лучше знать. И шагнул в дверь комнаты напротив. Младшие уехали в школу и ничего не мешало выспаться в их комнате. Две ночи без сна дали о себе знать, и я уснул, подмяв под голову подушку.

Когда я проснулся солнце раскрасило небо красным. Я встал и первым делом заглянул в свою комнату. Мары не было, но я ничуть не встревожился, уверенный что мама уже подхватила её в свои объятия. Быстро принял душ и спустился. На кухне суетилась мама. Увидев меня, она молча протянула мне яблоко и подтолкнула к двери в сад.

– Иди, иди, засоня.

Я кивнул, так же молча обнял мамины плечи, и вышел, погружаясь в весну с её розовым туманом, окутавшим персиковые деревья, миндаль… С цветущими дикими цикламенами, нарциссами. «Мара наверняка в восторге», - подумалось вдруг и я пошел её искать.

Я уже хотел позвать Мару, когда услышал её голос.

– Повезло мне Белый Кролик, что встретила тебя. Хоть поняла где я. И кажется, что мне пора уже в мир иной. В свой. В тот мир, в котором тебе не улыбается при встрече незнакомый человек, а старик, видящий тебя впервые, не ведет тебя танцевать… а потом не будет целовать тебе руку и называть тебя прекрасной. Мир, в котором я – не прекрасна. Туда где никому нет дела до меня. Туда, где не обнимают как самую важную часть себя просто потому, что ты девушка, которую сын привез завтракать. – Я сделал пару шагов и выглянул из-за угла дома. Мара сидела на земле, прижавшись спиной к стволу дерева и кормила с рук белого кролика, откусывая для него от яблока большие куски. Протянула ему очередной кусок и продолжила говорить. – Кролик, открой мне дверь в мой мир, а? Я пропадаю здесь… Не могу отвести глаза, когда он смотрит в них. И руки разжать. Я же знаю, что всё заканчивается. Рано или поздно. А что будет со мной в вашем мире тогда? Когда я снова рассыплюсь песком и упаду? Куда? Куда мне падать в этом случае? Я думала, что это последняя остановка… что можно просто жить. Просто сидеть в углу и слушать его голос, прикрыв глаза. Кролик, открой мне дверь. Отпусти меня сейчас. Пока я еще не разбилась, а? Я заберу себе память об этих днях… положу в карман кусочек счастья и унесу. И больше не выну руки из кармана. Буду греться об этот уголёк. А? Ну, Кроличек. Ну, пожалуйста. И вообще почему ты молчишь? Скажи мне что-нибудь зубодробильноумное. И открой дверь. Я уйду и буду думать над твоими словами всю оставшуюся жизнь. Лучше буду думать над твоими словами… чем над, тем, что осталось за закрытой дверью. И себя снова закрою, как эту дверь. Потому что я больше не могу разбиваться.

Я сделал несколько шагов назад. Потом еще пару и позвал.

– Донна моя. Мара моя. Где ты, сердце моё?– а потом пошел в ее сторону. Быстро. Очень быстро. Не давая ей надеть маску. Я знал срок – пять глубоких вдохов.На третьем, я, взяв за руку, уже поднимал её рывком, прижимал к себе, обнимал и целовал всё: волосы, глаза, уголок рта, щеки, шею, держа ее голову в ковше своих ладоней. А потом заглянул в глаза и уже целуя губы сказал:

– Оставь себя мне. Навсегда. Всю. Целиком. Настоящую.

Мы танцевали любовь весь вечер и всю ночь. Спеша пройти длинный путь взглядом, касаний, объятий за один вечер. Не замечая ничего вокруг себя. И мир расступился, уведя с наших путей всех, кто мог отвлечь, помешать, случайно расколоть звенящее счастье обретения. Вечер мягко опустил занавес ночи, а мы, вальсируя от дерева к дереву, прижимая друг друга спинами к стволам, продолжали целоваться. Не смея отпустить друг друга и разжать рук. Пока не пришло время более сложных па. Я подхватил ее на руки и унес в свою комнату. Дом моей матери встретил нас уютным ворчанием деревянных ступеней, торопливым скрипом, закрываемой двери и вздохом облегчения кровати, наконец-то, дождавшейся нас. И дальше была любовь…

Она ушла утром, пока я уверенный в том, что слово «навсегда» правда существует, уснул. Когда я, не найдя ее в постели и в комнате, совершенно спокойно спустился вниз, то застал растерянную маму, которая металась по кухне, постоянно о чем-то спрашивая Луиджи, своего итальянского мужа, и явно сильно нервничая. Я остановился, не переступив порог

– Ну, Лу, как ты мог? Он же сказал «моя прекрасная донна». Ты не понял? Его прекрасная донна. Та самая. Единственная. Та, которую он приведет в дом, взяв за руку, потому что отдал ей своё сердце. А ты её отпустил и еще такси вызвал. Что она сказала?

– Мы пили кофе. Ей позвонили. Она вся белая стала. Сказала, что мама заболела. Встала. Села. Потом опять встала. Потом сказала странную фразу – Кролик все-таки открыл дверь. Я ничего не понял.

– Какой кролик? При чем здесь кролик? А дальше что?

– Дальше попросила вызвать ей такси и не будить какого-то Брига. Я сказал, что не буду. Кто это – Бриг?

– Алекс это наш. Алекс! Ох, Луиджи, ох! Ты… Ты не мог хотя бы меня позвать? Что я сыну скажу?

Я переступил порог кухни, чувствуя, что земля под ногами закачалась.

– Скажи, как давно она уехала? И куда? Куда она уехала?

Я повернулся и вышел из кухни. Потом покинул дом.Мир качался. Я не знал где её искать. Идиот! Самоуверенный идиот! Я ничего о ней не знал. Даже настоящего имени. Идиот! Великовозрастный придурок! Что я могу? Где её искать? Агентство? Аэропорт? Что я скажу в агентстве? Дайте мне адрес милой блондинки? А вдруг она только для меня милая? Оставался только аэропорт и надежда, что она вернется сама…

Двое суток спустя Луиджи нашел меня в аэропорту. Молча сел рядом, закусив губу и качая головой. Так мы и сидели: я, провожая взглядом каждую входящую в здание девушку, а он, непрерывно глядя перед собой и продолжая жевать губу.

– Знаешь, сынок, она вернется. Женщина, которая тает только от того, что касается плеча мужчины, не сможет не вернуться. Ты жди. Она обязательно вернется. Жди. А сейчас иди домой. Успокой маму. Иначе ты потеряешь обоих женщин, которые тебя любят. Пойдем сынок. Пойдем.

Он встал, похлопал меня по плечу и побрел к выходу. Когда он дошел до двери и скрылся за ней, я встал и пошел следом, признавая его правоту. Конечно он прав – мне остается надежда, что она вернется. И вера, в то что она вернется. А еще… я вздохнул, боясь произнести это слово даже мысленно.

Дни мелькали, сбиваясь в стаи воронья, кружащегося надо мной. Я перестал вести им счет, загружая и загружая себя работой. Я покинул дом матери, переехав в Болонью.

И теперь я шел, пересекая песчаный пляж Римини, море, шепчущее голосом Мары, звало своего редкого слушателя и ему я не смел отказать. Считанные разы я возвращался сюда, неохотно беря туры из этого города, избегая тени воспоминаний, тянущихся за мной по асфальту, притаившиеся в подворотнях, присевшие за столиками кафе, подглядывающие за мной из окон встречных домов. Бывая здесь я приходил только в одно место. И теперь снова стоял на краю волнореза, слушая шепот волн. Море играло со мной, вплетая в свой шепот голос Мары, спорящий со штормом и бросающий на встречу волнам строку за строкой. Я закрыл глаза и шепот стал громче. И вот уже её яростный крик рвал небеса. Я перевел дыхание, боясь спугнуть видение и вдруг услыхал покашливание за моей спиной, а потом и голос:

– Алекс, мальчик, совсем забыл старика. Даже на утренний кофе перестал заходить.

– Ах, Джузеппе, ах. Кофе стал слишком горек для меня в твоей кофейне, - вздохнул я, прощаясь с призраком Мары, и с сожалением разжал руки, сжимавшие поручень ограждения, а потом обернулся и посмотрел старику в глаза. – и видимо поэтому он все время остается не выпитым.

– Уверен? Да, распечатанная пачка сигарет все также лежит справа от чашки. Только кофе больше не стынет в этой чашке. Несколько дней уже не стынет. Правда, чашка на твоем столе теперь всегда одна. – старик потер свой череп, словно испрашивая совета и одобрения, и глядя на меня в упор, произнес. – И донна всегда одна. Только она больше не улыбается моим булочкам и кофе теперь пьет черный. Не подслащивает совсем. Потухла. Зажги в ней снова свет, Алекс.

– Много дней?

– Не весь день, – усмехнулся старик Джузи, – не задирай нос. Одну неделю каждое утро она тебя ждет. И надежды в ней почти уже нет. Прости, что не сразу понял кого ждет.

– И что ж ты…

– Стар я гоняться за тобой, мальчик. И не понял сразу. Сегодня тебя увидел и вспомнил, когда она улыбалась последний раз. Тебе, мальчик, улыбалась, когда ты её уводил, держа за руку. Вот и пошел за тобой. Извини, если помешал.

– Не помешал. Не помешал. Я побежал?

– Беги, мальчик, беги.

Я увидел ее издалека. У нее снова отрасли волосы. Они падали белым каскадом на ее плечи. А она сидела, закрыв глаза, и спрятав лицо под этим каскадом. Её ладони, раскрытые в молельном жесте, лежали на столе. Она истаяла за это время. И продолжала таять, прямо у меня на глазах, опуская плечи и становясь словно меньше. Вдруг вскинула голову, уже однажды виденным мной жестом, и запрокинула ее, глядя в небо над собой. Пять вздохов. Пять вздохов и выдохов, чтобы прийти в состояние имитирующее жизнь. Я не успел добежать, когда она встала и положив купюру под кофейную чашку, пошла мне на встречу. Я не стал останавливаться, сокращая расстояние между нами, и оказался совершенно не готов к тому что она пройдет мимо меня, не глядя на меня, не видя ни меня, ни чего-нибудь вокруг.

Я повернулся и пошел за ней следом. А она повторяла мой путь и уже пересекала белый песок пляжа. Поднырнула под цепь ограждения на волнорезе и пошла дальше. Дойдя до края, она положила ладони на тоже место, где меньше часа назад лежали мои. Ветер рвал и швырял ее волосы, а Мара даже не шевелилась. Я больше не мог не касаться ее. Молча встал рядом и накрыл её ладонь своей.

Она не вздрогнула. Не завизжала. Не бросилась мне на шею. Она даже не повернула голову в мою сторону. Её ладонь начала теплеть в моей руке, слегка шевельнувшись, чтобы прижаться сильней и Мара заговорила:

– Я знаю, что прощения мне нет. Я должна была разбудить тебя. Должна была прийти и разбудить тебя. Рассказать о звонке. Написать записку в конце концов. Должна была. Я не знаю почему я не сделала этого. У меня проблемы с доверием, ты же знаешь…- она сделала выдох и продолжила, - но, уже сидя в самолете, я верила, что вернусь не позднее чем через неделю и ты меня не успеешь забыть. Первый испуг, что с мамой что-то действительно случилось к этому моменту прошел. Я соединила все точки линией и поняла, что она устала уговаривать вернуться и развела меня на чувство дочернего долга. Но было поздно. Пилоту не скажешь: «Остановите самолет, я выйду». В аэропорту меня встречали. И очень заботливо держали потом в материнских объятьях. Не вздохнуть, не выдохнуть.

– А сейчас? Ты здесь. Как? – слова давались с трудом. Я отрывал кусочки фраз и бросал, зная, что она все равно слышит их целиком.

– Нет. Взаимопонимания не случилось. Она умерла, продолжая думать, что, удерживая меня рядом с собой делает меня счастливой.

– А что делает тебя счастливой?

Она повернула голову и посмотрела мне в глаза. Зацепилась взглядом и пошла дальше, стирая дни, в которых не было нас и только когда вернулась на свое место, произнесла.

–Ты.

А потом протянула руку.

– Я забыла представиться. Думаю, что это необходимо. Я не хочу больше потеряться. Меня зовут…

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

1Стихотворение И. Бродского «Одиночество»

2 Копия скульптуры «Давида» Микеланджело выставлен на площади

3 Извини, дружище, я заберу девушку.

4 Bella senorita. Аrrivederci – Прекрасная сеньорита. Прощайте.

Надорванный конверт моей души

Который день с ужасом жду напоминания о твоем дне рождения, присланного вездесущим интернетом. Вчера не выдержала и пошла к тебе на страницу – смотреть в твои глаза. Перевернутый мир. Тебя нет, а твои такие живые глаза продолжают смотреть на меня с любовью. Как ты тогда сказал: «Выложил фотку для тебя. Колька снимал. Но я смотрел на тебя.» Ты и смотришь на меня. Всегда. Каждый раз, когда я решаюсь заглянуть под зажившую корочку на своем сердце. Небо моё, опять кровит. Столько лет уже. Даша тогда пошла в первый класс. Ей сейчас тридцать два и у неё двое детей. Ну ты это и так знаешь… Даша пошла в первый класс, когда мы впервые расстались.

Не хочу сейчас об этом. Про расстались - я потом. После того как дождусь, когда мне чёртов интернет сообщит ни свет, ни заря, что у тебя сегодня день рождения. Вот тогда можно будет плакать и выбивать чечетку пальцами на клавиатуре. Почему твоя жена не закроет эту страницу? Или дочь? Или Колька в конце концов… Он бы мог.

Скажи, как ты мог влюбится в такую непроходимую дуру? Сколько мне понадобилось, чтобы первый раз тебя разглядеть? Ты мне когда-то рассказывал, лежа в кровати, целуя мои волосы и не выпуская мои ладони из своих. И загибал наши пальцы… Девять месяцев. Ты сказал, что за это время можно было забеременеть и родить тебе сына, а я тебя в упор не видела. А я ведь правда не видела. В мире мужчин тогда светилось совсем мало точек, на которые я иногда обращала внимание: папа, Ванька и несколько человек, которых я подпустила к себе за границу «друг». Больше никого. Знаешь, я тут недавно подумала, что большую часть жизни я прожила в зароке от любви. Все её искали, гонялись за ней, а я зарекалась от неё. Как ты меня разглядел?

Да, конечно, я помню, что однажды после утреннего секса с женой ты вышел курить на балкон, а я в это время делала разминку. Пять утра отличное время для себя, знаешь? Я растягивалась, прогибалась, висела вниз головой, качалась на руках, отжималась, а рядом стояли два ведра воды. Они тебя сводили с ума. Ты не успел увидеть, что я с ними буду делать. Тебя позвали в дом. И это не давало тебе покоя весь день. Ты думал зачем мне эти два ведра. К вечеру ты решил, что ты встанешь пораньше и таки решишь этот вопрос. Но ночью была учебная тревога и неделя в поле… Вот скажи мне, зачем ты задал вопрос про воду своим друзьям? Даже такая тупица, как я, на третий день вдруг увидела, что на балконах, в окнах как-то излишне людно для этого времени суток. И на следующий день лишила зрелища наш двор, пройдя через него с двумя ведрами воды. Куда? Огород поливать. А зарядку пришлось делать в ближайшем леске, подальше от глаз. Правда до него теперь нужно было бежать, но это тоже было не плохо. Сейчас вот я так не могу. Моё сердце тут же перебирается куда-то в нос, и я начинаю задыхаться под его бабахи.

Потом… Потом. Что было потом? Ты мне столько раз пересказывал свой путь ко мне, а я слушала любовь, а не слова, прислонившись ухом к твоему сердцу. Иногда я тебя перебивала и специально задавала тебе какой-нибудь глупый вопрос. Зачем? Чтобы создать иллюзию неспешности. Чтобы позволить себе мысль, что можно уснуть у тебя на плече и проснуться там же и первое, что увидеть утром – твои глаза, греющие меня своей любовью. Не помогало. Но ты все прекрасно понимал и вместо ответов, прижимал меня к себе покрепче, гладил по волосам, шептал что-то нежное и баюкал. Один раз тебе удалось. Проснулась с глупой улыбкой счастья, уверенная, что ты остался и это твоё дыхание я сейчас слышу и потянулась губами… нет, я не хочу вспоминать то утро без тебя. У меня всё же есть что беречь. Два наших утра. Жаль, что они не были прожиты, как намечтаны, но они все же были. Два утра на двадцать четыре года.

…Прости... смеюсь сейчас. Вспомнила какое было глупое выражение лица у тебя, когда Валюха притащила меня пьяную в гости к твоему другу. Ну того я хоть узнавала на улице и знала по имени, но это лишь благодаря подружке. Ты знал, что она в него была влюблена? А я в тот день оскорблена и пьяна. Водка. Знаешь, не люблю. Лишь смешивая её с чем-то другим мне удается дойти до состояния «Мир, я тебя люблю». В чистом виде она мне не помогает. От неё только мерзко во рту на утро и сильно кружится голова перед сном. Ненавижу это состояние вращения кровати подо мной. Поэтому водку не пью. Но в тот день не было ничего другого. Поэтому пришлось… Смешно. Вечная иллюзия мужчин, с которыми я пила водку вместе. Они всегда считали, что количество уже перешло в качество и я уже «така, як треба». Нет. Алкоголь никогда не решал за меня. Но ты-то это знал всегда. Именно с этого вечера. А что? Я бы, будь мужчиной, тоже пошла бы на «взятие Бастилии». Женщинка явно нетрезва, мало ест, за то много пьет, все время улыбается и смотрит пристально. И не понятно, что в этом взгляде желание рассмотреть или это у неё такой способ строить глазки. «А не потанцевать ли нам…» Нет, я сама бы сделала все тоже самое. Будь я мужчиной. Честное слово. Жаль, мне пришлось тебе объяснить, что я не все. Сашка Никишин научил, что и как делать, чтобы больше не одна сволочь не смогла взять меня без моего желания. Он заставлял меня повторять и повторять, пока мои действия не дошли до автоматизма. Правда, уходя ржал, что провел со мной в постели времени больше всех.

И здесь я все сделала на рефлексах. Больно было? Я помню, как ты побелел. Но я бы не была собой, если бы переступая через тебя не ответила на вопрос: «Почему?».

– Не думаю, что вы вспомните, как меня зовут завтра утром. А уж как я выгляжу вряд ли отложится в вашей памяти…

Я ошиблась. Ты уже знал, как меня зовут и уже помнил, как я выгляжу, но я-то этого не знала. Да, и это ничего не меняло для меня. Как и твоё: «Марина, здравствуй!», - заставившее остановиться и посмотреть в лицо говорившего на следующий день.

– Не помню, когда мы перешли на «ты». Совместное распитие водки не повод. Простите. – И пошла дальше. Не оглядываясь.

Я помню, ты рассказывал, что в этот момент у тебя было желание догнать и ударить. Ты сдержался. Но с тех пор, куря на балконе и наблюдая, как я бегу через двор с двумя гантелями в руках, ты звал меня «высокомерной сучкой». Ведер я больше не носила. Мы с подружками скинулись и купили шланг. Лето. Двух ведер стало мало.

Дни мелькали, крутя своё мерное фуэте. Минула осень, зима. Наступила весна. Мне не было дела ни до кого. Дети и муж уехали в отпуск. Меня ждали почти два месяца без обид, без предъяв, без необходимости играть в семью. Я изменила ритм своей жизни, позволяя себе: читать всю ночь, не спать сутками, пить кофе ночами между дежурствами. Крутое было время. Круглосуточный ларёк с сигаретами в ста метрах от дома. Там мы и встретились следующий раз. Я сжала в ладони пачку с «Честером» и шарахнулась в сторону, когда повернулась, увидела тебя рядом.

– Испугал?

Я качнула головой и молча пошла к дому. Уже входя в подъезд услышала негромкое:

– Мы неправильно начали.

Я не стала отвечать. Просто отпустила дверь, и она хлопнула за моей спиной. Я не люблю эти игры. Выяснения, прояснения, поиски того чего нет. О чем говорить? О том, что могло бы случиться? О том, что не случилось? Зачем?

Ты мне столько раз ставил в упрёк мой тогдашний хлопок дверью. И да, было время, когда я соглашалась что, если бы не он, ты бы не написал рапорт и у нас могло бы быть все иначе. Прости, небо мое, не могло. Я могла сделать только так – уйти не оглядываясь. Другую ты бы не полюбил. Другая не полюбила бы тебя.

Через пару недель вернулась подруга из отпуска на своей машине. И пригласила на пикник обмывать этой машинке колеса. Я пошла. А почему нет? Я уже утолила жажду одиночества, мне хотелось человеческих голосов рядом, жаренного мяса из большого медного блюда, острых соусов, терпкой «Хванчхары» и первой редиски, которой меня соблазняли особенно усердно. Конечно я пошла. Мы сидели с подружкой, прислонившись к стволу дерева и рассказывали новости. Хихикали втихаря, демонстрируя друг другу, нижнее белье. Мы еще не привыкли к изобилию. Нам так надоели насисьники и мы радовались бюстье, балконетам, пуш-апам.

Я не сразу заметила твой приход. Ты так и не признался мне, как долго наблюдал эти расстёгнутые пуговицы, закладывание под одежду, приспущенные джинсы. Но я почему-то не смутилась, обнаружив тебя искренне любующимся мной. Я показала тебе язык и стала поправлять одежду, продолжая улыбаться. А потом было обещанное мясо, истекающее соком, соусом и жиром. Вкус вина, медленно омывающий рот. Танюшкина спина за моей спиной, как спинка кресла. Веселье. Непринужденность и какая-то правильность и обыденность ситуации. Ты, новый в нашей компании, но почему-то не чужой. Знаешь, я именно в этот момент поняла, что сегодня отдамся тебе. Сама. Я так и сделала. Просто взяла тебя за руку и увела.

Это было безумное лето. Я просто взяла и перешагнула через осыпавшиеся песком стены, которые тщательно вокруг себя выстроила. Я и сейчас, оглядываясь назад, рассматривая тот год не понимаю, как это произошло. Ты мне сказал, что в тот момент, когда я взяла тебя за руку, ты решил, что спишь и боялся проснуться. Поэтому и молчал. Как хорошо, что молчал. Я могла тут же уйти в себя, в любую секунду, но ты молчал, просто шел рядом и не пытался… делать резких движений. Только когда дверь за твоей спиной закрылась, перехватил мою руку, потянувшуюся к выключателю, развернул и прижал к себе, отрезая путь назад. Целуя, лаская, беря. Я вторила, перехватывала инициативу, пасовала и отдавалась, растворяясь в тебе и растворяя в себе, пока вдруг не заплакала и не уснула.

Это стало привычкой плакать у тебя в руках. Я никому не доверяла свои слёзы. Нет. Попытки доверять были. Ты мне сам сказал, когда последний раз врачевал своей любовью, чтобы я научилась доверять. Я пытаюсь. Я до сих пор пытаюсь, небо моё… Но больше нет таких, которые могут удержать меня рядом, не пытаясь привязать намертво. И я бегу. Снова бегу... или останавливаюсь, позволяя уйти вперед самоуверенным самцам, не допускающим мысли, что я не побегу следом.

…конечно нам не долго удавалось скрываться ото всех. Однажды взявшись за руки, мы уже не могли их разжать. Наши друзья вздыхали и тщательно маскировали нашу связь, а когда не могли ты вставал «по тревоге» и ехал в часть в мои дежурства, сажал бойца на моё место, и увозил меня в степь. Ты все время сетовал, что мы не можем уехать или в Барнаул, или в Новосиб. Тебе хотелось покормить меня в ресторане. Сделать мне подарок. Похвалиться мной. Увидеть скользящие по мне завистливые взгляды. Я ругалась и требовала не тратить на меня деньги. Офицерская зарплата в Ельцинское время – не те деньги, что нужно забирать из семьи, у женщины, которая родила тебе двоих детей, у самих детей. Она не виновата, что однажды ты задержал на мне взгляд и влюбился. Это я виновата перед ней, что воровала твои ночи и дни. А ведь крала, совершенно бесстыже, особенно тогда, когда вдруг узнала, что наше время заканчивается. Я собиралась с Дашей на урок хореографии, когда ты позвонил и попросил выйти срочно. Я вышла, вместе с дочерью, сделав вид, что торможу случайную машину. Мы молчали всю дорогу и только, когда я вышла, оставив Дашу в школе, ты заговорил:

– Сколько у нас времени?

– Полтора часа, но мне надо… - я не договорила, проглотив остаток фразы. Она провалилась в твой немигающий взгляд. А машина уже ехала. За город. В степь. И только там ты сказал:

– Пришел приказ. Мой рапорт о переводе в армию Беларуси удовлетворён. Из армии России я уволен. К службе должен приступить через неделю.

И я закричала. Я просто кричала, пятясь от машины. А потом развернулась и побежала. Я так тщательно конопатила любые щели в свою душу столько лет и вдруг распахнулась, как дура. Разрешила себе любить. Зачем? Чтобы мне снова причинили боль? И вдруг остановилась. Я больше не могла сделать ни шагу, потому что не могла отнять у себя последних часов вместе. Я развернулась и побежала обратно. Ты стоял, белый, как полотно, с посиневшими губами и заострившимся носом, и смотрел на меня. Я испугалась и побежала еще быстрей. Добежала и начала хватать твои руки, считать пульс и тереть твои пальцы, совать валидол под язык и снова тереть и целовать твои руки. До тех пор, пока белая лента смерти вокруг губ не стала растворяться в обычном цвете лица и сердце под моим ухом не стало биться в нормальном режиме.

Мы вернулись за Дашей. И только тут заговорили.

– Ты сказала, что тебе надо что-то сделать пока…

– Я сделаю. Потом. Сама. Когда вспомню, что я хотела сделать. Ты нас только отвези домой.

Я не вспомнила. Еще накануне я так радовалась, что муж уехал на трассу и его не будет дома пару недель. А теперь я была счастлива, что не нужно следить за лицом. Слёзы почему-то никак не удавалось унять, как и жажду быть вместе. Утром я провожала Дашу в школу, а в садик Ваню уводила Танюшка и ты приходил. За полчаса до возвращения Даши из школы – уходил и возвращался снова. Ночью. Что ты говорил семье? Я впервые не испытывала стыда. Я продолжала плакать всё время пока тебя не было рядом и ничего не могла с этим сделать. Прости, я и сейчас вспоминая эти дни плачу. Я тогда потеряла полностью контроль над собой. В день Х ты снова провел со мной утро, отвлекая меня всякими глупостями, обещаниями, прощальным сексом. Я помню и не помню этот день. Постоянно боюсь, что моё воображение рисует мне не существовавшее в действительности и надеюсь на это. Например, как приход твоего друга. Именно того, в доме которого мы увиделись впервые. Или твой приход перед самым отъездом? Я столько лет пытаюсь сложить обрывки воспоминаний и понять, что же тогда случилось? Я так надеюсь, что вообще всё это мне приснилось. Я расскажу, что помню? Может полегчает и окажется, что я покаялась.

Ты же помнишь в каком состоянии меня оставил? Я сидела на полу в прихожей, плакала и не могла встать. А ты больше не мог оставаться рядом. Время. Семья. Самолет. Я все понимала, но вот встать и перестать плакать не могла. Ты ушёл, притворив дверь и до последнего, глядя на меня. Когда пришла Танюшка я так там и сидела. Она перехватила Дашу, возвращающуюся из школы, и отвела к себе. Зачем пугать ребенка? И попробовала меня привести в чувства. Ей удалось заставить меня подняться и усадить в кресло. Я плохо это помню. Я просто физически чувствовала, как ты удаляешься от меня, пыталась продолжать слышать биение твоего сердца. И больше ничего. Я сидела и смотрела в стену напротив. Подруга сходила в детсад и забрала своего сына и Ваню и увела к себе. Вернулась с Ирой, которая недолго думая влепила мне пощечину и заорала: «Кричи, что есть мочи!». И я закричала, сползла на пол и завыла. Царапая ногтями пол. Прибежали соседи и им сказали, что у меня умерла мама. Они поохали и ушли. Девчонки дали мне успокоительного, подождали пока засну и тоже ушли. И посреди ночи меня разбудил звонок в дверь. Я встала и пошла. И увидела на пороге тебя. Вцепилась. Повисла на тебе, целуя и требуя любви. И ты любил меня. Долго. Неистово. Совсем не так, как раньше. Кончал и порывался уйти, но я снова хватала тебя за руку и снова целовала. И все повторялось. А потом ты все-таки встал, оделся и вынул из кармана конверт: «Тебе». Вышел в прихожую и включил свет. И я вдруг увидела в зеркале отражение. Лицо твоего друга. Я закрыла глаза руками и уткнулась в колени. Услышала несколько шагов. Свет погас. Хлопнула дверь. Я так и просидела в постели до утра. Глаза почти не открывались. Веки опухли от слез, став почти прозрачными. Никакого конверта нигде я не нашла. Я уже поверила, что мне это приснилось в кошмаре. И вечером, надев солнечные очки пришла на дежурство. Пока ходила за водой для кофе, на стол у коммутатора кто-то положил конверт. С письмом. От тебя… Приснилось? Покаялась? Не знаю. Ты скажи. Тебе же оттуда лучше видно. Ты же всегда умел читать в моей душе.

Ты доехал до места службы и позвонил. Потом стал звонить еженедельно. И я бы продержалась до нового года. Но еще раньше его ты позвонил утром в мой день рождения. Ты говорил. Я задыхалась от любви к тебе и счастья, а потом позвонили в дверь, и я пошла открывать. На пороге стоял боец и протягивал мне белые розы. «Просили передать!». Козырнул мне, стоящей на пороге в одной футболке с заплаканным и счастливым лицом, и ушел. Это был первый твой букет белых роз. Ежегодный мой букет от тебя. Где бы я не была…

Да, я продержалась до нового года. Ты приехал. Ко мне. За семьей? За мной? Решить за кем? Главное – ты приехал. Я снова демонстрировала свой непрошибаемый тупизм до тех пор, пока однажды подружки мне не задали вопрос зовёшь ли ты меня к себе и поеду ли я. Я шокировано уставилась на них и честно сказала, что мне эта мысль вообще не приходила в голову. Милый, ты бы видел лица Ирки и Танюшки в этот момент. Как мне могло бы прийти в голову, что кто-то из нас возьмет на себя ужас лишить детей, кого-нибудь из родителей? Даже если эти родители уже не любят друг друга. Даже если они и не любили никогда. Как можно это сделать со своими детьми?

Я и сейчас, зная, чем закончилась наша любовь думаю так же. Я не буду врать и говорить, что лежа без сна в постели с давно чужим мне человеком я не задавала себе тот же вопрос. Я продолжаю думать, что даже, если «о, чудо!» и мы забрали бы тогда всех четверых и уехали - мы бы только причинили боль своим детям. Как принять меня, мачеху при живой и любимой матери? Разве я могла стать выше детской любви? А мои? Они бы стали звать тебя папой и любить, как отца? Неужели наша любовь стоила больше, чем счастье наших детей? Ведь нет? Мы же сделали все правильно? Мы не стали причинять боль… никому кроме себя. Знаешь, я вот вдруг подумала, что никогда не интересовалась твоими отношениями с женой. Нет, нет. Я не проецировала свои отношения с мужем на твой брак. Наоборот, ты только не смейся, мне казалось, что в тебе столько любви, что она даже не поняла, что ты часть её отдал мне. Ведь так? Я всегда утешала себя, что ты согрет её любовью и любовью детей всегда, когда меня нет рядом…

Небо моё, мы все сделали правильно? Они стоило того? Наши жизни, прожитые в отказе друг от друга… Невозможность быть рядом, когда мы нуждались друг в друге. Понимание отсутствия права позвать, когда ты в беде… Наши не съеденные вместе завтраки. Наши не рожденные дети. Наши не пройденные рядом, рука об руку пути. Скажи мне! Оно стоило того? Скажи мне, что я была права. Утешь! Я сделала правильно, отказав себе в праве быть счастливой? Или я просто отдала тебя женщине, с которой ты был не счастлив? Не говори! Даже во сне… лучше просто приснись. Лучше просто приснись! Теперь, когда я знаю, что тебя не успели довести до больницы и ты умер по дороге. Теперь можно. И что трубку в свой день рожденья ты не взял не потому, что не мог говорить. Что я несу? Конечно ты не мог говорить…

Прости. Я обещала держаться пока этот бездушный интернет мне не скажет, что у тебя сегодня день рождения… Обещала, но он уже сказал. Десять минут назад. Я не успела вспомнить все наши дни вместе. Хотя кому я вру? Ты же знаешь, что я и не забывала.

Ты не волнуйся только. Пройдет несколько дней – я сама в этом году подарю себе твои белые розы любви. Как же я без них…

Всплытие на перископную глубину

Мысли, слова, рассыпавшиеся на буквы, слились в невнятное бормотание. Миллионы чужих голосов, повторяя и повторяя их, просто взрывали мой мозг, не давая сосредоточиться.

«Все! У меня уже больше нет сил! Замолчите! Оставьте меня в покое…»

Тут же перекошенные рты подхватили и эти, последние слова, пропуская их через мясорубку повторов… Я попятилась, затыкая уши, не в силах больше этого слышать.

Вдруг теплая рука легла мне на плечо и уверенным движением развернула меня. Я ткнулась в чью-то грудь носом. Пахло отцом. Тишина и чувство защищенности пришли одновременно. За миг до пробуждения.

Звонил будильник. Он ежедневно заставлял меня вставать с постели, напоминая, что нельзя лежать под одеялом вечно. Я выныривала из водоворота сновидений, ловя ртом воздух, а руками твердую поверхность постели, чувствуя себя выпотрошенной рыбой, все еще продолжавшей жить.

Нужно вставать. Вставать и чем-то заниматься. Хотя зачем? Куда спешить? Я всё время спешила. Заглатывала жизнь, как кофе, на ходу, обжигаясь и не чувствуя вкуса... А не надо было! Сколько раз мне отец говорил: «Не спеши, а то опоздаешь»…

«Вот и опоздала», – последняя мысль окончательно прорвала оболочку сна. Я села, обхватив себя руками, и уткнулась носом в рукав рубашки. Вдох. Еще один. Нестерпимо захотелось услышать скрип половиц, а затем звук открываемой двери и отцовское: «Лежебока! Вставай уже. Мне грустно без тебя пить чай!»

– Мне тоже, пап, грустно без тебя пить чай, – громко сказала я, разглядывая свою ногу.

Ступня с надетым на нее шерстяным носком безуспешно пыталась втиснуться в тапку. Задвинула её под кровать и всё же встала. Составив на поднос термос, чашку и тарелку с заветренными бутербродами, я побрела в кухню.

У соседей сверху что-то упало на пол. Следом раздался хор перебивающих друг друга голосов.

«Ну, вот тебе и голоса во сне. Ты вовсе не сходишь с ума. Просто опускаешься на дно и руки подать тебе некому...»

Перед дверью кухни я остановилась, избегая смотреть на то место на полу, где три месяца назад, вернувшись с работы, нашла тело отца, еще теплое и такое невыносимо тяжелое и беспомощное. Дорога на кухню с тех пор стала постоянной пыткой, и я старалась как можно реже сюда заходить. И садиться за наш маленький стол перестала. За ним когда-то собиралась семья. Ее больше нет, а я всего лишь – осколок. И теперь, если я ела на кухне, то – стоя у окна и держа тарелку на весу...

Я вдруг поняла, что смотрю на приоткрытую дверку фанерной антресольки, сделанной отцом еще во времена моего детства для мамы. Она убирала туда банки с вареньем на зиму. Когда мамы не стало, как-то незаметно не стало и варенья. Никто его больше не варил. И почему-то так вышло, что я уже давно не интересовалась подвешенным под потолком деревянным ящиком.

Заставляя себя сделать хоть что-то, приподнялась на цыпочки и попробовала прикрыть дверку. Не получилось. Еще на миг задержалась, прикидывая, что же там сейчас может находиться, но затем все же переступила порог кухни, пообещав себе разобраться со старым хламом потом. Всё потом. Сейчас всё же лучше выпить чаю.

…Сжав в ладонях чашку, я стояла у окна и смотрела на обыденную жизнь двора и дробила её на части: малышня копошилась в песочнице, девчонки лет пяти ковыряли землю под кустом сирени, пацанва постарше сбилась в кучку за гаражами – курят, охламоны... Наташка вытащила к подъезду пластиковое кресло. Сейчас Витька вынесет на руках тетю Надю и усадит «гулять». В день похорон отца Натка отменила прогулку матери. Сказала просто: «Пусть он для нее будет еще живым. Может, и сама подольше протянет. Ты уж не проговорись». Вот и молчу. Вернее передаю от папы приветы в те редкие дни, когда выползаю в магазин за хлебом и молоком. Мне бы кто привет передал. От папы...

Я передернула плечами, отгоняя непрошеные мысли, и оглянулась на холодильник.

– Нет, – громко объявила я и мотнула головой для убедительности, – есть не хочу… – и снова посмотрела в окно. Первоклашка Лёлька сидела на плечах отца, размахивая букетом, и хохотала…

...В лицо пахнуло запахом осеннего леса.

– Маришка не спи! Чуешь, как пахнет грибами? Смотри давай! Ты у нас впередсмотрящий! Всевидящий Главный Грибовед! Что молчишь? Что должен говорить Главный Грибовед?

– Высоко сижу! Далеко гляжу! – звонко проскандировала я, поудобнее устраиваясь на широких отцовских плечах и стряхивая дрёму. Где-то за моей спиной прозвенел мамин смех. Отец довольно хмыкнул и ткнул пальцем в ярко-оранжевую шляпку подосиновика:

– Проглядела!..

Чай остыл. Я сделала последний глоток и зажмурилась, не давая себе снова заплакать.

«Нужно что-то делать, чтобы отвлечься. Чтобы перестать постоянно думать о мертвом, распростертом на полу у кухонной двери, папином теле. О его таком отстраненном лице в момент последнего прощания. О его руках, таких ласковых и горячих, когда он меня обнимал, и так отчужденно-холодно сложенных на груди, когда он лежал в гробу. О том, что была слишком занята своими делами и не замечала, как угасает отец. Делами? Да я просто утонула в жалости к себе после разрыва с Геркой, не замечая никого рядом с собой. Хватит! Наверное, не зря людьми заведено убирать вещи покойных, а я уже который месяц боюсь к чему-то в доме прикоснуться. Давай! Начинай!»

Я поставила чашку в мойку и, взяв табуретку, решительно вышла.

– Вот с антресоли и начну! – громко отдала себе приказ и, встав на табурет, взялась за дверку, отчаянно борясь с желанием всё это бросить, спрыгнуть на пол и вернуться в кровать. Но тут у соседей сверху снова что-то упало на пол прямо над моей головой, посыпалась штукатурка, и, невольно дернувшись, я потеряла равновесие. Табуретка ушла из-под ног, скользнув по линолеуму куда-то в кухню, а я рефлекторно вцепилась в открытый зев антресоли и повисла.

Захрустело ломающееся дерево, и я рухнула на пол, накренив фанерное дно, и на меня сверху посыпалось содержимое антресоли: старые журналы, какие-то вещи, мамин сапог, коробка из-под туфель… Я отползла в сторону, освобождая вещам место. Последним упал вылинявший от времени резиновый мяч. Мой мяч. Из детства. Я тупо смотрела, как он падает, ударяет по обувной коробке, переворачивает ее и катится мне за спину.

Кувыркнувшись, коробка раскрылась, и из нее высыпался ворох исписанных листов. Совершенно не задумываясь, я протянула руку и взяла один из них…

«Марин… Жаль, что у вас не сложилось с Геркой. Но, может, еще сложится? Ты не отталкивай его, если вдруг... Знаешь, любовь не дают взаймы, ею делятся, раздаривают, ничего не ожидая в ответ.

Перестань ждать, что тебя полюбят - и ты просто станешь принимать эту любовь только потому, что достойна быть любимой. Да, ты – достойна! Но и тот, кто тебя любит - тоже! Отдавай ему себя всю, ничего не оставляя про запас. И будь счастлива!

Ведь мы с матерью тебя для счастья завели!»

Тихо поскуливая, я встала на четвереньки и поползла собирать рассыпавшиеся листочки. Сгребла их и села, привалившись спиной к стене. Неровно вырванные из тетради, листки были исписаны каллиграфическим почерком отца. И все были адресованы мне.

«Мариш… ты только не пугайся. Я скоро уйду. Мама зовет. Ты же знаешь ее, она всегда рвалась вперед батьки в пекло… Я волнуюсь, как она там без меня…»

«Доча, я вот что тебе еще хотел сказать…»

«Манюня, когда я уйду, не плачь. А уйду я скоро. Уже скоро. Прости меня, что прощаюсь с тобой вот так… боясь посмотреть в глаза. Тебе и так в последнее время досталось, а тут еще я. Ты уж прости мне это предательство. Послушай, слезы – это такая глупость. Мертвым они не нужны. А живые прячут за ними свою вину. Вину за каждую не прожитую рядом минуту, за не сказанное вовремя слово, за не оказанную помощь… за невнимание и отсутствие любви. Тебе же винить себя не в чем. Нам с матерью повезло – потому, что у нас была ты. Поэтому – не плачь!»

«Знаешь, Кроха, я всё думаю, когда ты все это прочтешь? Ты же будешь изводить себя самоедством, запершись в квартире… Хоть бы тебе на голову эта коробка сама свалилась…»

Я погладила последний листочек, откладывая его в стопочку ко всем остальным. Хотелось ещё. Ещё – неожиданной и такой желанной ласки. Ещё… хотя бы одного папиного привета. Я перевернула коробку и заглянула в неё. Потрясла, уже не ожидая ничего, но продолжая истово надеяться на чудо. Пусто. Сложила письма в коробку, ставшую теперь самой дорогой вещью в доме, и потянулась за крышкой.

Чудо случилось – ещё один, последний, привет лег в мою ладонь:

«Это очень вредная привычка - искать в прошлом будущее. А ты это делаешь постоянно. Я уверен, что и сейчас, читая моё письмо, ты сидишь на полу в моей старой рубашке и моих же теплых носках. У тебя что – ноги мерзнут? А рубашка? Спорим, ты каждый раз, снимая и надевая, нюхаешь её, пытаешься уловить мой запах?

Что, Желтая ты моя субМарина, снова легла на грунт и зализываешь раны? Прекращай! Иначе течением снесет на глубину, с которой уже не подняться. Силенок не хватит.

Всплывай! Хотя бы на перископную глубину. И начинай жить. И не жалей себя. Каждому человеку рано или поздно приходится учиться жить заново. Вставай и иди! А мы всегда будем рядом…»

Я, непонятно чему улыбаясь, повернулась к солнцу, заглянувшему в кухонное окно. Встала. Распахнула створки окна. Сощурилась, глядя на светило, и, проиграв битву в "гляделки", зажмурилась. Так и стояла, подставив его ласковым ладоням свое лицо. Меня окутало ощущение нежданно пришедшего равновесия и единства с окружающим миром. Папины приветы словно зажгли крохотный фитилек, осветивший все темные уголки души с притаившимися в них страхами и болью, а солнце своей ненавязчивой лаской сейчас завершало шквальное таяние сугробов тоски.

Тихая скорбь «Адажио» Альбионе, звучавшего из какого-то окна, и заглушающий ее смех детворы, воркование голубей на соседском балконе, шуршание шин, проезжающей машины и даже звук падающих капель из неплотно закрытого крана – всё слилось в последний наказ отца… ЖИВИ!

Разве можно любить диван? ​

«Отче наш, иже еси на небеси… да осветится… да будет… да будет… и избави нас…» - я бормочу под нос слова молитвы, давно уже не вслушиваясь в смысл слов. Уже давно это просто набор звуков, действующих на маму успокаивающе. И я не молюсь. Уже нет. Никогда. Время молитв ушло вместе с надеждами. Они умирали – одна за другой и я давно уже их похоронила. Врачи сказали, чтобы снова готовилась. Утешают, отводя глаза в сторону. Говорят, что моей мамы давно уже нет. Осталось только ее тренированное годами тело, которое никак с ними не соглашается и я, продолжающая ждать. Чего? Ее появления. Мне нужно с ней поговорить напоследок…

Дремлю. Не поворачиваю голову в ее сторону. Просто слушаю ее дыхание. Смотреть не могу. Почему? Боюсь. Смешно? Смешно бояться почти девяностолетней старухи, разучившейся ходить в здравом уме? Я не ее боюсь. Мне страшно смотреть, как лицо женщины, давшей мне жизнь, меняется в такт с тиканьем часов. Тик. Маленькая девочка улыбается во сне. Так. Ненависть искажает, сминает улыбку, и беззубый рот скалится от ярости. Тик. Лицо разглаживает тень флирта и, кажется, что сейчас она откроет глаза, и они озарятся любовью. Так… Не угадала. На лице страх. Лицо сморщивается в гримасе подступающего плача и тут же… Так. Радость… Маски прожитых эмоций меняются не поминутно. Посекундно. Я не всегда успеваю понять эмоцию или придумать ее. Это происходит так быстро… «Жизнь пролетела за мгновение». Наверное, это сказано об этом. Мне стыдно подглядывать за чужой жизнью и страшно ее узнавать – и так за последние пару лет я узнала слишком много маминых секретов, которые она никогда бы не рассказала мне, но охотно делится с сестрами в моем лице. А я не хочу! Я маму хочу! Маму, которая меня любит!

Тик-так. Вроде бы уснула. Посижу еще пару минут и можно пойти поработать. Пусть уснет по крепче. Пару. Минут… А потом чертить. Пару часов у меня будет до полуночи, а там уже Вадина смена и меня загонят спать.

Я бегу по парку за бабочкой. Мама привезла свою команду на соревнования. И мне велено никуда не уходить из парка. Я и не ухожу. Просто очень соскучилась и хочу есть. Но пока большие мальчики и девочки бегают, а мама держит в руках такие железные часики и нажимает на кнопочку, мне нужно гулять. Писать хочу! Я бегу под кустик и вижу маму. Она идет по аллее с другими тетеньками. Я подтягиваю трусишки и бегу к ней на встречу.

– Мама! Я здесь! Я не прячусь, – кричу на бегу, размахивая руками. Подбегаю и обнимаю ее ноги. Красивые мамины руки разжимают мои объятия, и ее голос сверху строго говорит:

– Девочка, я не твоя мама, - и уже другим голосом, мягко и устало, - несносный ребенок.

Я реву. Горько и громко. Сажусь в пыль. Моему горю нет краев.

Одна из тетенек подхватывает меня на руки.

– Дина, так нельзя. Она же еще маленькая…

Просыпаюсь резко, как от удара. Часто снится, а привыкнуть никак не могу. Давно уже простила ее. Сколько ей было? Лет тридцать семь?.. восемь? Молодая, глупая. Хотя? Я в этом возрасте уже свела счеты с собой, как с женщиной, которую могут полюбить. Простила. Всё равно простила. Давно уже. Почему тогда снится и снится? Наверное, я что-то не поняла тогда в детстве и нужно понять сейчас. Открываю глаза. Мама сидит на кровати и смотрит на меня, не мигая.

– Женщина, не подскажете, а когда моя дочь меня заберет домой?

– Мама, это я – Марина, твоя дочь. Посмотри на меня, пожалуйста. Ты дома. Посмотри. Вон ваши с папой портреты. Помнишь папу? – она кивает, вглядываясь в лица на портретах, - а вон Саша с Алисой. Помнишь правнуков? Егор? Сенечка? А вот вся наша семья. Все мы, но уже без папы. Помнишь?

Кивает. Пристально смотрит на стену и показывает пальцем в пустоту.

– Смотри, Надя, мамин лик. Улыбается. Ты видишь?

Я не вижу. Я – не Надя. Я – не сестра, я – дочь! Но я киваю.

– Да, вижу. Улыбается. Ты ложись. Она волнуется, что ты не спишь.

– Не хочу спать. Надь, позови Марусю. Давай попоем.

Смотрю на часы. Беда. Нужно, чтобы она уснула. Крепко. Иначе я совсем не успею доделать работу и совсем не отдохну. В полночь смена Вади, но он не будет баюкать и уговаривать – разбудит меня. Все правильно. Мама моя. Хоть и не помнит кто я такая.

– Конечно, дорогая. Сейчас позову. Лекарства только примем и схожу.

Встаю и иду на кухню. По дороге спохватываюсь. Нельзя было. Нельзя. Нужно было помахать рукой перед камерой. Кто-нибудь из мальчиков смотрит в монитор и спустился бы сразу же. А теперь к кому я приду? Хорошо бы, если к маме. Но делать нечего – сделанного не воротишь, и я достаю из холодильника лекарства. Привычно смешиваю их, наливаю маме теплого молока, кладу на блюдце печенюшки и конфеты. Она любит ночные перекусы. Возвращаюсь. Мама уже полностью одета. Постельное белье сложено аккуратной стопочкой, одеяло скатано и лежит в ногах кровати. Она сидит на голом матрасе, сжимая в руках узелок: одноразовую пеленку, вынутую из-под простыни. В узелке скорей всего все, что попалось под руку. Лицо сердитое и сосредоточенное. Голос холоден и надменен. Спина, как мачта корабля – пряма и тверда. Этого не хватало! Не иначе проснулась голубая кровь канувших в Лету предков.

– Любезная, моя дочь изволила уже приехать? Скажите ей, что я готова.

Сил на попытку достучаться нет. Все только и твердят мне, чтобы я не пыталась будить ее сознание, но я обычно стучу в прикрытую дверь, но сейчас я сдаюсь и подыгрываю ей.

– Конечно, сударыня. Она ждет в приемном покое. Сейчас только последние предписания доктора выполним, и вы поедете. Пересядьте на минуточку – я застелю постель. И что же Вы оделись? Вам же доктор уколы прописал. Давайте, я Вам помогу. Укольчик сделаем, пол часика полежите, и я позову вашу дочь.

Я приношу чистый комплект и перестилаю постель. Утренний нельзя. Графиня этого не приемлет. Ее сиятельное тело может лежать только на свежевыглаженном белье. Помогаю маме раздеться и лечь. Делаю укол и выхожу за порог. Второй раз! Дура! Нельзя же. Она же еще не спит. Устала. Путаю ходы. Разворачиваюсь. Черт с ним с бельем, потом сложу в стиралку. Поздно. Графиня нас уже покинула. Долгожданная мама. И не в лучшем своем воплощении. Я делаю шаг.

– Дрянь! Какая же ты дрянь! Сколько можно издеваться надо мной! Убей меня! Возьми палку и убей меня! Сейчас!

Она кричит. Громко. Надрывно. На улице гавкает пес. Не наш. Кто-то из соседей выгуливает своего породистого любимца. Нужно закрыть форточку – иначе новая волна слухов и сплетен обеспечена. Но мама кричит, и я съеживаюсь под этим криком, жмурюсь, пытаясь удержать свою боль в себе. Не дать ей выплеснуться. Выдержать. Не дать себе сорваться. Дышу, выпуская воздух через сцепленные зубы, и пячусь назад. Радуюсь, что наступила стадия агрессии. Завтра, скорее всего, она будет много спать, и может на немного заглянуть «моя мама», и если повезет, то даже улыбнется мне, и мы чуть-чуть поговорим. Нужно только перетерпеть. Двухнедельный цикл в финале. Надеюсь, что сейчас придут ребята и примут огонь на себя. Не идут. Неужели никто не смотрит в камеру? Боже, когда же закончится этот день? Я так устала. Молчу. Пячусь назад к двери, а вслед летит:

– Сколько можно? Постыдилась бы памяти отца. Какой у тебя по счету муж? Так и будешь всех подбирать и тащить в дом? Сколькоможно позорить семью? Сучка течная! Брак – это один раз и на всю жизнь. Первый муж от бога! А ты! Шлюха!

Я так сильно жмурюсь, что кожа на висках натягивается до боли. Я поднимаю руки и затыкаю уши. Не слушать! Не слышать! Это не мама. Не мама. Это - болезнь. Болезнь. Болезнь… Мама бы защитила. Приехала бы и забрала меня и детей, когда вдруг всплыло, что муж, тот первый, который от бога, бисексуал. И что секс с мужчиной он любит больше. А я? Я – возможность получить детей. Наверное, защитила бы. Не знаю. Ну не случилось узнать, как это, когда тебя защищает мама. Не оскорбляет. Не унижает. А защищает. Пощечина прилетает неожиданно и крепко. Мой затылок встречается с дверью. Хорошо приложила. Крепкие ручки у советского учителя физкультуры. Даже в 88 лет. Мне прилетает еще под аккомпанемент оскорблений, и я теряю контроль. Взрослая сильная женщина сдается и тихо плачет в углу, пока никогда не любимая малышка, прыгает воробьем вокруг взбесившейся мамаши, загоняя ее в постель, улыбаясь сквозь застилающие глаза слезы.

– Хватит, мамочка. Мне стыдно, что я тебя огорчила. Ложись, пожалуйста.

– Я не буду спать в этом вертепе! Отвези меня немедленно к отцу. Домой хочу.

– Ты дома. Мама, ты – дома. Ты живешь здесь уже двенадцать лет.

– Не ври! Как тебя носит земля! Лгунья!

– Мама, вспомни, пожалуйста, ты продаласвой дом, когда решила переехать ко мне. Мам, продала. Сама. Ни с кем не посоветовавшись. Ты меня перед фактом поставила, мам. Отправила мне вещи, а потом мы забрали вас с папой, потому что ты продала дом.

– Не нужно из меня делать дуру! Я только утром сюда приехала. Отец где? Зови! Пусть прогревает машину – мы уезжаем.

Мне удается ее оттеснить к креслу и почти усадить. Она меня толкает и я плюхаюсь на кровать, очередной раз удивляясь силе ее рук. Вскакиваю и спотыкаюсь о ее выражение лица. На нем цветет улыбка. Ошеломляющая улыбка светской львицы, вышедшей на охоту. Поворачиваю голову. Боже! Он таки вспомнил обо мне. На пороге стоит муж, прислонившись к косяку.

– И почему мы еще не отдыхаем? Диночка Семеновна, Вам давно пора отдыхать. Молочка выпейте и ложитесь. Вы меня огорчаете. Пора, пора. Спокойной ночи, Диночка Семеновна.

– Спокойной ночи, Вадим. Сейчас, сейчас. Вот Надю провожу и ложусь.

Оба сияют неземной радостью, а я тру ногу в месте удара о кровать. Опять будет синяк. Ну, да ничего. Главное Вадя сделал – переключил программу. Значит я снова Надя. Это хорошо. Ее шлюхой не назовут.

– Надя, напомни мне, Вадим мой муж или твой? – шепчет мама, когда Вадим покидает нас. Я слышу, как он щелкает чайником, насыпает сахар в стакан, льет кипяток. В один стакан. Всегда в один. Никогда не спрашивает, хочу ли я тоже чаю. Или Ванька. Или мы оба. И никогда не приносит его просто так.

– Мой, - не без ехидства улыбаюсь я, - мой, Дина, – вколачиваю я ее имя.

И мы начинаем ритуал укладывания снова. Я уже смирилась с мыслью о бессмысленности надежды на «почертить перед сном». Глупая надежда. Какая все-таки надежда глупая. Не эта конкретно, а вообще. Абстрактно. Какой же нужно быть идиоткой, чтобы самой питать иллюзии и еще другим их внушать. Самообманываться и обманывать сознательно. Патология какая-то. Наверное, надежда больна шизофренией. Надо на досуге разобраться с Верой и Любовью… Расчесываю мамины волосы, а сама предаюсь размышлизмам и ностальгии. Так хочется налить себе кофе, пробежаться по интернету, найти какой-нибудь конкурс и написать что-то волшебное. Сказочное. Про Золушку в космосе, например. И прекрасного принца с громадными стрекозиными глазами, в которых стоит вселенская печать. И чтоб глаза были непременно лиловыми. Улыбаюсь, замечтавшись…

– Надя, ты решила меня последних волос лишить? Собирайся. Тебе пора.

– Ну, куда я, на ночь глядя? – отнекиваюсь я.

– Нет уж. Езжай. Твои тоже волнуются.

– С чего бы? – ухмыляюсь я и натыкаюсь на разъяренный взгляд матери. Предчувствие, что мы входим в новую реальность маминого бреда, пугает. Я не успеваю за ней. Начинаю блудить в ее лабиринтах, теряя связь с действительностью.Куда? Как правильно? Тянуть на поверхность или нырять за ней? И лекарства совсем не действуют. Она все больше возбуждается. И что мне сказать, чтобы ее утихомирить? Что делать? Пока я думаю, она отталкивает меня и подбоченившись встает передо мной.

– С чего бы Тольке волноваться, где ты ночуешь? Езжай. Тебя муж дома ждет. Думаешь, я забыла, что твоего мужа Толик зовут. Я с ним за одной партой сидела. Дуру из меня делаешь, Надя? Вадим – мой муж. Вот!

И она кричит: «Вадим!» Всё. Теперь это надолго. Я сажусь в кресло и вытягиваю ноги, забыв проконтролировать свой уставший разум, бормочу.

– Мам, дядя Толя умер почти десять лет назад.

Замолкаю, понимая, что мои слова могут вызвать сейчас новую бурю. А мама тоже садится на край кровати и совершенно здраво смотрит мне в лицо.

– Когда умер, Марин? Почему ты мне не сказала? Я Наде даже соболезнования не выразила.

– Мам, тетя Надя тоже умерла. В больнице. От инфаркта. Пять лет назад.

– И ты молчала? Столько лет? Ты меня просто жалела, как всегда, да?

Я киваю, боясь спугнуть нечаянно забредшую ко мне маму.

– Знаешь, когда ты родилась, мама мне прислала телеграмму. Поздравляла. И добавила, что это хорошо, что я родила девочку.

Я знаю ответ, но мама ждет вопроса, и я его задаю.

– Почему хорошо, мамочка?

– Твоя бабушка сказала, что теперь она спокойна, потому что теперь есть, кому за мной ухаживать в старости. Но ты пока отдохни с дороги. Моя старость еще не скоро. Как дела в институте? Сессию всю сдала?

– Я знаю, мама. Дай бог тебе долгих лет жизни. Сдала, мама. Всю. За весь семестр. Расскажи мне что-нибудь о моем детстве. Какая я была маленькая?

– Маленькая? Такая же, как сейчас – несносная врушка, плакса и лентяйка. Но училась ты всегда хорошо.

«А ты? Ты любила меня когда-нибудь?» - вопрос готов сорваться с языка, но я заталкиваю его обратно. Нужно попробовать ее уложить спать, пока она спокойна.

– Мам, давай посмотрим какое-нибудь кино? Про любовь…

– Давай, - она сама укладывается в койку. Я щелкаю пультом и нахожу «кино про любовь». Сажусь в кресло. Подсовываю ей стакан с молоком и блюдце с вкусностями. Теперь главное – не вспугнуть и не уснуть самой. Методично убираю звук на единицу каждые пять минут. Мамины веки смыкаются и даже маски деменции по Локи не начинают мелькать на ее лице.Я смотрю на нее, любуюсь ее красотой. Да, ей восемьдесят восемь, а фигура у нее, как и прежде лучше моей. И лицо… Практически лишенное отметин времени. Говорят, что такое бывает у очень любимых женщин. Хочется сесть на пол и прижаться щекой к ее замершей руке. Но я даже не шевелюсь. Мало ли что мне хочется? Я давно привыкла отказывать себе в исполнении желаний. Не маленькая уже. Главное, что она спит. Часы тикают на стене и в такт им она дышит. Размеренно и спокойно. Я щелкаю пультом, отключая телевизор окончательно. И замираю, прислушиваясь. Тик. Так. Вдох. Выдох. Никто не сбился с ритма. Жду. Посижу еще в тишине. Прикладываю палец к выключателю настольной лампы и убавляю интенсивность освещения. Минимум. Тик. Так. Вдох. Выдох. Тик. Хорошо. Сижу, сложив руки на коленях. На коже появились белые пятна. Врач сказал, что я так седею. Смешно. У кого-то волосы, у меня кожа. Одергиваю себя – опять в голову лезет всякая дребедень. А спать здесь нельзя. Нужно пойти и лечь, и поспать положенные мне четыре часа ночного сна. Тихонечко отжимаю свое тело от кресла, поднимаясь на руках. Делаю шаг. Другой. Оглядываюсь. Никаких изменений. Все также. Тик. Так. Поднимаю глаза на часы. Полночь. Моя смена закончилась. Сейчас Вадим включит звук на изображении с камеры и начнется его смена. Всё. Спать.Делаю последний шаг из комнаты и останавливаюсь. Не высказанный вопрос мучит. Гложет. Уже много месяцев. А я все не произношу его вслух. Откладываю. На потом. Но ведь «потом» может и не случиться? Некого будет спрашивать. Уже сейчас почти некого. Да и я сама уже на грани. Мамин психиатр качает головой, предлагая перевести ее в специальное учреждение, где за ней будут ухаживать специально обученные люди. А я? Не могу. Это моя мама и значит всё моё: боль и радость, счастье и горе. Всё! Я оглядываюсь. Мама спит. И я говорю. Шепотом. Практически одними губами. Но вслух.

– Мам, а ты любила меня когда-нибудь? Любишь сейчас?

– Нет. – Ответ прозвучал громко и четко. Я вздрогнула, поправляя очки на носу и вглядываясь в её лицо. Неужели не спит? Спит. Дыхание ровное. Никаких движений. Выдыхаю с мыслью, что это «нет» мне попросту послышалось и делаю шаг в коридор.

– Никогда не любила. Ты была мне нужна. Папа практически ушел от меня. Уехал учиться, - в ее голосе слышна горечь и обида, - одного высшего образования ему оказалось мало. И он уехал от меня за вторым. Через два года я отвезла Сережку Марусе и поехала к нему. Без предупреждения. И появилась ты. Его любимая дочка. – Я стою, боясь шевельнуться. Ответы сыплются на меня из рога изобилия, и я уже не знаю, были ли они мне так уж нужны или я могла и без них прожить. А мама продолжает говорить, – Не красивая уродилась. Не в нашу породу. Но очень удобная. Любить? Разве можно любить диван, на котором удобно лежать? Или шаль, которую набрасываешь на плечи когда холодно и зябко? Хотя? Наверное, можно. Пока не выкинул и не купил себе новую.

Я отступаю в ночь, во тьму коридора. Щеки горят. Стыдно. Я украла ответы. На что надеялась? На то, что она возьмет меня за руку, заглянет в глаза и мягко и ласково скажет: «Конечно. Ты же моя единственная дочь. Ты всегда была со мной». Ложь. Зачем мне ложь?

Нестерпимо хочется курить, но я знаю, что не возьму больше сигарету в руки.

Хочется стукнуться головой о стену, но я не делаю и этого.

Хочется завыть. Молчу.

Хочется, чтобы сильные мужские руки прижали к себе и не отпускали. Мимо. Так умел только отец. Больше некому.

И поэтому я просто иду. Делаю все ритуальные приготовления ко сну. И снова иду. К себе. Прохожу мимо Вадима, сидящего в библиотеке и явно слышавшего мамин монолог. Он хочет что-то сказать, но я поднимаю руку, останавливая. Достаточно его взгляда. Так смотрят на больную собаку, обреченную на смерть. Нет. Мне достаточно. Я больше не нуждаюсь в словах. Мне нужно только действие. Мама преподала мне свой последний урок, и я его усвоила.

…Мама больше не проснулась. Ее сон длился весь следующий день, и я вызвала врача.

– Инсульт, - пожал плечами участковый врач. – Готовьтесь. Хотя? Я думаю - вы уже давно готовы.

Я кивнула. Но свой график не изменила. Умывание. Обтирание. Смена памперса. Причесывание. Переодевание. Смена постельного белья. Попытка покормить и напоить. Все по расписанию. Десять дней.

Я отключила камеру в ее комнате и теперь могла с ней говорить без свидетелей. Я ей рассказывала о себе. О том, о чем всегда молчала. Объясняла, как сильно ее любила. Всегда. Не смотря ни на что.

Читала ей свои стихи. Рассказы. Она ими гордилась всегда. Говорила, что умение складывать простые слова в изящные фразы у меня от них… Они – это те, с голубой кровью, чьи имена надежно вычеркнули из памяти потомков, выжившие после репрессий прошлого века. На всякий случай. И, слава богу. Не думаю, что они были «удобные, как диван» и значит я не в них.

Странно, но когда я пригласила священника ее причастить, мама открыла глаза и даже произнесла ритуальные фразы покаяния. Она покаялась перед богом. Она покаялась передо мной, тогда в полночь. Я ее простила.

Я снова научилась молиться. Слышать смысл в заученных словах. Вкладывать в одни и те же слова разные желания. Хотя? Разных желаний у меня нет. Только одно, чтоб бог дал новую жизнь её душе и научил любить…

Мемуары дуры. Единственный-неповторимый

«Утренний кофе. Шторы вразлёт. Пение птиц оглушающе громко…» (из не написанных стихов)

Инстаграм снова нахально выдал обещанье счастья. «В течение часа в вашей жизни случится чудо. Не верите? Пройдите мимо. Хотите счастья – нажмите на сердечко». Я провела пальцем по экрану смартфона, пролистывая страницу, совершенно случайно задела лайк. Значок тут же сменил цвет, прощаясь со мной уже пылающим сердцем. «Что ж, чудо, так чудо», – хмыкнула я и сменила страницу. Губы коснулись кофейной пенки, а я мысленно повторила привязавшуюся строчку, не рожденного стихотворения и тут зазвонил телефон.

– Ню? – привычка мурлыкать «да» гаджету выкорчёвывалась мной изо всех сил. «Ню» прижилось. – И? Что молчим?

– Не поняла, что ты там сказала? Ню? Я же не вижу. Конечно, можешь и «ню». Кто тебе запретил – сама хозяйка своему телу.

Я улыбнулась растерянности подруги и сказала.

– Привет. Рада тебе. Что нового?Как у вас?

– У нас все «ок». А у тебя вот. Тебя ищет мужчина.

– Давно и безрезультатно? – хмыкнула в трубку и вдруг захотела курить.

– Не знаю сколько ищет. Но знает тебя давно. Лет сорок.

– Круто! Я-то и то, пожалуй, себя столько не знаю. Всё ещё ищу возможность узнать себя поближе, а ты говоришь, что есть такой… мужчина. Ну, колись, кто такой – хватит держать интригу.

– Аш. Помнишь такого? Сорок лет…

– Помню. Единственный и неповторимый секс в моей жизни.

В телефоне что-то булькнуло. Захотелось протянуть стакан с водой старой подруге и постучать по спинке. В трубке хихикнуло, хмыкнуло, гыкнуло.

– Что так незабываемо хорош?

– Вот это не помню. А вот то, что процесс не повторился ни тогда, никогда свело меня к состоянию «оптиченное мероприятие». Обидно. Я понимаю, что мечты должны сбываться. Его сбылись. Он хотел со мной переспать – переспал.

– И это ты помнишь всю жизнь?

– Он был такой один. – я вдруг рассмеялась легко, выпуская себя шальную, хмельную, чумовую. – Другие боялись разжать руки. Даже те, которые не любили. Особенно те, которые не любили. А он? Знаешь, юная неопытная дева, только вступающая на путь чувственности, даже в том состоянии, в котором оказалась в его объятьях, была настолько ошеломлена, что ей даже «спасибо» не сказали, что просто встала, оделась и вышла со словами «Ну, видимо мне пора».

– А он?

– Он? Он продолжал лежать и улыбаться. Кажется, с закрытыми глазами. Улыбчивый Аш. Так, что он там сказал? – Я сделала глоток почти остывшего кофе и посмотрела в окно, ожидая ответ.

– Знаешь, мы с Наташкой даже расчувствовались. Он написал: «Если она жива, и ты знаешь где она, передай - я все ещё помню её».

Я вдруг зажмурилась, слушая музыку слов и чувств, и поняла, что совершенно счастлива. Кристально. Абсолютно. Чистое счастье без примесей, дарующее гармонию, которой мне давно не хватало.

– Ничего ему обо мне не рассказывай. Пока. Мне нужно подумать. Хотя про «единственный и неповторимый секс» можешь сказать. Ограничившись только этим.

– Ок, дорогая. Созвонимся.

Танюшка отключилась. Я обулась и вышла, мысленно свиснув призрачному Слаю, и похлопала себя по бедру.

– Идём погуляем, друг.

Память об Аше ухнула камнем, пробивая сорокалетнюю толщу прожитого. Задевая другие, казалось давно утонувшие в тине и мхах камни, и устроив камнепад. Замелькали лица друзей-подруг, обрывки разговоров, слов, интонаций, комнат в общежитии, кружась и сливаясь в калейдоскоп до тех пор, пока смеющаяся девчонка не растянула в руках шаль, улыбаясь парню, нажимающего кнопку фотика. Щелчок. «Фотик». Надо же… фотик. «Смена М», купленная за десятку со стипухи стипендии, щелкнула и с еле слышным скрипом, убрала объектив и клацнула лепестками шторки, заставила время остановиться.

– Ты красивая , Маринка.

– Я? – девчонка оглядывается в зеркало.

Еще щелчок.

– Очень.

– Нет, Аш. Красивая у нас Наташка. Я умная. А Таня вышла замуж.

Теперь в «здесь и сейчас» я трясу книги в поисках моего «тогда», ловлю падающие снимки и с удивлением вглядываюсь в ту девочку. Да, красивая. Очень. Он разглядел и оставил мне память о моей красоте. А он? Я же тоже фотографировала. Есть. Он смотрит в объектив с любовью и восторгом. Он смотрит на меня. Это я держала фотоаппарат… Потом проявляла, печатала, промывала, клеила на окно, глянцуя.

Ух! Новая волна счастья окатывает меня, как летний ливень. Надо же… бывает. Хочу посмотреть в его глаза сейчас. Вот прямо сейчас. «Одноклассники» мне в помощь… Найду. «Кого?» - смеюсь я. Я не помню его фамилии. Да и знала ли?Он был всегда рядом. Я влюблялась. Я страдала. Меня любили. Бросали. Целовали. Он был рядом. Делаю что-то, курю, разговариваю с кем-нибудь и когда бы я не оглянулась – он смотрит на меня и улыбается. Мне. А мой взгляд скользит дальше, мимо, ища того, кто нужен мне сейчас, как воздух.

Вот же! Я, сегодняшняя, читающая судьбу по глазам, хочу увидеть его глаза. Нарушаю свои правила и регистрируюсь в «одноклассниках» и пишу подруге: «Тань, скинь мне его фото.» И иду спать. И так уже пару дней, как в любовной горячке. Смешное, забытое чувство, отрывающее душу от земли и никогда не обещающее полёт в режиме «чудесно», чаще «иду на грозу». Спать. Спать. Спать…

А утром всматриваюсь в лицо и ничего не вижу. Годы, застывшие в маске невозмутимости. Где чувства этого человека? Где свет его глаз? Это просто лицо мужчины, пожившего в этом мире в хорошие и плохие времена. Жаль…

Я снова иду гулять, загребая босыми ступнями то песок, то морскую волну и вспоминаю новый год. 1986. Вспоминаю другого. Серёжка. 31-е декабря. Утром был зачёт, которого не должно было быть и он, этот зачёт, стал тем взмахом крыла бабочки, сдвинувшего песчинку и обрушившую на меня селевой поток, в котором я тону до сих пор. Время от времени. Я сдала зачёт и не поехала домой. А должна была. Уехала бы и не узнала, что мне изменили. И мир ещё какое-то время оставался бы невредимым. Мир, той маленькой, весёлой девочки, радостно улыбающейся людям и верящей в любовь. И может быть пронесло бы судьбу мимо?

Я сдала зачёт и не поехала домой. Вместо этого – пошла в лес за нашей общагой с подружкой и наломала веток пихты. Хохоча притащила охапку в свою комнату и наделала зимних новогодних букетов. Распорола любимую модную юбку в клетку и сделала из неё скатерть. Достала два хрустальных бокала для шампанского. Сoupe de champagne. Настоящие. Правильные. Исключающие взрывы пузырьков в ноздрях. Свечи. Две праздничные тарелки. Две серебряные вилки, два таких же ножа, привезённые из дома для особого ужина. Призрак предложения время от времени бродил по ночным грёзам той девочки, а призраков нужно встречать во всеоружии J. Она мечтала выйти замуж за этого мальчика. Потом больше не хотела. Даже спустя двадцать лет, выходя за него и, смеясь в восторге, и пьяная от сбывшейся любви, замуж не хотела, но шла, замыкая круг и ставя точку в той истории.

Юбка была распорота. Стол накрыт. Салаты нарезаны. Шампанское и водка в авоське за окном охлаждались. Душ. Прическа. Тщательный макияж. И сигаретка на дорожку под смешки и побасёнки соседок по секции, под странный застывший взгляд Наташки, суетливость и нервозность Сережкиного друга. И ничего нигде не торкнуло, пока я затушила сигарету и не сказала: «Всё. Пошла. Время сюрпризов началось».

– Подожди. Ты мне нужна. – Наташа кричит мне вслед и уже в моей комнате, закрыв дверь и прижав её спиной говорит. – Не ходи. Он не один. Пригласил одноклассницу. Андрей сказал, что они были вместе. Раньше. До тебя. А сегодня она – вместо тебя. Ты же «уже в поезде и не узнаешь».

– Не узнаю. Ты права. Не пойду.

Наташа ушла. Я закрыла дверь и зажгла свечи…достала авоську и не стала осквернять себя хрусталем и серебром. Пить из горлышка шампанское и заедать его оливье, зачерпывая ложкой, прямо из кастрюли.Не пробовали? Это вкусно. Глоток шампанского. Ложка оливье. И бесконечное белое снежное поле за окном. Где-то вдали лес, в котором росли новогодние ветки пихты, усыпанные снегом, а теперь оттаявшие и всё ещё пахнущие обещанием счастья. Свечи трещали и их свет стал единственным светом в моём мире. Я всё ещё сидела на подоконнике, поджав колени и мысль – спрыгнуть и сесть за стол не приходила мне в голову. Это было неправильно. Там должны были сидеть другие люди. Люди, которые любили друг друга. Те, что не могли разжать руки. Но их нет. Их больше нет.

Шампанское закончилось. И я открыла водку. И ей я оказала честь и принесла рюмку. Потом тарелку с нарезкой, снова уселась на подоконник и выпила. И вдруг вернулись звуки, и я перестала слышать треск свечи. Общага орала. Визжала. Кричала. Ликовала: «С новым годом! С новым счастьем!»

Я опустила ноги и спрыгнула с подоконника. И сняла пальто. Рубашку. Сапоги. Джинсы. Надела чулки и туфли. Платье, лежащее на спинке стула и включила свет. Подошла к зеркалу и удивилась. Оказывается, я не плакала. Макияж в полном порядке. Нужно только улыбнуться. И в дверь застучали. Я открыла и совершенно спокойно спросила Наташу:

– На дискотеку? Идём?

Она кивнула, и мы пошли, не утруждаясь разговорами, храня равновесие гармонией молчания.

Мы вошли в холл и нас тут же подхватили дружеские руки. Нас куда-то потащили. Кто-то бросался обниматься. Кто-то целоваться. Общага ревела «С Новым годом!»

– Куда идём? Мы пришли потанцевать. – Наташка никогда не теряла невозмутимости.

– Сейчас кинем ваше пальто. Накатим по маленькой и всё будет.

Нас подтолкнули к двери, и мы влетели в распахнутую дверь, оставляя позади пальто в руках провожающего.

Мой Серёжка сидел на кровати. Его левая рука обнимала девушку в синем платье, а правая шарила под лифом, играя с соском. Сорок лет прошло. Таня стала его первой женой. Я – третьей. Она родила ему единственного сына. Я не родила. Когда он молил у меня ребёнка, я уже была стерильна. Но, больше всего в этой ситуации до сих пор меня бесит синее платье, сшитое из ацетатного шёлка шторы и то, как из этого шелка вываливалась её грудь… и банальная пошлость увиденного.

Мне протянули стакан, и я выпила налитое в него. Медленно, глядя уже не моему парню в глаза. Развернулась и вышла, почему-то на цыпочках. Это было важно – уйти тихо, не стуча каблуками. И в какой-то миг услышала музыку, поймала ритм и вошла в танцевальный зал. Где-то в середине зала меня и подхватили мужские руки… Нет. Я не пала. Не упала. Не ринулась вышибать клин клином. Я пила. Коньяк, закусывая мандаринами. Коньяк в последний раз. С парнем моей подруги, Наташкой и … Ашем? Терзают смутные сомнения. А тогда я пила. Пока нас обоих не забрал Наташкин ухажёр, сказав напоследок гостеприимному хозяину, не желавшего отпускать меня:

– Не борзей, парень. Если ей надо будет – она придёт сама. Трезвая.

Какое счастье, что я была тогда пьяна в состояние «спагетти аль денте». Стоять не могла. Прилипала к рукам ведущего меня и падала, как только эти руки разжимались.

Улыбаюсь. Тогда мне казалось, что это всё. Предел. Маленькая веселая дурочка, ты даже ещё не подошла к первой ступеньке пирамиды, на вершине которой стоишь сейчас. Ты ту пирамиду только увидела на горизонте. А тогда ты не знала, как дышать. Не знала, что там за дверью. Существует ещё мир или он уже рассыпался пылью и пеплом? Глупая. Мир без любви мёртв? Да нет. Ему просто нет до тебя никакого дела…

Я разворачиваюсь и иду обратно, уже не загребая песок, а просто по колено в воде. Мои джинсы мокры. Мокасины в руках насквозь, но… какая разница? И ещё через пару часов шлю запрос в друзья и «Привет. Спасибо, что помнишь.», открываю шкаф и достаю туфли на шпильке. Я их надевала на свадьбу с Серёжкой. Прогуливаюсь по гостиной и снова мне не хочется, чтобы каблучки отстукивали время. Я снимаю туфли и выношу их на улицу, неся в вытянутой руке. Открываю мусорный бак и разжимаю пальцы. Хватит хранить, разлитую по вещам боль воспоминаний. Пора простить и того мальчика, который не хотел в одиночестве встречать новый год и предавший: и себя, и меня, и того мужчину, который решил исправить всё спустя двадцать лет, забыв, что время нас сделало другими. Его уже нет, а я продолжаю душить себя своим непрощением. Всё! Я поднимаю голову и шепчу в небо над моей головой: «Серёжка! Я тоже виновата. Прости меня. Я любила свою гордость больше, чем тебя. Я тоже тебя предала, не став бороться за нас. Пусть тебе там будет светло и покойно. Время успокоиться и вспоминать о нас с любовью и нежностью. Я тебя простила. Спасибо Ашу.» Иду и уже на пороге дома, останавливаюсь и снова поднимаю глаза к небу и говорю то, что много лет использую только в глобальном смысле. «Я все ещё люблю тебя, Серый»

Надо всё-таки ё разобраться с «единственным и неповторимым», а то так и комплексы на старости лет легко нажить.

1987 год. Будников женился. За май и три месяца лета я пришла в себя. Ну не в себя, а в состояние «Сдохну, улыбаясь». Женила лучшего друга. На его свадьбе провела целовальный марафон с юным дарованием. Пацан был на пару лет меня моложе, а я в атласном платье Танюшки с почти голой спиной, на высоченных каблуках. У дарования не было шансов. Во мне уже проснулась стерва и она отчаянно училась жить с высоко поднятой головой, играя улыбками. К сентябрю я была готова не отводить взгляд, не смотреть в пол, бежать по ступенькам институтских лестниц в летящих за мной шлейфом юбках, не бояться случайных прикосновений и смеяться, глядя в лицо. И когда мне предложили встречаться, я конечно, сказала: «Да». Парень был таким милым, что я уже улыбалась ему в ответ совершенно искренне. Я прижималась к его плечу. Он подхватывал меня под локоть и часто оставался ночевать в моей комнате. Он познакомился с моей мамой, и они были очарованы друг другом. Маменька сказала, что от меня она никак не ожидала такого мужчину, а он, что если поговорка «посмотри на мать своей девушки и пойми какая она будет в её возрасте» - правда, то он готов жениться прямо сейчас. Но слово «замуж» меня уже не прельщало. Как-то я уже отхотела. И мы решили подождать до лета и моего выпуска. И тут Будников решил попросить у меня прощения. Публично. Постоянно хватая меня за руки и пытаясь обнять, стоя на пороге моего общежития. Поздним вечером. Нас только ленивый не видел и мой жених, но ему рассказали всё. И на следующий день, когда он не пришел в назначенное им же время, я явилась сама. И получила дубль-2…

Я шла по коридору мужского общежития. Одна. В застёгнутой на все пуговицы рубашке. Привычные три, не застёгнутые, медленно стали в строй под размеренно четкие слова:

– Сегодня ночью я понял, что не готов всю жизнь ждать, что стоит появиться моему старому другу и ты тут же перестанешь быть моей.

– Какому другу?

– Будников – мой друг. И одноклассник. Не делай вид, что ты не знаешь?

– Первый раз слышу.

– Это не важно. Ты поняла? На этом всё.

Я кивнула, застегнув последнюю пуговицу, и вышла. И теперь шла, ставя подошву туфель строго на одну прямую линию, развернув плечи и подняв высоко подбородок. Не глядя под ноги и не видя ничего вокруг. Я несла себя на выход, боясь одного – споткнуться и упасть. А потом я увидела глаза, всегда смотрящие на меня и зацепилась за них, как за маяк. И меня взяли за руку и случился тот… Единственный и не повторимый. Потому что, «после того как», я встала, оделась и снова застегнула все пуговицы на рубашке и ушла со словами «Ну, мне, наверное, пора». А Аш лежал с закрытыми глазами.

Мы созванились. Теперь было можно разговаривать. Смеяться. Его звонок застал меня без макияжа и прически. Я только, что пришла из сада, с расцарапанными в кровь руками. Лохматая, в растянутой майке, и Аш сказал, что я такая же, как раньше. Не такая. Но, смотрящему в глаза видно лучше. И его глаза снова светились радостью. И он рассказывал о себе. О семье. О дочери. Спрашивал обо мне. Я что-то говорила. И тоже смеялась. А потом он прислал мне свою фотографию. Ту, в которую я всматривалась в первый день, и видела то чего раньше не замечала. И ту, которая была открыта у меня на ноутбуке.

– Помнишь её?

– Конечно. Я на неё прямо сейчас смотрю.

– Твоя сестра тебе сказала, что от этого мужчины нужно рожать сыновей. Ты помнишь, когда ты мне это сказала?

– Нет.

Он умолк и его глаза начали тухнуть. И я всё поняла. Но… самое главное, чему я научилась у жизни – не нужно входить в чужие судьбы, как у чужие избы, отряхивая пыль пройденного тобой пути, на пороге других семей. И нельзя никогда возвращаться в невозможное. Даже в мечтах. Поэтому я не сказала, что все поняла. Я сказала другое. То, что заставит его со мной никогда больше не говорить…

А встречи?График встреч согласован с богом.