Вселенская печаль

Глава 1

Смирение и отказ от бунта

Я сложил руки на перилах, которые отделяли меня от морской глади. Чуть наклонившись и ссутулившись, я посмотрел вдаль, где блестело мертвенно бледное, северное солнце. Легкий бриз обдувал мое лицо, пальто и руки, которые изрядно побледнели от холода. Всматриваясь вдаль, я четко видел горизонт, который в детстве мне представлялся городом призраком. Впрочем, спустя время, детские образы развеялись, и осталось лишь никак не освещенное эмоциями осознание того, что это лишь соседний, близрасположенный город. Я пытался вглядеться в этот образ, пытался найти что-то, что могло бы вновь вернуть меня к детским воспоминаниям, но безуспешно. Последние капли магии этого вида расплескались в морской глади, и остался лишь скучный пейзаж обыденной жизни. Внутри образоваласьпустота.

Выпрямившись и отведя взгляд, моим глазам предстала улица, по которой то и дело ходили, и общались люди. Улицу нельзя было назвать сильно переполненной, однако даже те немногочисленные люди, которые были на ней, создавали общее впечатление ее живости. Кто-то выглядел лаконичнее в ее пределах, а кто-то был как бельмо на глазу. Особенно меня привлекла пожилая женщина, одетая в самую современную одежду века ее молодости, с поправкой на то, что ее молодость протекала в веке так 19. Не то, чтобы она выглядела как графиня или принцесса, вовсе нет, скорее она хотела своей строгой одеждой убедить всех окружающих в том, что она знатная персона, чем привлекала к себе больше безосновательного внимания, а от того и злости, чем молодежь, одетая в яркую и хаотичную одежду.

И вот я ловлю себя на том, что уже как пару минут всматриваюсь в пожилую женщину, которая мне совершенно незнакома. Отведя взгляд в сторону, я сфокусировал его куда-то вдаль, избегая контакта с глазами других людей, что было не так уж и трудно.

Вдали, присматриваясь к деталям, я увидел силуэт, который через пару мгновений прояснился. Это были качели на двоих, расположенные напротив живописного вида моря. На качелях, в левом углу, едва ли не забившись, сидела девушка и, отталкиваясь ногами, ритмично качалась то назад, то вперед. У нее были светлые волосы и закрытая поза, которая сильно выделяла ее на фоне общей живости. Смотря на нее, я все больше и больше задумывался, что я мог бы подойти и сесть рядом с ней. Подойти и спросить, почему она сидит абсолютно одна. Но я не подойду и не сяду, хоть и сильно хочу. Не подойду и не сяду, хоть девушка эта абсолютно одна. Не подойду и не сяду, хоть и знаю, что она ждет того, кто, все же, решится подойти и сесть.

Я с трудом отвел взгляд от нее и зашагал в сторону улицы, с которой смог бы по прямой дороге дойти до дома, в течение, примерно, сорока минут. Я больше не фокусировал взгляд на пейзажах и людях. Хоть я и смотрел прямо, я переключил свое сознание на тело. На ноги. Я ощущал, как каждый шаг отдается легкой болью в мышцах, ощущал, как ритмично делаю вдох и выдох. На пару секунд я закрыл глаза и оказался в уютной темноте. Кажется, она была куда приближеннее ко мне, чем все то, что я увидел сегодня. В этой тьме и только в ней, я ощущал, как ветер обдувает меня. Не только мои руки или одежду, а именно меня. Обдувает мое лицо, словно касаясь его, а не ту маску, что видят окружающие. Мое настоящее лицо. Мои настоящие руки. Меня. Я сделал глубокий вдох и нашел в себе силы двигаться дальше.

Монотонная дорога радовала лишь тем, что я, то и дело, узнавал строения, которые служили для меня примерным ориентиром времени.

Я вижу это здание, от него еще минут двадцать и я буду дома. Я вижу этот круглосуточный магазинчик, значит я совсем близко. Я вижу соседей, с которыми небрежно перемахнулся взглядами и, наконец, вижу подъезд. Ища ключи, я ощутил, как мои губы крепко-накрепко склеились от того, что я долго не говорил. Я смочил их языком и попытался расклеить. В результате, мои губы неприятно закровоточили. Легкий металлический привкус отдавался на моих губах.

Я открыл подъезд, а за ним квартиру, наполненную странным, чужеродным запахом, к которому я уже привык. Будто из последних сил я стянул с себя обувь и пальто. Пройдя дальше по квартире, я увидел мягкую кровать, на которую я, уставши, лег.

Внутри теплилось чувство разочарования, неоправданных ожиданий. Чувство того, что очередной день протек сквозь пальцы, спустился вниз по запястьям и, соскользнув вниз, присоединился к числу таких же, похожих друг на друга дней. Чувство, будто что-то ценное было утеряно, и навсегда утрачено, голосило в набитых кровью висках.

Глаза самопроизвольно пробежались вдоль комнаты и оценивающе осмотрели обстановку. Забвение. Вид такой, словно здесь не жили много месяцев. Комната всем своим естеством была излишня, неровный пол и обшарпанные стены выглядели до боли навязчиво, словно заставляя на себя смотреть. Сама комната, при этом, оставалась полупустой, лишь один комод, неуместно находившийся в углу комнаты и зеркало на стенке, добавляли хоть что-то к ее пустоте. В остальном имели место быть, лишь кровать и большое окно, ведущее прямиком на улицу. Этот вид неплохо справлялся с описанием моей рутины… Дом, улица, гулять. Дом, улица, гулять. Дом. Улица. Гулять.

Я посмотрел на себя в зеркало, слегка приподнявшись с лежачего положения на кровати. Раньше, я бы нахмурил брови, напряг мышцы лица и перевел бы взгляд куда-то в сторону, что в совокупности прибавило бы мне в фотогеничности. Ныне же, я даже не прикрою широко распахнутые, поглощаемые ужасом глаза, которые едва не выкатывались из глазниц, и отказывались выглядеть менее напуганными. Я даже не мог представить, что они настолько широко распахнуты и словно олицетворяют эмоцию ужаса. Ужаса, который наполнил глаза собой изнутри, оставив лишь оболочку глазных яблок.

Я заставил себя оторвать взгляд от отражения и уткнулся взором в стену, которая пару мгновений назад казалась мне излишне навязчивой.

Мысли канителью пронеслись в голове. Вид на набережной, люди на ней, эта девушка на качелях, которая, наверное, все еще ждет того, кто смог бы сесть к ней, и дорога домой. Я мог сделать много чего, но не стал, проявляя интерес к миру скорее как смотрящий. И это было взаимно…

Оцепенение

Сегодня решил пройтись по кладбищу. Кладбище выглядело мрачноватым, а некоторые из могил были совсем заброшены и никто за ними не ухаживал. То, что раньше напоминало плитки, расположенные меж могил, ныне превратилось, сквозь призму времени, в осколки и блеклое напоминание прошлого, которое уже не вернуть. В воздухе, наверняка, должно было витать оцепенение и умиротворяющая тишина. Но его не было. Солнце светило и пригревало сквозь полусгнившие и разрушенные деревья.

Вдалеке слышалась какая-то ритмичная речь, периодами переходящая в протяжное распевание гласных. Я начал двигаться в направление этого звука и прямо на окраине кладбище увидел акт захоронения. Людей было немного, всего три человека, не считая священника, который отпевал покойника. Я встал напротив одной из могил, будто это кто-то мне известный, чтобы послушать, как будет происходить захоронение. На могильной плите было выгравировано: “Любимый дедушка, отец и муж”, рядом с этой, была еще одна могила, на которой была надпись: “Любимая бабушка, мать и жена”. Разница захоронения в один год. В голове на миг загасло все. Я перешел накакой-то иной план, на котором бывал прежде, лишь находясь в бессознательном состоянии. Голос священника и всхлипы родственников, на фоне, были перебиты тишиной, которая заслонила собой все. Могилы и земля, заброшенная сгнившими цветами, потекли перед глазами, теряя форму. Лишь надписи оставались неизменны.

Придя в себя, я осознал, что голос священника и впрямь затих. Повернувшись, я увидел, что несчастного уже опустили в землю и родственники начали бросать куски грязи ему вслед. От образа покойника, засыпаемого не просто землей, а смесью, которую я видел перед глазами, мне стало дурно. Я положил руки на лицо и зажмурился, чтобы вновь потеряться в себе. Темнота успокаивающе обволокла взор. Лишь шум не давал мне затеряться в себе, а нечто, что забрало у меня слух пару секунд назад, ныне же, решило бездействовать.

Убрав руки, я сделал глубокий вдох и, как из последних сил, пошел в направлении выхода с кладбища. Ранее спокойное кладбище, ныне обратилось в единый образ, который был резок и излишне навязчив. Каждое надгробие кричало мне, в след, о судьбе того, кого оно представляло. Лишь закрывая глаза, я находил в себе силы идти дальше.

Дрожащая рука, после пары попыток, смогла попасть в замочную скважину и открыть дверь. Не оценивая внутреннее убранство квартиры, громко хлопнув за собой дверью, я прошел через коридор и встал в центре комнаты. В ушах была тишина, как на кладбище. И лишь оцепенение витало в воздухе.

Навязчивые запахи

Сегодня я вышел в разгаре дня на улицу. Всюду пестрило солнце, а в воздухе витал аромат цветов и воспоминаний из детства. В мгновение, кажется, все живое вошло в стазис, оставив меня наедине с мыслями и запахом. Таким запахом, который бы доносился от парфюма мимо прошедшей женщины, чье лицо ты не видел, но в голове выстроил бы образ прекрасной леди, с запахом, способным в мгновение ока привести меня в бессознательное состояние и погрузить в мучительные воспоминания. Таким запахом, который беспричинно был бы распылен в центре улицы и вынудил бы тебя как чудака встать прямо там, где ты его ощутил, чтобы безрезультатно попытаться вспомнить, когда ты впервые его почувствовал. Таким запахом, которым был пропитан момент первых объятий и близости.

Это были запахи цветов, прошедшего дождя, предвкушения чего-то большего и надежды, которой не суждено было быть оправданной. Надежде, подпитываемой той безысходностью, которой был пропитан момент, когда я впервые познакомился с этим запахом. Сквозь сладкий запах цветов, как могильная плита, торчал запах дождя, смешавший в себе сырую землю и всю городскую печаль воедино. Сквозь запах дождя, как мягкое напоминание или даже, скорее, надежда, напевала летняя зелень, которая пыталась тебя ободрить своим наличием в конце этой парфюмерной выставки.

Я был не в силах противиться этому аромату. Я закрыл глаза и унесся в абсолютное другое место. Туда, где я был совсем ребенком, которым, в действительности, оставался и по сей день. Я был маленьким и слабым, а вокруг меня, как привидения, летали могущественные образы взрослых. Хотя, это не были образы взрослых, в привычном представлении, в лице родителей или взрослых людей в деловых костюмах. В действительности, как не смешно, это были образы старшеклассников, которые казались тогда такими большими.

Вот он. Тот момент, когда сквозь образы и навязчивые мысли родилось зерно истинны. Весь этот запах служил мне напоминанием той беспомощности и того мышления, которые были мне свойственно в далеком детстве. Лишь когда каждая нота запаха правильно переплеталась с другой, рождался не просто запах, а целый материализованный отрывок жизни, побуждающий разные воспоминания и образы, которые были видны и ясны только мне. И даже так, единственный кто был способен их распознать, не всегда понимал, к чему ведут те или иные ноты, которые, как игра, заставляют тебя хватать их в правильном порядке, лишь бы не упустить это мгновение.

Однако в этом запахе таилась неописуемая печаль, которая как основной лейтмотив сопровождала эту композицию. Чувство утраченного впустую времени, чувство вины за то, что ты сделал и ужасная, морозящая тоска от того, что ты не сможешь сделать уже никогда. Напоминание, сколько возможностей и путей у тебя было, и выбор в пользу чего ты сделал. Это не было чувство вины, скорее взгляд с позиции, когда ты еще не сделал этот выбор. Взгляд с позиции, когда этот запах еще не говорил тебе ни о чем.

В итоге, я так и не решился на прогулку.

Первый эпизод

Спина будто покрылась инеем, но не от холода. Мою кожу пронизывает игла ужаса и страха. Дуновение летнего ветра, словно насекомое на лице, заставляет меня поморщиться, и даже это движение взывает во мне к ужасу, будто я нарушил обет, данный давным-давно. Образ насекомого на моем лице никак не выходит из головы, я представил, что на мне сидит настолько огромный богомол или моль, что это нечто покрывает все мое лицо, и лишь от этого я и не ощущаю их присутствия. Потому что оно повсюду. И лишь стоит этой моли взмахнуть крыльями или богомолу перебрать своими лапками, как я тут же его увижу, или почувствую на каждом миллиметре своего лица. От этого, холодным сургучом в моих венах, закаменел животрепещущий ужас. Тело впало в ступор.

Какая глупость. Конечно, на мне нет никаких насекомых, а балкон, на котором я стою, не разрушится от неудачного движения мышцами лица, какая детская пугливость. Разве что, не совсем детская…

Как странно, мне пришлось ощутить чувство ужаса без причины. Быть может случайность или неправильная работа организма, кто знает. Такой пустяк воссоздал на всем моем теле каменную заливку, которая треснула всего пару мгновений назад. Быть может, какой-то фрагмент этой каменной формы остался со мной, но я не заметил? Небольшой осколок, который принадлежал неясно какой части моего бренного тела.

Второй эпизод

Словно проклятие, паническая атака повторилась. Кажется, слова, написанные в конце предшествующего абзаца оказались пророческими, и какая-то часть ужаса, живущего ныне внутри меня осталась, вопреки всему. К чувству ужаса прибавилось приторное и сентиментальное сожаление о том, сколько возможностей было упущено. Словно заключенный, в клетке из плоти, я не мог пошевелиться, а перед глазами назойливо пролетали эпизоды моей скучной, серой жизни. Воистину ничтожной пародии на саму себя. Лишь чувство гнева подпитывало меня в тот мрачный момент, заставляя перевести внимание на то, сколь ничтожно было мое пребывание на земле, нежели на то, сколько ошибок и наивных выводов, растоптанных в недалеком будущем, я совершил. Однако, в конце приступа гнева, меня ждало лишь холодное разочарование и послевкусие ненависти к себе. И страх.

Потерял смысл

Потерял смысл вести записи своих панических атак. Прежде я записывал и досконально разбирал каждый приступ, но в один момент решил взять все исписанные листы и выбросить. Нет смысла писать об одном и том же, пусть и разными словами. Но это не самое трагичное, что со мной случилось. В один день, выйдя поздним вечером на улицу, я обнаружил странный силуэт и, готов поклясться, он смотрел на меня. По моей коже пробежали мурашки, а сердце быстро заерзало в груди, как вдруг, все прекратилось. По выверенной, эмпирически, методике, я замедлил свое дыхание и постарался успокоиться, что у меня вышло всего за пару мгновений. В этот момент мои ноги онемели, но уже не от страха, а от такой печали, какую я не ощущал очень давно. Эта печаль была вовсе не от сентиментальных воспоминаний из прошлого, не от мысли о совершенных глупостях и о том, что ныне я уже не смогу совершить. Это печаль была бледна и всепоглощающа в своей… Обычности.

Возвращение к обычной жизни

Так давно Даймоний в моей голове затих. Так давно птицы, поутру, пением, перестали вызывать у меня приятные воспоминания. Так давно я чувствовал, что мое сердце бьется и вот-вот выпрыгнет. Так давно я чувствовал.

Страх в моей душе затмевал мой день, бесспорно. Он делал его наполненным ужаса и непонимания, откуда он берется. Мой день становился невероятно мрачным, когда я, укутываясь в одеяле, ощущал ползанье сотен насекомых по телу. Но все же, мой день запоминался мне. Ныне же, даже это чувство пропало в бледности моего обыденного настроения. Я научился жить со многими трудностями. С печалью, что пожирает изнутри, с разочарованием от ожиданий, которым никогда не суждено быть оправданными. Лишь с серой обыденностью я не научился жить, по сей день цепляясь, как мне казалось, за любой луч надежды, способный разбавить это унылое ожидание, перед вечной тьмой. И ужас стал для меня тем самым лучом, пусть и насквозь состоящим из тьмы. Ныне же, даже он пропал, оставляя меня не во мраке, но в унылой серости. И никогда не станут мне принадлежать эти строки, ведь не достоин я даже их…

О, как небо черно, о, как ночь темна,

Как домами тяжко даль заслонена…

Слез уж нет… один я… и в душе моей,

Верь, еще темнее и еще черней

Ничего

Я открыл глаза ранним утром. Было около пяти утра. Прежде, я вставал во второй половине дня, но после случившегося у меня почти полностью пропал сон. Я смотрел на белый потолок и думал, зачем открыл глаза. Думал, зачем было просыпаться, ведь я знаю, что меня ничего не ждет впереди.

Я нашел в себе силы приподняться и посмотреть в окно. Даже в такую рань люди ходили по улице и стремились перегнать тех, кто шел перед ними. Они стремились перегнать идущих впереди, лишь бы на пару мгновений раньше оказаться в месте, в котором им не нравится. В месте, в котором они не найдут смысла своей торопливости, а придя подумают: “Зачем я только бежал, сломя голову…”. А может и не подумают. Да, точно не подумают.

Наверное, я был бы даже зол на этих людей, за их глупость, если бы не понимал одной простой истины. Все эти люди, в глубине души, сами понимают, что их дела и события не стоят ничего. Не важно, умер у кого-то из них родственник, или кто-то пообещал им шикарные условия работы, все они так или иначе просто пытаются забить образовавшееся пространство между рождением и смертью. И в этом нет ничего героического или важного. И я не в силах их винить, ведь я, также как и они, просто стремлюсь занять себя хоть чем-то.

Я положил тяжелую голову на подушку и впился глазами в серую, скучную стенку, с ободранными местами обоями. Часы из гостиной тикали каждую секунду, будто секундомер, который засчитывал, за какое рекордно-низкое время я сойду с ума.

Так и пролежишь все оставшееся время? А меж тем, ты не знаешь, сколько у тебя его осталось. Быть может, ты смертельно болен, но просто не понимаешь этого? Быть может, зря ты так пролеживаешь, тратя бесценное время? – указывали мне мысли, менторским тоном. Конечно все это лишь глупая игра, чтобы заставить себя подняться. Эти мысли настолько же мои, как мои руки и ноги, как мое тело и дыхание. Впрочем, мои ли они? Будь эта рука моей – было бы для меня такой тяжестью поднять ее? А будь это дыхание мое – контролировал бы я каждый вдох и выдох? Быть может это тело и не мое вовсе. Быть может и эти мысли - лишь чье-то холодное, остаточное рассуждение, прежде чем самозванец в виде менявторгся в эту оболочку и варварски вытолкнул предшествующую сущность? Насколько, все же, эгоистичным надо быть, чтобы без чувства злобы и ненависти, по отношению к себе, позволить случиться собственному рождению…

Быть может, мне вовсе и не следует пытаться встать? Все пройдет без меня так же, как и со мной, как река, которая продолжает течь, несмотря на упавший в нее камень. Я смотрю на свою руку, и она кажется мне чужой. Она не хочет быть поднятой, и может быть, в этом и кроется истина — ее и не следует поднимать. Каждый мускул, каждая клетка этого тела теперь просто выполняет чужую волю, не мою.

Мои мысли — это отражение чего-то далекого, будто их позаимствовали из другого сознания. В них есть отблеск чьих-то чужих идей, словно на экране моей головы транслируется фильм, который я никогда не выбирал смотреть. В моих глазах мелькает космос, создаются и разрушаются миры, сверхновые вспыхивают и угасают, как свечи. Потоки людей идут своим чередом, словно пчелиные рои, направленные к невидимой цели. И я понимаю — все это пройдет сквозь меня и продолжит быть без меня. Без изменений, без пауз.

Как будто меня никогда и не было.

Абстрагирование

Я пролежал несколько часов почти без движений. Мои мышцы взвыли и начали просить о пощаде, но я был неумолим. Все в этот момент потеряло смысл. Даже дыхание давалось с трудом. В момент полного отчаяния люди находят спасение внутри себя. Находят бога или силы, надежду или мечту. Я не находил ничего. Лишь прохладный ветер, дующий из окна, напоминал мне, что я все еще тут. Такой ветер есть только сейчас, в позднюю осень, холодный, но чем-то странно манящий. Я перевел взгляд в окно и увидел дерево, которое прежде не замечал. Оно было так близко. Моим глазам предстали его иссушенные, желтые листья, которые изящно, почти, как на картине, сочетались с мрачно-черной корой. “EtIn Arcadia ego”, подумал я. “Даже в прекрасной Аркадии я есть”, - нашептывала смерть.

Глаза невольно перевелись на другое дерево, что было чуть подальше, и оно, всем своим естеством, символизировало жизнь. Кора у этого дерева была сильно ярче, а листья, все как одно, - темновато зеленого цвета. И его тоже ждет медленное иссушение, и его тоже ждет судьба некогда великой Аркадии.

Я подумал: хоть логически мое существование в этот миг подошло к концу, существование физическое оставалось неизменным. Я вовсе не болел чем-то, как пытался убедить меня голос в голове и я точно не был давим временем. Быть может, имело смысл просто лечь и умереть, но даже для этого я не мог найти в себе силы и смирение.

За этой идеей пришла и другая, о том, что тело, которое вроде бы и не мое вовсе, продолжает существовать и бодрствовать, независимо от мыслей. Быть может, я обрету счастье, если буду соответствовать нуждам своего тела? Все прочие мысли я приберегу при себе, но мысль, не подкрепленная действием – мертва. Пока я не готов убивать себя, следует пойти от обратного, – сделаю наименее трудное, для начала.

Мои конечности выли и, наконец, появилась причина их послушать. Я вытянулся по площади всей кровати и потянул каждую часть своего тела, которое наградило меня дозой приятных ощущений, за сделанное. Словно маленькое солнце растекалось по всему телу, легким теплом.

За столь долгое бездействие, которое началось задолго до осознания ненужности себя, мое лицо окаменело и потеряло прежнюю фотогеничность. Я растер его руками, аккуратно массируя каждую складку на лбу, под глазами и на щеках. Синяки под глазами, как я мог судить, глядя на отражение в зеркале, слегка спали, что тоже могло быть благодарностью тела за то, что я только что сделал. За уставшими, отекшими глазами, хмурым лбом и вечно недовольной гримасой, пряталась вполне опрятная внешность человека средних лет, лишенная каких-то явных изъянов, не считая всего вышеописанного, что допустил лично я, перестав заботиться о своей внешности.

Тик часов отбивал это мгновение как адъютант перед дуэлью, и каждый его тик отдавался в висках. - Тик-так. Тик-так. – Насмешливо отсчитывали часы, демонстрируя мою нерасторопность. Без слов и символов извне стало ясно, что мне следует сделать.

Одевшись и натянув на свои ноги ботинки, я вышел на улицу. Перед выходом из подъезда я задержал дыхание, а перед открытием двери наружу – закрыл глаза. Я вышел, и когда ушам моим донесся шелест листьев, я сделал глубокий вдох и резко открыл глаза. Вечерняя погода, сдобренная закатным солнцем, растеклась по венам. Все мысли разом покинули голову, оставив перед моим лицом лишь пейзаж детской площадки и домов, далеко за которыми заходило ало-красное солнце. Оно, словно сдаваясь в дневной битве, отдавало свое превосходство луне, лишь чтобы утром, вновь, нанести удар исподтишка и вновь занять лидирующие позиции. Но сейчас оно знало, как ничто другое, что ему следует сдаться и отдохнуть, прежде, чем вернуться в этот бой снова.

Я прошелся вдоль дома, вдоль полупустых улиц и домов, но не заметил ничего приметного. Этого и не нужно было. Вернувшись домой и, раздевшись, я лег в кровать, утомленный сегодняшним днем стал закрывать глаза.

Снова уйти на задний план, лишь чтобы вновь вернуться к дневной битве.

Дуализм

Открыв глаза ранним утром, я обнаружил, что солнце светило прямом мне в лицо. За полуоткрытой занавеской виднелся насыщенный жизнью мир, люди ходили в разных направлениях и о чем-то говорили, прямо как вчера. Но сегодня это было по-особенному. Они говорили и даже торопились иначе, чем обычно. В этой беглой ходьбе, в этом торопливом выцеживании слов читалось общее умиротворение. Люди совсем не страдали от своего нахождения в такой сутолоке дня. И я тоже не страдал. Переведя взгляд на потолок, я увидел солнечные блики на нем, которые то и дело бегали, и отражались.

Заразившись этой подвижностью, не наливая кофе или чего-то еще, я быстро оделся уже отрепетированными действиями и вышел на улицу. Впервые за долгое время глазам предстала солнечная погода во всей ее красе, без толики навязчивости и надоедливости. Я отправился в ранее малоизвестном для меня направлении, сквозь улицы и дома, магазины и толпы прохожих. Остановившись где-то неподалеку от малопримечательного района, освященного солнцем и видом деревьев по сторонам, я поднял свою голову и увидел ярко синее небо. Даже вой машин и гул людей не мог затмить это мгновение.

На краю всей этой константы неба, глаза замозолили ржавые перила и лестница, ведущие в неизвестном для меня направлении. Переведя взгляд и присмотревшись, я понял, что эта дорога ведет прямиком на мостовую, с которой, должно быть, открывался прелестный вид на море. Поднявшись по ней, придерживаясь за ржавые и неровные перила, я поднялся на мостовую и прошелся вдоль нее, пока не замер в самом ее центре. Сквозь ограждение виднелось море, отражающее со своей глади десятки миллиардов разбитых стекл, которые, в свою очередь, отражали собою солнце. Морская гладь лишь местами была синей, чаще же, она вовсе становилась белой и сливалась с небом. С обеих сторон стояли здания разных высот и форм, разных историй и наполнений. А мост был ничем иным как проводником, из одного мира в другой, которые были между собой такими разными, и все же, чем-то схожи. Город-призрак еще никогда не был так близко. И хоть я не видел его ночные огни, я четко видел его здания и людей, так же забавно бегущих по своим делам.

Руки самопроизвольно сжали ограду, а тело само собой начало на нее взбираться. Я никогда не был мастерским канатоходцем, так что общая неловкость и отсутствие изящности демонстрировало окружающим мою некую неуверенность. Однако если неуверенность где-то и была, то точно не в моей голове. Ноги уже твердо уперлись в холодную ограду, а окружающие, затаив дыхание, ждали, боясь подойти. Проезжающие машины сбавляли темп езды и водители, готов поспорить, не сводя взгляд, наблюдали за этим преферансом. Они не гудели, поскольку боялись меня спугнуть. В этот миг левая нога сама по себе начала подниматься все выше и выше, а после, уперлась подошвой в колено правой ноги, по типу какой-то монашеской позиции в йоге.

Я замер, и весь мир вокруг тоже остановился, задержав дыхание. Дуализм был везде. Теперь это стало ясно как никогда. Прежде безликая толпа, ныне же десятки напуганных, и незнающих что делать. Прежде скучные и серые дни, ныне же день, способный, наконец, определить все от и до. Прежде депрессия и блеклость, ныне же четкость и уверенность. Все сменяется ежесекундно. И все же, что же было раньше? Жизнь или смерть? Что придет на смену чего?

Лишь один порыв ветра ответит.