Вселенные наши меньшие

Беседы о высоком

По небу плыли рваные облака, закрывая яркую-яркую луну и крохотные звездочки. В нашем городе такая погода - редкость, ведь из-за дыма от фабрик небо почти всегда закрыто.

Я вздохнул. Шел уже первый час ночи, но жестокой математике было на это абсолютно наплевать. Сколько над ней ни бейся, сколько ни вычитывай параграф - все равно ничего не можешь понять. Из настежь распахнутого окна дул приятный ветерок, не давая окончательно заснуть. Очередная полупустая чашка кофе стояла на столе, и, казалось, недовольно на меня глядела. Мол, помой меня и спать иди. Ножки стула знакомо заскрипели, когда я откинулся назад и принялся раскачиваться. Это немного успокаивает, пусть мама всегда меня за это ругала, когда мы жили вместе.

– Аккуратней! - раздалось со стороны окна. Моя недовольная сонная рожа повернулась к нему и резко стала удивленной - на подоконнике сидела настоящая Сова!

Почти настоящая. Ведь настоящая сова не носит на своей голове миниатюрных черных цилиндров. И не раскланивается, заливаясь соловье.. совой на нашем, человечьем. Или что-то успело поменяться за последние несколько часов.

Я удивленно протер не менее удивленные глаза и снова уставился на Сову. Закрыл глаза руками, открыл и ухукнул. Снова закрыл. Повторил. Перестал маяться хренью.

Сова в то же время все говорила и говорила:

– Доброе утро! Прекрасная погодка для этого городка, не правда ли? Вот только будьте все таки аккуратнее, стулья нынче дорожают.

Я посмотрел на часы. Стрелки мне, к счастью, не подмигнули. Глянул снова на Сову. Брякнул:

– А ты кто?

Сова тут же искренне (почти) смутилась и быстро-быстро затараторила:

– Ой, где мои манеры! Простите меня, прошу вас, я совсем забыл представиться, меня зовут Филин. Я только вчера заметил, что вы тоже полуночное животное, как и я. - Филин приподнялся на коротких коготках и, легонько дотронувшись до края шляпы крылом, аккуратно приподнял и опустил ее.

Галантный Филин! Эка невидаль посетила меня сегодня. Я ущипнул себя за руку - нет, все-таки не сплю. Хорошо, продолжаем разговор.

– А ты зачем ко мне прилетел? Я тебя никак не ждал, даже чая не налил никому.

– А, это недоразумение легко исправить! - Филин повернул голову влево и потянулся туда же правым крылом, будто нащупывая что-то в кармане. И когда он вытянул крылья вперед, в его руках красовалась маленькая фарфоровая чашечка с блюдечком, которые он держал на кончиках перьев. В чашечке плескался чай.

– За ваше здоровье, товарищ! - Филин кивнул, поднес чашку к клюву, отглотнул и довольно ухукнул.

– За ваше, наверное, тоже.. - Я взял кружку с остывшим кофе и отхлебнул в ответ. - А вы ко мне по какому поводу?

– Как же? - наигранно возмутился Филин. - Я прилетаю ко всем, кто вот так по ночам сидит и грустит. Им сразу становится сначала удивленно, а потом вообще весело! - Филин приподнял кружку и начал активно размахивать блюдечком в такт своим словам. - И вообще, что это мы все о нас да о нас? Давайте поговорим о высоком. О горах, например. Или о жирафах.

Я улыбнулся. Какой забавный Филин!

– Ну давайте поговорим. Сейчас, только заварю себе еще кофе. - Я пошел на кухню, а Филин тем временем перебрался ко мне на стол, недовольно покосившись на математику. Цокнул языком и пробормотал: "Опять ты, старая подруга..".

Я вернулся в комнату с полной кружкой. Мы с Филином, не сговариваясь, еще раз отхлебнули.

– О жирафах так о жирафах. Знаете ли, уважаемый Филин, меня всегда привлекали пятна на их коже. Подозреваете ли вы об их природе? - Я с умным видом начал вести беседы о высоком.

– О да, занимательная у них раскраска. Эта пигментация такая забавная! Жаль, что таких раскрасок в природе мало. – Филин поддержал мои робкие начинания.

Из открытого окна до самого утра доносились беседы о высоком. Все дворовые коты и собаки тоже сгруппировались по парам и начали вести беседы о съедобном. Чем они хуже Филина?

Отражение

Отражение взглянуло на комнату. Комната хрипло вздохнула и попыталась выпрямиться, но зеркало не проведешь - все внутри оно видит.

И плюшевого подранного медведя, и банку пива, и бумажки. Бумажки-бумажки-бумажки. Этих бумажек внутри так много, что зеркалу иногда кажется, что все, перебор, критический момент. Оно сверкает об этом будильнику, и тот, повертев шестеренки так и этак, приходит к выводу, что это разумно.

Комната покосилась на банку пива. Она обычно мирно стояла, но иногда заливала всю комнату. Будильник, смоченный пивом, всегда хрипел и выдавал какую-то несуразицу. Медведь намокал и вспоминал былое. А зеркало затуманивалось и косило отражение.

Никто не любил банку пива. Но когда комната решила ее выгнать, то случилась беда - по потолку прошла трещина. Вакуум этой коробки нельзя нарушать, иначе случится беда. К сожалению, ни зеркало, ни комната, ни даже старенький телевизор не знали, как залатать эту дыру. И когда позвали банку пива - она прекрасно справилась с проблемой. Только стены еще сильнее намокли.

А медведь, когда появился, был совсем новеньким. Глаза-пуговицы смотрели на мир с удивлением и радостью. Но когда через зеркало увидел сразу двух медведей вместо одного, то сильно преобразился. Его взгляд потух, рука потяжелела, а плюш пропитался пивом и окаменел.

Вот так и жили зеркало, медведь, будильник, банка, телевизор и комната. Жили не сказать чтобы хорошо - все вокруг пропиталось пивом из банки, отражение было все более и более размытым, медведь окаменел и почти перестал двигаться, телевизор замылился, а его динамики шипели какую-то несуразицу. Будильник теперь вообще звенел тогда, когда ему хочется, а не тогда, когда надо. Но в один момент вдруг пропало тепло из батареи. Первым застыл каменный мишка - на его усталом и злобном лице застыли в виде льдинок слезы раскаяния, а после тот развалился на мелкую каменную крошку. Будильник захрипел и начал выплевывать собственные детали, пока от него ничего не осталось. Банка пива погнулась, зашипела и разорвалась, но сделала это бесшумно, как само собой разумеющееся. Телевизор провалился сквозь стену - он стал не нужен охладевшей и развалившейся комнате. Лишь зеркало на чудом уцелевшем кусочке стены безразлично взирала на мертвую комнату отражением.

Человек и Кит

Крепкие руки тянули соленую веревку, потихоньку двигая лодку к причалу. Последние несколько часов Океан бурлил. Солнце спряталось за тучи и скромно выглядывало, молнии играли в салочки с громом, и, естественно, выигрывали. А Человек все тянул веревку, пока не смог завязать ее и безнаказанно выйти на берег. Он медленно зашагал к маяку, хмыкнув и поправив трубку с промокшим табаком. Океан попыхтел в знак прощания и немного поутих.

Этот человек жил на небольшом острове с маяком уже двадцать лет. На вид ему можно дать примерно сорок - доподлинно неизвестно, когда именно он приехал сюда. Океан сразу же заметил его и начал пугать бурями и штормами, но человек не боялся. Даже сейчас его спокойный и размеренный шаг не менялся, хоть Океан и обдавал Человека брызгами от высоких волн. Человек всегда открыто смотрел в лицо Океану, и тот стал его уважать.

Человек жил прямо на маяке, в небольшой комнате с круглым окошечком, под самой Лампой, которая освещала путь кораблям. Маяк был совсем небольшой, так как стоял на возвышении, но в нем была крохотная кладовка. Каждый день человек заправлял Лампу, чтобы корабли проходили мимо незаметного острова. Раз в месяц к нему приезжал грузовой корабль. Человек выходил к кораблю, перетаскивал несколько ящиков в кладовку и удовлетворенно кивал, вновь оставаясь с самим собой.

Человек не привык бездельничать и в свободное время, которого у него было до неприличия много, писал стихи. О, что это были за стихи! Правда, он их почти никому не рассказывал.

Человек и Океан жили своей спокойной и даже немного скучной жизнью, но они не жаловались. Когда Океан признал Человека, Человек начал читать Океану стихи, а тот насвистывал ему песни чаек и бултыхал его лодку. Человек улыбался.

Однажды, после обеда, рядом с причалом, Человек нашел Кита. Кит был совсем маленький, это был даже Китенок, но даже так - Китенок держался из последних сил. Приливом его выбросило на невысокий берег и он все никак не мог вернуться в воду. Океан волновался, старался встать на цыпочки, но никак не получалось. Океан попросил Человека помочь, ведь он знал, что у Человека доброе сердце. Вдвоем они смогли столкнуть Китенка в воду. Китенок очень обрадовался и поблагодарил человека, а тот по-доброму улыбался, попыхивая трубкой. Океан рассказал ему, что этот Китенок еле-еле убежал от китобоев, но разминулся с родителями. Человек покачал головой, вошел по колено в воду и погладил Китенка. Океан был рад, что Китенок нашел нового Папу.

Шли дни. Каждый день, когда солнце накрывалось линией горизонта и сладко засыпало, Китенок приплывал на берег, а Человек выходил из маяка. Они пели вместе песни, которые сочинил Человек, Океан тихонько шуршал песочком на берегу в такт мелодии, а Лампа позвякивала. Вскоре Китенок вырос и превратился в настоящего Кита. Он был не очень большим, потому что не хотел расти - тогда бы они не смогли вместе петь песни, ведь большие Киты поют очень громко и заглушили бы любую речь. Поэтому Кит попросил Океан сделать его Человеком. Океан посмотрел на Кита. Потом посмотрел на Человека. Снова на Кита. И махнул волной.

На следующий день Кит вышел из воды, встав на ноги. Он был похож на Человека, но кожа у него была намного толще и немного синеватого оттенка, а руки и пальцы чуточку длиннее. Человек к тому времени уже обзавелся гитарой. Теперь они вечерами сидели на старом бревнышке, любезно вынесенном на берег Океаном, и пели тихие и добрые песни. Вскоре у Кита тоже появилась гитара, и они играли уже вдвоем под аккомпанемент Океана и Лампы. Шли месяца. Они вдвоем уже днями напролет играли собственные красивые песни, на которые проходящие мимо корабли сигналили и улыбались. Даже Лампа сама по себе светилась от счастья, поскрипывая старыми перекрытиями маяка. Человек и Кит рассказывали под музыку чудесные истории, а Океан смотрел на них и улыбался пеной, разбивающейся о мягкий желтый песок.

Шли годы. Друзья старели. Все изящнее скользили морщинистые пальцы по грифам, все изысканней звучали тихие голоса. Все хрипее скрипел счастливый маяк. Все грустнее шуршал Океан.

Прошло много времени с тех пор. Корабли ходят уже другой дорогой, лишь старые капитаны порой улыбаются своим мыслям и насвистывают красивые мелодии их юношества, услышанных далеко в Океане. Океан же пыхтел. Пыхтел, как и сотню лет назад. Может быть только чуть грустнее. Маяк уже развалился, даже старая Лампа треснула, но все еще иногда приходит в себя и тихонечко скрипит прогнившими досками.

А на бревнышке рядом с берегом сидят два скелета - Человека и Кита. Они уже который год подряд играют на двух потемневших гитарах без струн, беззвучно шевеля челюстями.

Кто сказал, что нельзя полюбить снег?

– Шур-шур-шур, шур-шур-шур.. – шуршал старый телевизор. Я простонал и откинулся на спину, прикрыв глаза. В этом “шур” явно было что-то гипнотическое. Вот бы наконец спина прошла.

– Вставай, лежебока – пойдем гулять! - а вот и он, пятый всадник апокалипсиса. Мой отец.

Он очень неплохой мужик, но, черт подери, упрямый, как барашек. Если он решит что-то сделать – он весь мир в трубочку согнет, но сделает. И сейчас ему приспичило вывести меня наружу.

– Я не могу, у меня спина болит! И вообще, там холодно! – ответил я, создавая видимость сопротивления.

– Эге-ге! Прогулка – лучший терапевт! Тебе сразу полегчает, гарантирую! – ломать чужие аргументы изнутри – это целое искусство. Да еще и так смеяться при этом. По-отцовски.

– Ладно, пошли. Ай, спина, ой, спина… Не видел мой теплый шарфик?

***************

– Вот это да! А когда я шел домой, снега было меньше. – и нечему тут удивляться. Идет же, вон, видно его.

На улице почти все было в снегу. Он щедро покрывал клумбы, укрывал остатки газона, лежал на тонких ветвях деревьев и, казалось, танцевал в желтом свете фонарей.

– Снег, снег, снег, снег, снег за окошком кружится! – прыжок, оборот, вытягиваем руки. Почему-то меня охватило хорошее настроение.

Мимо проехала машина. Мы с папой идем рядом с нашим длинным домом. На парковке все машины спят, укутавшись в толстый слой снега и прикрыв фары-глазки. С неба шел не то мокрый снег, не то легкие снежинки. Их было хорошо видно и в свете фонарей. Темно-снежное небо тоже впечатляло. Широкие растопыренные еловые лапки поднимали снег все выше и выше, каскадом расплескивая его на всю еловую высоту. Высоченные, метров десять в длину, сосны возвышались над нашими головами. Такая красота.

Мы прошли мимо детской площадки. Там сейчас тусуется молодежь – девушки качаются на качелях, а парни играют в снежки. Идиллия.

– Вот можно писать углем, можно писать мелом. Возможно, получится писать и снегом? – подумал я.

Я начал скатывать маленькую горсть снега в шарик. Пока мы неспешно шли и наслаждались тихим провинциальным городком, укрывшимся снегом, я катал свой шарик. Получалось не очень ровно, но я стесывал острые края и добавлял еще снега. Скоро он уже весил примерно полкило. Я снял перчатки и обкатывал его в голых руках. Получилась большая красивая градинка из снега.

Я прошелся по старой детской площадке, подбрасывая свой шарик одной рукой. Вот здесь стоял красивый деревянный паровозик. Жалко, что он уже сгнил. Я, правда, не помню его, но он точно был классным. А вот тут до сих пор торчат из-под земли шины, по которым я прыгал. А тут были небольшие деревянные столбики, но их не видно под снегом. Я окидывал взглядом часть своего прошедшего детства и совсем не грустил.

Мы пошли домой. Повсюду снег полностью покрывал землю, на которой лежат еловые ветки. Из-за этого мне казалось, что под снегом лежат неподвижные щупальца огромного невиданного монстра. Я подобрал одну – нет, все же ветки.

Катать снежные шары и сбивать снег с веток все так же весело. Жалко, что многие другие этого не понимают. Жалко, что многие торопятся взрослеть и ставят на пыльную полку свое хрупкое и рассыпчатое, так похожее на этот снег.

***************

Мы подходим к дому. Я несу на руках большой и плотный шарик. Мой папа крепче натягивает на голову шерстяную шапку и шумно выдыхает. Облачко пара вырывается из его рта и устремляется к небу. Вот и дверь в подъезд.

– Ты же понимаешь, что мы не понесем его домой? Я все понимаю, но куда мы его денем?

Я знаю. Знаю. Жалко, конечно, хотел сделать из него голову снеговика с носом-морковкой и глазами-пуговками. Но ладно, видимо, не судьба.

Я спокойно и с чистой душой в несколько ударов раскрошил свой круглый шарик. Он остался на снегу плотными обломками, но все было в порядке. Все происходило так, как и должно происходить. Я оглянулся.

Мой отец, придерживая дверь, кивком позвал меня внутрь. Я уже почти поднялся, как вспомнил нечто невероятно важное.

Соскочив с последней ступеньки, я подобрал с земли кусочек своего шарика. Подошел к стене подъезда. Она была неровная, бугорчатая, будто изъеденный временем песчаник. Я начал водить по стене кусочком снега.

– Сейчас, сейчас! Ага.. Ага! Готово! – я отошел и осмотрел свою работу.

– Все, пошли. Что ты там намалевал? – мой отец забрался в теплый подъезд, а я за ним.

На стене подъезда отсвечивал луне контур сердца, купаясь в белом прозрачном море. Кто сказал, что нельзя полюбить снег?

Хрупкое и рассыпчатое

Человечек бежал по лесу. Высокие деревья, утопающие в небе, манили своими вершинами, лукаво скрывавшимися за объемной, как облака, листвой. Из-за этого неба почти не было видно и мальчику казалось, что он в большом и уютном доме с желто-рыжими стенами.

Маленькие тропки, тонкие дорожки, извивающиеся пути – все это скакало и летало перед его глазами, а он, как опытный следопыт, выбирал единственно верный проход и шагал вглубь леса, глубокого и полного леса.

Что-то звало его там, далеко. Или это было совсем близко. Но он чувствовал, что оно – что-то волшебное и неосязаемое – было где-то совсем рядом, буквально руку протяни. И он тянул. И хрупкое, рассыпчатое чувство оставалась на его тонких и улыбчивых ресницах.

Вправо – далекое и бескрайнее. Влево – бескрайнее и далекое. И сзади, и спереди – везде огромный и интересный мир, который ты не видел.

Человечек звонко рассмеялся и побежал дальше, не обращая внимания на добрые, но переживающие мамины окрики. Остановился. Оглянулся.

Человечек закрыл кулаками глаза. – Прячься, мама! – крикнул он и улыбнулся. – Один, два, три…

Четыре. Шлеп-шлеп, шлеп-шлеп. Лужи под сапогами шлепали по резине. Звонко и по-доброму, будто играя в догонялки с хмурыми пятками. Пятиклассник шел в школу, жмурясь, моргая и зевая.

Он оглянулся на пройденную дорогу. Путеводным клубком в его памяти разворачивалась путеводная змейка к школе. Она была довольно длинной, и поэтому Пятиклассник боялся ошибиться и сойти с дороги – ведь он мог потеряться. Шаг влево, шаг вправо – одно неверное движение и ты уже не пойми где – совсем потерялся.

Пятиклассник поежился. Он не любил это чувство - чувство потерянности. Но было в нем что-то далекое и знакомое, хрупкое и рассыпчатое, что оставалось улыбкой на ресницах. Пятиклассник моргнул.

Студент дернулся, открыл глаза и встал с лавочки. Пора.

Он шел по дороге, мысленно представляя свой путь. Он знал весь район назубок и не боялся заблудиться. Он все ходит и ходит, прекрасно понимая, что находится за этим поворотом, за тем поворотом. И дороги, и не только. Радуется, что уже не может потеряться. Но все реже вспоминает то хрупкое и рассыпчатое. Все чаще смотрит в стены и все чаще думает о плотном и душном.

Он уже знает. Многое знает. И про мир, и про космос, и про себя. Очень мало осталось в его жизни того, чего он еще не знал – так он думал. Конечно, он не знал ничего, но в этом его ничего уже не осталось места тому хрупкому и рассыпчатому. Тому, что алеет в закатах на полях. Летит по открытому и голубому небу. Течет в широкой и звонкой реке. Он смотрел на свое ничего и был доволен, но смотрел он плотным и твердым, а не хрупким и рассыпчатым.

* * * * Прошло время.

Работник сидел на диване. По телевизору крутили новости. В твердой и плотной квартире почти не было места для воздуха. Облепленные обоями стены, громоздкая мебель, банка пива. Работник не был счастлив, не был доволен, но не был и недоволен. Работник оглянулся.

Вправо – близкое и плоское. Влево – плоское и близкое. И сзади, и спереди – везде маленький и плотный мир, который ты видел.

Он почесывал свое пузо и смотрел новости. И тут что-то привлекло его внимание. - “Из-за аномально высокой температуры этим летом в парке “Солнечный” произошло возгорание. Пожарные успели вовремя, но, несмотря на это, часть леса потеряна. В городе активизируются волонтерские движения..”

- А ведь это тот парк, в котором я гулял с мамой, когда она была еще жива. – Подумал Работник. – Надо бы проведать его.

Работник выключил телевизор и лег спать.

Эта мысль плотно засела в его голове, а над ней вновь сомкнулись стены и потолок твердой, до одури плотной комнаты.

__________

- А здесь почти ничего не изменилось.. – Пробормотал Мужчина. – Листья все такие же красивые. Такое же лиственное небо…

И тут он почувствовал что-то. Что-то давно забытое, что-то совсем незнакомое, но при этом такое родное и близкое. Такое правильное. Такое свое. Он оглянулся по сторонам.

Вправо – далекое и бескрайнее. Влево – бескрайнее и далекое. И сзади, и спереди – везде огромный и интересный мир, который ты видел. Точнее, думал, что видел.

Мужчина заметил полузабытые тропки впереди. Улыбнулся. И побежал, заливаясь детским и радостным смехом. А на кончики ресниц опустилось то самое – хрупкое и рассыпчатое. Мужчина понял, чего ему не хватало всю его жизнь.

__________

Человек шел по густому хвойному лесу. Высокие ели вперемешку с соснами устилали его путь толстым и пружинистым слоем. Человек оглянулся вокруг.

Вправо – далекое и бескрайнее. Влево – бескрайнее и далекое. И сзади, и спереди – везде огромный и интересный мир, который ты не видел.

Широкий, далекий, глубокий мир. Раньше мир был картой – суммой некоторых пройденных путей. Теперь это бесконечное и неизведанное.

Человек понял, что делает человека Человеком. Именно это хрупкое и рассыпчатое чувство, оседающее на кончиках ресниц и прикрывающее глаза, которыми человек познает, оставляя только те детские открытые и удивленные глаза. Глаза, которые вырвали и насильно вставили на их место плотные и твердые глаза, оборвав тонкие ресницы и спугнув с них то тонкое и рассыпчатое.

__________

Пожилой Человек сидел в кресле. Он смотрел в окно. За окном на него смотрело тихое солнце.

Человек уже давно не смотрел на плотное и твердое. Человек всегда, с того самого момента, смотрел на тонкое и хрупкое. На ту оболочку, что обволакивает счастье. Такую же хрупкую, но более осязаемую, чем счастье.

Пожилой Человек закрыл глаза. У него были хорошие глаза – тонкие и добрые, как и у его внуков. Он рассказывал им об этих тонких глазах и о хрупком и рассыпчатом на кончиках ресниц. О том, что делает человека именно Человеком.

Пожилой Человек улыбнулся. Он постарался передать эту хрупкую и рассыпчатую мысль. Пришло его время. Пора.

Перед ним стояла Она. Без косы. Хрупкая и рассыпчатая, как и то, что она дарит. Хрупкий и рассыпчатый человек сидел перед ней и закрывал хрупкие и рассыпчатые глаза. Он был рад, что нашел их не слишком поздно.

Хрупкие и рассыпчатые треснули и рассыпались. Тонкое и доброе чувство слетело с их ресниц. Оно ждет, пока ты откроешь свои хрупкие и рассыпчатые глаза и посмотришь на этот мир.

Вправо – далекое и бескрайнее. Влево – бескрайнее и далекое. И сзади, и спереди – везде огромный и интересный мир, который ты не видел.

Фонарь, который хотел стать Маяком

Где-то в крошечном парке, который находился далеко-далеко в лесу, стоял Фонарь. Каждый вечер, ровно в шесть часов, он включался, чтобы освещать дорожки. Конечно, людей там было совсем немного, но те, кто все-таки приходил в старый парк, подолгу гуляли по старым замшелым плиткам или сидели на чистых, но погнувшихся лавочках. Весь парк был огорожен небольшим железным Заборчиком, а посередине стоял сломанный фонтан, который давным-давно не работал.

На противоположной стороне парка стоял друг Фонаря, чтобы света хватало везде. Эти двое часто перемигивались и болтали, когда никто не видел, а если мимо одного из них кто-то проходил, то они сразу вытягивались струнками и еле-еле сдерживали смех от своих проказ. Им было очень хорошо вместе. Вместе с Заборчиком они были дружной семьей.

Однажды, уже ближе к ночи, в парк пришел дедушка в военной морской бескозырке и дырявой тельняшке. Стоял теплый июльский вечер, а рядом с этим вечером стояла совершенно безветренная погода. Дедушка присел на лавочку и погрузился в свои думы, а Фонари начали беззастенчиво моргать. Но вдруг старичок тряхнулся, будто упал, и поднял взгляд. Друзья, не заметившие этого, продолжили перемигиваться, рассказывая друг другу удивительные выдуманные истории.

– Почему тут фонарь мигает? Непорядок… – пробурчал дедушка, снова уходя в себя. – Вот когда я на флоте служил, вот там все фонари, то бишь маяки, исправно работали. А как иначе? Если ж маяк не работает – быть беде! А тут – на те. Раньше бы вас тут всех быстренько починили… – и продолжал старый сидящий человек неспешно вспоминать свое прошлое. И все бы ничего, и даже все совершено обычно, но наш Фонарь вдруг заинтересовался, что это такое – Маяк.

От Заборчика, который подслушивал больше разговоров, чем два товарища, Фонарь узнал, что Маяк – это тоже фонарь, но такой огромный-преогромный, и который стоит на берегу и не дает кораблям разбиться о прибрежные скалы, показывая, что тут есть берег. “Как это, наверное, здорово!” – подумал Фонарь. – “Я тоже хочу быть Маяком!”

Фонарь загорелся этой идеей. Его друг не разделял восторга и пытался его отговорить: ему казалось, что они и тут хорошо стоят и тоже правильное дело делают, но Фонаря было уже не остановить. В один прекрасный день он собрался с силами и ушел из парка. Он не оборачивался.

Шел Фонарь долго, очень долго, но ни разу на пути не пришла ему мысль о том, что он неправ. Он все шел и шел, пока не вышел наконец к морю. Ох, что это было за море! Оно бушевало, пенилось, вздымалось кверху и опадало книзу – в таком запросто мог разбиться и потеряться целый корабль! Великое было море, сильное.

Фонарь нашел самую высокую скалу, залез на нее и стал там сидеть. Он все сидел там и смотрел на море, а его друг, другой Фонарь, сидел в парке. Грустил. Не с кем ему больше было перемигиваться. Но кто-то же должен освещать парк, поэтому ему пришлось остаться. Вдвоем с Заборчиком они стали заботиться о всех, кто к ним приходил.

В какой-то момент на скалу, на вершине которой сидел фонарь, забрались люди. Они нашли его и очень удивились, ведь нечасто встретишь Фонаря, который сидит и смотрит на море. Люди эти были добрые, поэтому они оградили Фонарь камнями, чтобы тот не свалился в море. Потом они вернулись и всем рассказали, что вон на той скале сидит Фонарь, и что там можно проводить корабли, потому что они теперь не разобьются.

Так и сидели два друга: один на вершине скалы под холодным, мокрым, свистящем ветром, а другой в тихом и печальном парке, где редко кого встретишь. Оба грустили друг по другу.

Через некоторое время на той скале, где сидел Фонарь, построили большуший и яркий-преяркий маяк, потому что всех фонарных усилий стало уже не хватать. Фонарь сильно расстроился из-за этого, но с места двинуться не смог – мешали камни, которыми его обложили добрые люди. А старый парк тем временем совсем пришел в запустение: туда уже почти никто не приходил, потому что все уехали в огромные, высокие города, а в таких городах не было места старым паркам. Заборчик грустно вздыхал и уверял своего соседа, что Фонарь вернется. Но Фонарь никак не мог вернуться.

Однажды море ужасно разбушевалось. Оно кричало, прыгало и вопило, и своими могучими волнами смыло все камни, которыми был обложен Фонарь. Тот стал совсем ржавый и чуть было не разваливался, но все еще светил проходящим кораблям, которым это было без надобности. Фонарь вздохнул и пошел домой.

Заборчик местами обвалился и покосился, местами покрылся пятнами и поэтому тяжело вздыхал, когда кто-то его трогал. Он почти все время спал, только изредка бормоча что-то вроде “Он вернется, он вернется… он должен вернуться…”. А друг нашего Фонаря уже не стоял там, где должен был стоять. Его некогда гордая осанка была переломлена пополам, а стекло было разбито, но он не погас. Он до последнего верил, что Фонарь вернется, и Фонарь наконец-то был дома.

Если когда-нибудь вы увидите два погнутых фонаря, которые стоят будто бы в объятьях, то именно про них была написана эта история. История про Фонаря, который слишком поздно понял, что он - Фонарь.

Чай – это не напиток

Хлопнула дверь маленькой квартиры, в которую кто-то вошел. Раздались легкие шаги, на пол что-то тихо упало, а теплая куртка устроилась на вешалке.

– Кто это тут у нас пришел? – из комнаты вышла Мама. – Чай будешь, труженик школьного фронта?

– Да, давай, мам! – крикнул пробегающий в свою комнату мальчуган. Он только что вернулся из школы и перед тем, как сесть за скучные уроки, хотел хорошенько отдохнуть. Совместный чай с его мамой подходил для этого как нельзя лучше.

Чайник призывно закипел. Твердая, но уже не совсем молодая рука заварила пару пакетиков с дешевым чаем и достала банку с пресным печеньем. Мальчик со всех ног мчался по узкому коридору на тесную кухню, чтобы скорее рассказать, что произошло с ним в школе. Подвинув стулья и усевшись за маленький квадратный стол, он увлеченно начал объяснять, почему Марья Ивановна – глупая и неадекватная, а Сашка из четвертого Б – жадина и вообще нехороший человек. А когда мама спросила про Катю, его одноклассницу, то мальчик зарделся, уткнул глаза в пол и сказал, что, мол, все в порядке, что она вообще привязалось к этой Кате дурацкой.

- Ну мам, ты чего! – воскликнул мальчик, когда Мама засмеялась. Пытаясь поставить помятую железную кружку на стол, она сказала: “Ничего, ничего.” – и улыбнулась.

Таков был распорядок дня, и так повторялось из недели в неделю, из месяца в месяц, из года в год, менялись только темы для разговоров на кухне. Мальчик взрослел, старела его мама, но она все так же звала его за стол и они все так же смеялись, обижались и болтали обо всем на свете за дешевым чаем из пакетиков.

Но однажды уже взрослый парень решил съехать и начать жить самостоятельно. Мама поддержала его начинания, ведь ее конец был уже не за горами. Они вместе нашли квартиру, вместе пошли в банк, вместе оформляли ипотеку, а потом вместе смеялись над жизнью и жадными людьми за кружками чая.

Прошло еще больше времени, и когда-то резвый мальчуган стал статным, взрослым, состоятельным мужчиной. Конечно, он знал, что его хрупкая и рассыпчатая мама все еще ждет его на кухне, и даже иногда заходил туда, к ней. Смеясь и попивая мамин чай, который напоминал ему о детстве, он забывал обо всем, что его тревожило. Каждый раз, стоило вдохнуть ему запах старой квартиры и услышать “А кто это там пришел?”, он сразу же будто бы отрекался от всего того, что осталось за тяжелой железной дверью.

Внезапно его мать скончалась. Тихо, во сне. Никто бы уже и не заметил, если бы он, в очередной раз не зайдя к ней, не услышал бы тишину вместо знакомого приветствия. Мужчина как будто снова стал маленьким мальчиком и очень горевал, ведь он потерял самого близкого человека, которого он когда-либо знал.

Время притерло душевные раны, и он женился на красивой молодой девушке. Она встречала его, когда он приходил домой, она готовила ему ужин и они вместе спали на одной кровати с одним одеялом. Казалось бы, все в порядке, но…

Однажды, придя домой и привычно обняв жену, которая привычно ушла в спальню, он услышал простую фразу – “Я тебя чай поставила. Какой-то старый нашла, надо б его допить поскорее.” Мужчина не догадался сразу, о каком чае она говорит. Лишь зайдя на кухню и почувствовав знакомый запах – он понял. Это были старые запасы маминого чая, который он купил, но забыл ей передать. Сев за широкий красивый стол, посмотрев на модную керамическую кружку, которую они привезли из Италии, он пододвинул ее к себе. Вдохнул.

– Ты чай будешь? – крикнул он. – Нет, спасибо! – донеслось оттуда. Мужчина вздохнул – такие слова он слышал не в первый раз.

Поглядев на чай, он отхлебнул. Задумался. Задумался о чае. Ведь, по сути, это просто покрошенные листья, заваренные в воде. Почему чай так сближал его и мать…

Он огляделся вокруг. Посмотрел в кружку. И понял, что чай – это не напиток. Это нечто большее, чем просто стакан почти воды.

– А зачем я вообще тогда здесь сейчас сижу? – задумался мужчина. – Просто выпить стакан и пойти дальше?

Он отодвинул кружку, встал и направился в спальню. Следующие полчаса оттуда неслись женские ругательства и ответные обвинения в задержках на работе. Утром он подал на развод. Чай – это не напиток.