Все сложно...

Глава 1

Глава 1

– Опять ночь-полночь? Снова где-то допоздна с подружками сидела? Или начальством? – Максим не ревновал, но порой говорил, как будто излишне устало. Театрально устало. С показной «фальшивинкой» в интонации.

Ну у нее ответ обычно был готов. И не возразишь. Они, и правда, утомили друг друга. Устали от брака, будто от работы. А еще от… да мало ли от чего может начаться семейный кризис. Очередной.

Вот Юля, порой, и не спешила домой. Вернее, торопилась, но как-то по обязанности, а не потому, что очень хотела туда попасть. Да-да, все надоело. Да, и очень сильно. Однозначно. Что же поменялось-то?

Ведь и Максим был всем хорош. Да и Юля все также свежа и задорна. Но семь лет совместной жизни означали, что им нужно как-то перестроиться, перезапустить себя. Приложить усилия – а этого-то как раз и не очень хотелось. И только мама стойко охраняла их очаг.

– Потерпите, Юлия! – со своими окончаниями «..ите» и одновременным обращением «Юлия» мама временами казалась с ней чересчур официальной. – У нас с отцом тоже не раз вот так было. Банально, но до сих пор живем. И тебя вырастили. И Сашу.

А у вас Артем. Вон уже почти шесть лет ему. Умница. Я, конечно, вам помогаю. И дальше подсоблю сидеть. Сниму, так сказать, «накал» и часть быта. Но хотя бы ради сына именно сейчас нужно быть очень терпимыми друг к другу. Без ссор. А у вас сейчас как?

– Все сложно, мам! – Юлька не любила эти вопросы. А кто же такое любит? – Да еще эти дожди. Осень. Ладно, прорвемся – не сорвемся…

– Понятно. И прекрати дразнить Максима. Хватит приходить так поздно. Надеюсь, что ты не специально. В кого ты у меня такая? – мама чеканила вопрос так, что бесспорно становилось понятным: дочь вся в нее. И она этим очень гордится:

– Вначале ваших отношений провоцировать мужика – это нормально. Но все, ведь, хорошо вовремя! Интересно, а что ты мужу ночью рассказываешь?

– В каком смысле, мам? – Юля в это момент прямо остолбенела. Никогда еще мать не затрагивала тему их с мужем общих ночевок. Стало как-то неловко. И, одновременно, смешно:

– Поясни, пожалуйста, что я ему ночью говорить-то должна? Который день у нас с мужем все до разговоров не доходит. От этого молчания, кстати, у нас Артемка появился.

– Да я не про ваши интимы! – мама на миг почувствовала неловкость: – Вот тебе уже столько лет, а ты до сих пор и не знаешь, что тебе в разведку нельзя?

– Мам, ну ты меня совсем запутала! – Юлька расхохоталась. – Давай, колись, что хотела мне сказать…

– Вот еще! Мучайся теперь в неведении, – мама фыркнула, как породистая лошадь. Вообще, она была уже «в теле», но очень гармонична. Как этакая жерёбая вороная. Была в ней какая-то изюминка, которая до сих пор сильно привлекала мужской пол.

А когда за ней начинал приударять очередной скакун, то этак по-лошадиному фыркала. И ведь сразу понимали, что следующим шагом она, скорее всего, начнет лягаться. Отходили. Не все, конечно. У мамы тоже все было непросто.

– Вот тебе сколько лет? А знаешь ли ты, что около четырех-пяти утра ты начинаешь во сне разговаривать? Да такие интересные у тебя рассказы, – мама разглядывала недоуменное лицо дочери и откровенно веселилась: – Как твой подростковый период в позднюю стадию вошел, так ты и разоткровенничалась.

Я сначала думала, что у тебя это пройдет. И не говорила тебе, чтобы не расстраивать. Ребенок, он же ранимый. Тем более, что ты полчаса или даже меньше поговоришь, и до утра опять замолкаешь.

Последний раз на прошлой неделе ты с Артемом у нас оставалась, так я специально будильник на четыре поставила. Впрочем, в этот раз немного я от тебя услышала. Но убедилась, что любовника у тебя нет, – на этот раз мама почему-то улыбалась уже нехитро:

– Ну и слава богу. Или ты ничего не успела рассказать. Словом, тебе с такими-то исповедальными свойствами «на сторону» и глядеть не стоит – сразу мужу будет известно.

– А что я тогда сказала-то? – Юлька казалась совсем обескураженной. Словно кто-то залез к ней в душу. Интонация стала капризной и требовательной: – Что, а?

Мама достала смартфон и нажала на одну из иконок. В кромешной темноте было видно только этакое подобие контура Юлькиного лица. Вдруг губы зашевелились, и дочь услышала свой четкий голос: – Потихоньку отделяем кусочек…

Голос был как будто ее собственный. И не совсем. Да мы, пожалуй, и не так часто узнаем себя на видео. А тут почти только аудио. А уж когда бормочем чего-то спросонок – как там в нюансах чего-либо разберешь-то?

Запись закончилась. Мама по-детски прыснула, внимательно вглядываясь а практически каменное лицо дочери. И неловко замолчала, замерла. Наконец, первой очнулась Юля: – И что мне теперь делать?

– Чего делать? Жить! – мама не поняла вопроса: – Да, ты о чем? Это проблема? Правда, у тебя есть что или кого скрывать?

Юля не знала, что ответить. Любовник у нее был.

Глава 2

В том-то и дело, что любовник был. Рома-Роман. Эх, роман с Романом… Но в относительно далеком прошлом. И вот уже несколько лет, как они перестали «быть вместе».

Вернее, перешли по отношению друг к другу в состояние этакого личного пространства: и в семью не введешь, и навсегда перечеркнуть нет никакого смысла. Но посоветоваться-поговорить временами и по-дружески все-таки можно.

Словом, эмоционально они порою взаимно дополнялись. А, пожалуй, на этом и все. Или нет. Признаться, у Юли проскакивали шальные мысли, но без особого развития. Конечно, Рома все-таки ей родной.

А вот что было у Ромы на уме – так сразу и не скажешь. От дурашливого «Молчи, подруга, и без тебя тошно», до серьезного «А может нам все снова!»

Удивительные взаимоотношения. То не виделись неделями-месяцами, то не разлей вода – обедали каждый день. То молчали, то болтали – не остановишь. В общем, «все сложно». Ну и к кому ей еще было идти с этой проблемой утренних откровений?

Рома отозвался не сразу – был на совещании. Даже на ее сообщения в месенджере с тремя лиловыми чертиками подряд – смайликами, обозначающими крайнюю злость – опять промолчал. Вот гад! То пишет – не отвяжешься, то молчит, будто не дышит.

Сама виновата – Юля принципиальная. Вот с чего-то однажды решила, что не будет никогда писать первой. Ну почти никогда. Впрочем, какое-то время она имела на это свои права – это же Рома ее бросил. Или она его? Нет, он все-таки… Все опять было сложно.

Долго потом не доверяла ему, пока не поверила вновь. И пока этого не произошло, самостоятельно не инициировала их общение – боялась опять испытать хоть какую-то боль. Так боль порой правит нами, притягивает и отталкивает одновременно.

А потом Юля реально простила и расслабилась. Вот после этого и Ромка порой распоясывался – становился неуправляемым. И слишком много себе позволял – вот, например, отвечал не сразу, а этак через полчаса-час. Если вдруг она сама все-таки начинала общение.

Наконец перезвонил: – Юлька, ну что ты встрепенулась-то? Что сейчас ты можешь такого во сне наговорить. Или ты кого-то себе нового завела? Нет – значит, нет. Давай пообедаем и все обсудим.

За ланчем, как и везде, ее бывший пропагандировал деловой подход: – Я немного изучил вопрос. И понимаю, что сначала нужно промониторить, собственно, ситуацию.

– Что ты там мониторить-то собрался, мониторщик. – Юля говорила медленно. Каждое слово ей теперь давалось с трудом:

– Ромаша, я тебя сейчас ударю. Выражайся так, чтобы тебя могли понять не только твои подчиненные, хорошо? Я, ведь, совершенно не хочу, чтобы моя семья развалилась на ровном месте. Из-за давно забытых историй.

И так все не слава богу. Но, ведь, абсолютно неизвестно, что за шлейф воспоминаний я периодически выдаю вслух.

Вот на днях я предлагала «потихоньку отделить какой-то кусочек» – ну, что за воспоминания Джека Потрошителя, а?

А что завтра? Может быть расскажу что-нибудь не такое нейтральное с точки зрения моего мужа, конечно. Со стонами, именами и фамилиями. Возможно даже твоей. Кошмар.

– Вот и я о том же, – Рома будто не замечал ее нервного состояния. – Нужно поступить по примеру твоей мамы – записать ночные бормотания. И все тут.

Иначе говоря, подслушать саму себя в течение одной-двух недель. И всем на этом наконец-то окончательно успокоиться. Потому что, искренне думаю, что страхи твои сильно преувеличены. А для твоего смартфона есть много программ, которые могут нам помочь.

Загружаем такую и слушаем произнесенные тобой ночные фразы. И все достаточно компактно – молчание-то телефон не записывает. И даже скрип кровати. Впрочем, я надеюсь, что ты будешь ставить все на запись уже после скрипов. Хорошо?

– Пошляк! – Юля почти рассердилась. Но мысль о подобной аудиозаписи ей показалась здравой. Сродни посещению психотерапевта. Пока сама не прослушаешь, ведь, никак по-другому не убедишься, что лишнего ночами не болтаешь.

И неожиданно даже для себя согласилась вслух: – Так и сделаем!

Глава 3

Коля вряд ли теперь что-то узнает… Вот, дурная я баба. Ну что мне с ним не жилось-то. Впрочем, почему не жилось – и сейчас живу. Муж так и думает, что это его ребенок.

А узнал бы правду – убил, наверное. Особенно в нынешних обстоятельствах. Но на аборт я так и не собралась. Ведь грех-то какой. И настоящее преступление. По всем законам и на любом языке.

А вот общий язык с мужем мы никак найти не могли. Все у нас очень сложно. Сложно и долго. Вон, уже и наша Галя подросла – на следующий год должна в школу идти.

А тут я как раз Евгения встретила. Был он наполовину немец – я его маму знала. Мы с ним в одной школе преподавали. Служебный роман.

В общем, я – математику и все, что с ней связано. А он иногда немецкий язык. Хотя, был он учителем русского, но когда порой выпивал и приходил на работу «подшофе», то временами читал ученикам что-то наподобие такого:

«Kennst du das Land, wo die Zitronen blühn,

Im dunkeln Laub die Goldorangen glühn[1]…»

А учитель он был хороший, и с работы его не гнали – ценили. И для меня тоже стихи читал, конечно. Говорит: «Софья, послушайте!» А мне сразу его декламация очень понравилось.

Вот он и повторял мне рифмы на бис. Медленно и проникновенно. Пока я все не запомнила. И довольно быстро обучила этому стихотворению и дочку Галю. Очень смышленый и способный к языкам ребенок.

В итоге мой Евгений несколько месяцев назад додекламировался. Во всех смыслах. Сначала мы стали тайно встречаться.

А потом беременность, и он как-то насовсем сгинул. Я бросилась искать. Туда-сюда, но его соседи – люди добрые вовремя подсказали, что не стоит…

Софья опять замерла от таких несвоевременных воспоминаний. К чему это теперь, когда вокруг такое.

Но слезы сами появлялись, затем исчезали. Она ими больше не управляла. Да и разве за эмоциями уследишь? Наконец, собралась с духом.

Шмыгнула носом в последний раз. Насухо промокнула полотенцем глаза – тереть никак нельзя. Иначе покраснеют. И вышла из ванной.

Семья в лице мужа встретила ее за столом. Нельзя показать, что плакала. А, впрочем, разве нынче в этом есть что-то удивительное.

– Господи, а что, Гали-то опять к обеду нет? Снова в дочки-матери заигралась. Вот ведь несносный ребенок, – Соня почему-то заулыбалась, поглядывая на часы. Будто и не было поводов для печалей…

Глава 4

Юля сидела на работе и никак не решалась прослушать запись. Казалось, что она делала что-то предосудительное – шпионила.

О чем еще в детстве ее предупреждали родители поговоркой «Любопытной Варваре…». Да еще и заранее высмеяли на каких-то других, не менее запоминающихся примерах.

Впрочем, что тут предосудительного – подслушивала-то саму себя. Но все же.

Наконец, надумала – ткнула пальцем в заветную иконку – включила программу. И расхохоталась. То ли от своей отчаянности, то ли оттого, что первое, что она услышала, был именно скрип кровати. Впрочем, Юля знала, что вполне целомудренный – не спалось, вот долго и крутилась во сне.

А очень скоро все-таки разобрала и нечто членораздельное. Услышала: «Kennst du das Land, wo die Zitronen blühn, Im dunkeln Laub die Goldorangen glühn …»

А это что за ерунда? Да и ее ли это голос? И если человек не очень объективно воспринимает собственное звучание на родном языке, то уже чего ждать от иностранного?

Нет, а правда, это точно она произносит? Кажется, тембр похож. Вот только одна странность – Юля никогда не изучала немецкий. Может, отдельные слова и знала, но целые фразы точно никогда не воспроизводила.

И все же одно такое стихотворение она слышала от бабушки. И не раз. Впрочем, бабушка очень редко произносила его.

И по-особенному. Достаточно медленно и вдумчиво. Как будто молитву. Когда маленькая Юля просила перевести, то бабушка отвечала: «Да, я не знаю, как это сделать, девочка моя».

Они очень дружили. Но вот только о вкусах иногда спорили - бабуля так и не привыкла, что Юля любит яйца вкрутую. И всегда варила всмятку. И Юля ела и давилась… Воспоминания снова нахлынули.

И еще одно: бабушка была очень обязательной и общительной, но никогда не обедала за общим столом. Совместные завтраки и ужины частенько бывали. А вот в обед она запиралась в своей комнате и долго не выходила. «Спит, наверное!» – говорила мама.

Впрочем, пожалуй, на этом все бабулины «загогулины» и заканчивались. Была она славной и очень простой в общении. Из детдомовских. Родных своих не знала или не помнила.

«Наверное, ее часто объедали в детстве – отнимали последний кусок. Вот и не любит ни с кем обедать», – высказала как-то вполне здравое предположение тогда еще юная Юля-подросток.

Она жалела бабушку и старалась всегда ее подкормить – положить кусок побольше и пожирнее. Их чувство было взаимным…

А запись все не кончалась. И все-таки голос был не Юлин. И не бабушкин. Ведь, бабушка никогда не говорила таких мудреных слов. «Вычислите котангенс Пи минус Икс».

Какой еще котангенс? Бабушка никаких действий, пожалуй, кроме сложения и вычитания не делала. Даже в умножении хромала – всю жизнь проработала на сахарном заводе. Что на метро «Кутузовская». С зарплатой пятьдесят четыре рубля.

А из ночной записи вырывались фразы сначала математические, затем снова немецкие, а чуть позже и «как же я по тебе скучала». Впрочем, без малейших компрометирующих акцентов.

В общем, теперь Юлю привычка ночных откровений уже ничем не пугала. Все было нормально в записях этой ночи, как и в прошлой. Всегда перед мужем, случайно услышавшим подобное, можно было сослаться на странный или дурной сон.

А уж слова «Галя, ну сколько тебе не талдычь – все без толку, скоро за ремень возьмусь» или «Мама, ну я уже тебе рассказывала, что была у Нюры. Мы играли в куклы» и вовсе говорили о том, что это какие-то семейные сценки времен бабушкиного детства.

Это было удивительно. Юля теперь будто жила бабушкиной жизнью. И, наверное, судьбой ее никому неизвестных родителей. Видимо, она с ними и разговаривала. И словно приоткрывала перед потомками какую-то загадочную завесу.

В этот момент Юля испытывала к своей бабуле неимоверную нежность – жаль, что так поздно и только по памяти – уже пять лет, как бабушка была в лучшем мире. Внучка скучала, а теперь каждая ночь была новой встречей.

Из расшифровок стало понятно, что маму бабушки звали Софьей. А вот имени своего отца бабуля пока так и не произнесла.

И Юля каждый вечер прямо-таки с пиететом размещала телефон на тумбочке у кровати таким образом, чтобы микрофон не упустил ни единого слова или мысли ее предков.

Глава 5

«Теперь точно заругают! Сказали же будем обедать в три. «Приходи к столу вовремя, а не, как обычно, на час позже!»

И ведь, как назло, уже четыре. Ох, и трудно даются последние ступеньки перед входом в квартиру. Ну кому охота быть наказанной за очередное опоздание?

Но ведь божьи коровки были такими красными. И их так много – какая-то «божьякоровочная» свадьба, наверное. А подружка Нюра такой «уговорчивой».

И мы опять играли с ней в нашем тайном месте – на заброшенных развалинах церкви, что остались еще после тридцать восьмого. Когда колокола отнесли во вторсырье.

В общем, это был мой первый школьный год, который почему-то никак не начинался. Зато продолжались каникулы. А Нюрина кукла с розовыми, но теперь уже сильно испачканными бантами никак не хотела засыпать, и мы баюкали ее по очереди...

Вот наконец, и наш этаж. Не знаю почему, но дверь была приоткрыта… Папа лежал тут же у порога. На спине, широко разметав руки. Он и так был большим, а теперь словно загораживал от беды всех разом. Но на всех его защиты не хватило.

А любимая мамочка Соня, наоборот, была на боку. Как-то сгорбившись, калачиком. Ранена очередью в еще недавно казавшийся таким огромным, семимесячный живот и пока дышала. Сейчас она виделась такой маленькой, что Гале было легко принять ее за свою ровесницу.

Мама хрипло и коротко выдохнула «Коля!» И опять замолчала. Будто извинилась перед папой в этот свой самый последний раз. Я так и не решилась подойти и закрыть ей глаза…

Когда двое суток назад на закопченных от пожаров киевских стенах от имени немецкой комендатуры появились объявления явиться всем нашим на перекресток возле кладбищ, папа и мама в тот теплый сентябрьский день никуда не пошли.

И не потому, что отец был русским. Просто родители жили сердцем. Они всегда тонко ощущали будущее. Не очень далеко, наверное, но могли почувствовать и увидеть наперед. И были фаталистами…

Постелили на стол парадную скатерть, поставили чашки из какого-то ценного парадного сервиза и накормили меня вкусным ранним завтраком.

А потом необычно крепко обняли на прощанье и отправили играть к Аньке. И странно переглянувшись между собой, строго-настрого наказывали вернуться к обеду вовремя. Потому что так хорошо знали, что я и в этот раз к нему обязательно опоздаю…»

[1] Знаешь ли ты страну, где расцветают лимонные деревья, И в темной листве пламенеют золотые апельсины (перевод с немецкого из романа Гете «Wilhelm Meister»)