Все нормально

Глава 1

Вечер вторника только начался, а Михей уже собрал вещи для школы. Если бы кто-то в этот момент зашел в комнату и заглянул в рюкзак, то увидел бы аккуратно сложенные учебники, тетради и контурные карты. То, что находилось под ними, было совершенно незаметно. Под школьными принадлежностями лежали трусы, несколько маек и синяя рубашка. На самом деле рубашка вряд ли понадобится. Куда он ее наденет? Плюс она наверняка изомнется и придет в «неприглядный вид», как сказал бы дед, но плевать. Вчера Антон предложил, но Михей и сам это знал, что пора, он больше не выдержит. Если не будет бороться, его так и продолжат пинать, словно осла на арене. Он вздохнул, взял тетрадь с надписью «Музыка», открыл на последней странице.

Там острым почерком с наклоном влево было выведено:

«- Бельё

- Носки

- Зубная щетка, расческа

- Деньги»

Зубную щетку лучше положить завтра утром, расческу тоже. Хотя, возможно, расческа лишняя, хватит причесываться, да здравствует свобода! Мать Антона в рейсе, а сам он вряд ли будет настаивать, чтобы Михей выглядел опрятно.

Он застегнул молнию и отложил рюкзак в сторону. Теперь надо придумать как взять деньги. Взгляд упал на маленькое фото в металлической рамке: молодая женщина обнимала двух девочек. Её гладкие волосы падали на плечи словно потоки света, льющиеся из головы, глаза смотрели прямо и дерзко, а губы слегка улыбались. Он взял фотографию, покрутил так и этак. Как ни поверни, её глаза глядят в упор. Жаль, что это лишь изображение. Он вспомнил как целый год перед сном ставил его перед кроватью. Но засыпал с трудом, потому что мешали эти две девочки. Он их ненавидел. Потому что она там, с ними, а не здесь. Его обещали пригласить, но каждый раз что-то мешало. То не было денег, то рождались эти сводные сестры, а в последнее время бушевали эпидемии: лихорадка Денге и малярия. Мать опасалась, что у него слабый иммунитет. Похоже, у него всего было недостаточно: иммунитета, смелости, удачи. Главное - недостаточно ее любви, но ей, похоже, было всё равно. Она об этом не задумывалась, а просто жила там, у моря, среди диких жирафов, под жарким солнцем, которое каждый день заглядывало в окна. А здесь, где оставался её сын, солнце появлялось гораздо реже, и было тусклее и скромнее южного. Будто бледный старший брат, усохший от долгих зим и бесконечного холода.

А насчет иммунитета - неправда, Михей за время разлуки ни разу не заболел, даже гриппом. Просто запретил себе болеть. Его дед тоже никогда не болел, и объяснял это дисциплиной. Он обливался ледяной водой по утрам, гулял каждый день по двадцать километров, и никакая погода его не останавливала.

Так. Деньги. Михей поставил фото обратно, но развернул лицом к стене, затем приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Узкий, темный, он был больше похож на тоннель, ведущий от крошечной прихожей к кухне. Прямо жилище крота, еще и стены обклеены темно-синим бархатом. Из освещения – лампочка перед входной дверью. Голая, без абажура, она болталась на проводе словно висельник. Так говорил дядя, когда ему приходила охота поприкалываться. Сейчас лампочка не горела, и из-под крайней слева двери виднелась полоска света. Это была дверь в комнату деда. Свет не электрический, а светло-серый, дед еще не вернулся с прогулки. Михей надел толстые шерстяные носки, снова выглянул, прислушался, и бесшумно шмыгнул по коридору, толкнул дверь, вошёл, и затворил ее. Душный запах целебных трав, скукоженных на газетах под батареей, защекотал нос. Несмотря на холода, дед умудрялся даже под снегом что-то откопать и разложить для сушки. Потом раскладывал по банкам и заваривал как чай.

Стараясь ни на что не наступить, лавируя между газетами и кроватью, застеленной словно по линейке, Михей направился к серванту и осторожно выдвинул ящик, находившийся прямо под стеклянной витриной, внутри которой мерцали хрустальные вазочки и белели фарфоровые чашки с золотыми ободками. По бокам серванта стояли два книжных шкафа, где на полках поблескивали корешки собраний сочинений классиков. В ящике лежало несколько конвертов. Немного порывшись, Михей выудил глянцевый конверт с изображением воздушных шаров и надписью «С днем Рождения!», и запихнул его под футболку. Быстро задвинул ящик и обернулся.

На него смотрел дядя Василий, как всегда, подкравшийся незаметно.

- Что ты тут делаешь? – спросил он, почесывая шею. Дядя всегда чесался, несмотря на то что полтора часа в день проводил в ванной комнате. Последний солнечный луч заплутал в поисках выхода и нечаянно осветил дядино лицо, отчего зрачки его светло-зеленых глаз сжались, превратившись в две крошечные черные точки

- Я? Ничего особенного, - Михей опустил глаза и провел пальцем по тисненым буквам книжных корешков. - Искал чего почитать. Опять задали Пушкина.

- Аааа, - протянул Василий. Его взгляд скользнул по серванту. Не обнаружив ничего вопиющего, он повернулся и направился в кухню, где принялся открывать и закрывать холодильник, вынимая продукты и раскладывая их на столе. Хлеб, масло, сыр и ветчина. Дядя явно намеревался нарезать бутербродов и запереться на весь вечер в своей комнате. Михей знал что он там делает. До одурения разглядывает онлайн таблицы, выискивая совпадающие элементы в строках, по вертикали и по диагонали. Таблицы становились все больше, значки в них – всё мельче, а дядя - всё увереннее, что развивает свое внимание. Михей хмыкнул. Если так, то дядя должен был заметить толстые носки на его ногах и то, что все книги остались на месте.

Вернувшись к себе, Михей вытащил конверт и открыл его. Внутри лежали три купюры по тысяче. Он вспомнил, как после Дня рождения, он разложил на кровати подаренные деньги чтобы их посчитать, когда вошел дед.

- Так, что тут у нас? – спросил он. Сграбастал купюры в стопку и сказал, - Лучше они будут храниться у меня, чем ты их потратишь неизвестно на что.

И оставил Михею только пятисотенную, насчет которой потом долго допрашивал: что купил, когда, сколько, и недовольно качал головой.

Михей пожал плечами и положил конверт в рюкзак. Потом немного подумал, снял с полки книгу: «Приключения Тома Сойера», и вложил конверт между страницами 120 и 121. Книгу тоже засунул в рюкзак, который сразу стал тяжелее. Но вряд ли у Антона есть что-то почитать, а чем еще себя занять, как не чтением? Пока Антон будет в школе делать вид, что он тут ни при чем.

Теперь можно немного отдохнуть, так как дед еще не вернулся и не начал расспрашивать про учебу. Это была практически единственная причина общения с внуком. Хотя, в последнее время он увлекся обсуждением «хулиганского» поведения Михея и упоминанием кадетского училища, в которое планировал его послать. Дядю при этом аж передергивало. В свое время он туда не попал. Хотя, было бы это к лучшему, если бы попал? Если туда ссылают за плохое поведение, то вряд ли это приятное место. Михей, по крайней мере, не имел никакого желания там учиться. Да и поведение у него было нормальным.

Пока он не подружился с Антоном.

Глава 2

Они и раньше были знакомы, но не общались. Михей перешел в эту школу недавно и проучился почти полгода, умудрившись ни с кем не сойтись. На переменах он чаще всего читал, в то время как его одноклассники носились в салки или залипали в смартфоны. У Михея смартфона не было, дед считал это лишним, поэтому купил внуку небольшой кнопочный телефончик, который тот использовал редко, опасаясь, что увидят сверстники. Он часто страдал от розыгрышей, так как был боязлив. Собственно, поэтому его и перевели в другую школу. И еще – потому что умерла бабушка. Теперь некому было его опекать, возить учиться в «лучшую гимназию» на другой конец города и кормить сырниками. Хотя сырники он не сильно любил. Но любил смотреть на бабушкины руки, когда они месили тесто и лепили из него маленькие пирожки или пельмени. Или ухаживали за растениями на даче. Он и сам иногда чувствовал себя как помидор в бабушкиной теплице, словно его поворачивали к солнцу то одним бочком, то другим, поливали теплой водой и заботливо рыхлили землю.

Бабушка умерла всего год назад, тоже зимой. Михей помнил длинную похоронную процессию, которая тянулась от старой школы до кладбища – почти пятьсот метров! Помнил, как плакал над свежей могилой, засыпанной цветами. Мать прилетела на три дня, и все три дня он от неё не отходил, умоляя взять его с собой. Но она только улыбалась, а ее руки пахли морем. Она была загорелая и румяная, словно оладья, и очень отличалась от той, что он помнил: тихой и бледной. Мать остановилась в гостинице, потому что дед в первый же вечер обозвал ее «угольщицей» и посоветовал оставить «свои дурацкие штучки» и вернуться, чтобы заниматься сыном и смотреть за хозяйством, видимо, имея в виду свою потрепанную квартиру и бабушкину дачу. Но она ему не подчинилась. Она вообще ничего не хотела слушать и ни с кем не хотела видеться, даже с подругами, только постояла недолго около бабушкиной могилы, да бросила на нее двенадцать красных гвоздик, а потом улетела обратно.

В тот год Михею также исполнилось двенадцать, и он не мог перестать сравнивать эти события и связывать их между собой – смерть бабушки, отъезд матери, цифра двенадцать. Сколько лет он без нее прожил? Почти три. Это четверть его жизни и почти половина времени, за которое все клетки человеческого тела меняются на новые. Не потому ли мать не взяла его с собой, что не узнала в нем своего сына? Возможно, он ей наполовину чужой… Если еще взять кровь отца, половина которой течет в его теле, то чужой на эту половину и половину её половины, это сколько всего? Три четвертых. Осталась всего одна четвертая, которая похожа на маму. Конечно, это очень мало, её можно понять. Иногда он думал, что лучше всю жизнь заниматься цифрами, чем пытаться разгадать поступки людей, особенно близких. По крайней мере, считал он хорошо. Это тоже было папино наследство: расчетливые гены.

В новой школе он старался быть незаметным, учился неплохо, но любил лишь один предмет, - математику, которую вела Клавдия Аркадьевна, пожилая женщина со взбитыми белыми волосами и в синих дымчатых очках. Больше ничего примечательного в ее внешности не было, но преподавателем она была старательным, радеющим прежде всего о порядке, благодаря которому класс 6 «Б» считался одним из самых организованных в школе.

Ее любимым методом воспитания была «Голгофа», а именно – первая парта, расположенная перед учительским столом, куда отправлялись непоседливые ученики, которые плевались жеваной бумагой из трубочки, считали ворон за окном или болтали во время урока. Этому, на первый взгляд, не особенно серьезному наказанию подверглась половина мальчишек в классе, и даже некоторые девочки. Но каким-то непонятным образом, (возможно, своею неотвратимостью и неловкой позицией лицом к лицу с учителем) оно привело к тому, что нарушать правила поведения стали гораздо реже. Был, правда, один парень, который редко появлялся в школе, а появившись, всегда попадал именно на это «почетное» место, потому что редко держал себя в руках. Этого парня звали Антон, и был он выше Михея на целую голову. Поэтому у последнего не возникало желания познакомиться ближе. Но однажды пришлось, потому что Клавдия Аркадьевна была женщина принципиальная и не делала скидок даже отличникам.

В тот день, когда Михей отправился на Голгофу, он жутко не выспался, так как накануне до полуночи читал «Рассказы о животных» Сетона-Томпсона, накрывшись одеялом и пользуясь фонариком, пока не сели батарейки. В любую минуту в комнату мог войти дед или дядя. Они не утруждали себя предварительным стуком и могли появиться совершенно неожиданно чтобы проверить, не нарушает ли Михей установленный режим. Поэтому чтение было занятием довольно опасным, но в то же время он не мог оторваться от приключений дикого мустанга, прозванного Иноходцем.

Батарейки сели за пять страниц до развязки, и он лег спать, так и не узнав чем все закончилось. Пришлось дочитывать рассказ на первом уроке, за чем его и застукали. Заметив, что он не пишет, а рассматривает что-то перед собой, Клавдия Аркадьевна подошла и стала у него за спиной. Ее тень упала на раскрытую тетрадь, из-под которой выглядывал сборник рассказов, и опять судьба мустанга осталась загадкой. Учительница нависла над Михеем, словно Кариатида: брови нахмурены, вместо рта – ровная линия, как знак подчеркивания, взятый в скорбные скобки щек.

- Завьялов, ты чем занят? – осведомилась она сиплым голосом (у нее была давняя болезнь связок, которая обострялась в холодную погоду). Поэтому и дала проверочную без предварительного объявления. «Неожиданная тренировка всем на пользу» - сказала она в начале урока. Но Михей этого не слышал, потому что читал рассказ.

- Н-ничем, Клавдия Аркадьевна, - пролепетал он, видя, как ее рука с красными острыми ногтями цапнула книгу. Он попытался помешать, ухватившись за страницу, но она дернула книгу на себя, и страница порвалась. На глянцевом корпусе нарисованного жеребца расползлась белесая рана.

- Пожалуйста, нет! – закричал он, видя, как она захлопнула сборник и бросила его на свой стол. Тонкая линия между носом и подбородком учительницы изогнулась, словно край раковины морского гребешка, натертый красной помадой.

- На моем уроке изволь заниматься тем, что задано! – отрезала она. – Я отдам книгу после уроков. А пока садись сюда! – и указала на первую парту.

Михей нехотя поплелся к Голгофе, чувствуя на спине двадцать шесть пар огненных дырочек, прожженных любопытными глазами. Ему было страшно и стыдно, но в то же время немного приятно. Это странное удовольствие возникло будто где-то в глубине сознания, словно еле заметный зверек проскочил из одного угла в другой.

Он сидел сорок минут, поворачивая листок в клетку так и этак. Мысли в голове не концентрировались, а расплывались точно кляксы, путаясь и наползая друг на друга. Решать задачи из проверочной было нечем. Внутри головы качались два вопроса, точно подвешенные на невидимых нитках: «Что будет, когда дед увидит разорванную страницу?» и «Что за этим последует?». В их доме книги ценились превыше всего. Когда-то они кормили семью (в молодости дед подрабатывал на книжных барахолках, и с тех пор приобрел к книгам необычайное уважение). Каждая была в непромокаемой обложке, с пропечатанным на первой странице вензелем – домашней меткой. Класть книги разворотом вниз было запрещено, загибать страницы считалось преступлением. Поэтому ответ на тревожные вопросы был очевиден, но хотелось оттянуть его подальше, придумать что-то веское в оправдание. Лист бумаги в клетку оставался белым, точно снег за окном, зато уши Михея покраснели и оттопырились больше обычного, так как он теребил их, пытаясь сосредоточиться.

Прозвенел звонок, одноклассники вскочили с мест, загрохотали отодвигаемые стулья, ребята заговорили разом, засмеялись. Но их голоса звучали для него глухо, словно во сне. Кто-то вдруг остановился у первой парты и принялся бормотать, Михей понял его не сразу. Он сообразил поднять голову и всмотреться в лицо говорящего только после того, как получил легкий толчок в плечо.

- Я тебя третий раз спрашиваю, - шипело это лицо, - Что ты делаешь за моей партой?

- Ничего, - прошептал Михей, посмотрев на дверь и прикинув, сколько времени понадобится чтобы добежать до неё. Кажется, слишком много. У парты стоял Антон, который сегодня все-таки решил посетить школу, но благоразумно пришел ко второму уроку.

- Понятно, что ничего. – Антон шумно вытер нос тыльной стороной кулака. – Не знаешь что это мое место? Чебурашка.

Пока Михей думал, что ответить, кулак снова двинул ему в плечо. Ручка выпала и покатилась под парту.

– Ты что, дурак? – вырвалось у него. И, тут же, нагнувшись за ручкой, он почувствовал, как что-то пролетело позади него. Это был Антон, который, размахнулся, желая на сей раз вдарить покрепче, вложил всю силу в удар, но не успел среагировать на отсутствие оппонента. Не встретив сопротивления, он рухнул в пространство между стулом и следующей партой и стукнулся лбом о подоконник. Одноклассники отреагировали гоготом, он вынырнул, отряхиваясь, с малиновыми щеками, и снова кинулся в бой. Неожиданно для себя Михей тоже сжал кулаки и принялся ими размахивать, не очень умело, но достаточно чтобы нанести пару чувствительных ударов в это малиновое лицо, искаженное яростью. Ему было страшно и смешно одновременно, но он боялся рассмеяться, чтобы не выглядеть при этом сумасшедшим.

Не успели они отмутузить друг друга, как в класс ворвалась Клавдия Аркадьевна, растрепанная и пышущая негодованием. Возможно, она почуяла неладное шестым учительским чувством, а может, наябедничал кто-то из девчонок. Увидев что происходит, она бросилась разнимать дерущихся. Ей удалось схватить Антона за шиворот, а Михей остановился сам, словно робот, у которого повернули выключатель. В руках у него невесть откуда взялась линейка. Он посмотрел на неё и положил на учительский стол. Щека под левым глазом саднила, а у Антона на лбу стремительно увеличивалась шишка. Все видели, что это результат падения на подоконник. Но разве учитель здесь для того чтобы верить детям? Она поволокла их в медпункт, а потом к директору, и оставила сидеть у директорской двери, а сама удалилась на следующий урок.

Перемазанные вонючей мазью, обклеенные пластырями, они ерзали на лавочке перед дверью с табличкой «Директор». Оба вздыхали, хотя дверь выглядела вполне безобидно: обивка из коричневой кожи, закрепленной металлическими заклепками, плоская деревянная ручка посередине, гладкая, отполированная многочисленными руками. Охранник в синей униформе, стоявший неподалеку у турникета, поглядывал на них. Время от времени он поднимал руку и гладил себя по лысине, проводя ладонью ото лба к затылку.

- Ну что, братва, - съехидничал он, - доигрались? Подрались или сломали чего?

- Подрались, - буркнул Антон.

Михей только глубже втянул голову в плечи. Ему хотелось стать невидимкой. Пусть Антон отдувается, ведь он первый начал. Над дверью загорелась зеленым табличка: «Войдите». Колени враз стали мягкими, как подушки, а в носу неприятно защекотало, будто туда залетело жесткое насекомое. Хотелось громко чихнуть, наморщив нос, изо всех сил, так, чтобы из него пошла кровь. Может, его отправят обратно в медпункт?

- Удачи, - подмигнул охранник.

Мальчики вошли, оглядываясь и запинаясь.

- Это вы – хулиганы, которые подрались в шестом «Б»? – послышался громкий голос.

- М-м-м-ы, - губы Михея не хотели сжиматься, пришлось их сомкнуть с силой, но они опять разлепились, и мычание вышло довольно жалким.

- Не можете мирно решить вопрос?! – допытывался кто-то.

При этом в комнате никого не было видно. «Как в «Волшебнике Изумрудного города», - подумал Михей - «Там, правда, посередине комнаты был трон, на котором восседали муляжи чудовищ. Но голос тоже шел не от них, а непонятно откуда, будто отражался от стен».

И тут часть кабинета сдвинулась и стала куда-то уплывать, оказавшись зеркальной дверцей встроенного шкафа. Мальчишки вздрогнули. Из-за дверцы вынырнула миниатюрная пухлая фигурка со взбитыми волосами медного цвета. Они, словно кокон, обрамляли щекастое миловидное лицо с глубокими темными глазами и маленьким ртом. Странно, что у такого безобидного на вид создания был густой и зычный голос, похожий на крик. «Наверное, из-за своего голоса она стала директором, - подумал Михей – Просто кричала на всех, и они боялись».

Директриса тем временем закрыла дверцу (вот почему комната казалась пустой – она копалась в шкафу!), и выбежала на середину кабинета, где стоял овальный стол. Михей еще ни разу в жизни не видел такого огромного стола на толстых резных ножках. Вокруг него было расставлено штук двенадцать стульев с мягкими спинками: по шесть с каждой стороны. Директриса проскользнула в центр стола и уселась, утонув в его сверкающей необъятности. Ее пухлые щеки отразились в полированной поверхности, лицо оказалось одновременно сверху и снизу, словно на игральной карте, где художник изобразил строгого пупса вместо королевы червей. Это почему-то казалось страшным.

- Что вы скажете в оправдание? – спросил пупс, сверля их неодобрительным взглядом. Он вытащил ручку из стакана с канцелярскими принадлежностями и начал что-то строчить, не забывая поглядывать на них и время от времени и хмурить лоб.

«Записывает наши показания, - подумал Михей, - Все, что мы скажем, может быть использовано против нас». Язык словно онемел. Больше всего на свете он хотел очутиться дома, под кроватью, укрывшись для верности одеялом.

Но Антон, видимо, думал иначе. Он выступил вперед, кашлянул, и сказал с достоинством:

- Мы подрались, но теперь помирились и больше не будем. Мы просто друг друга не поняли. Обычные разборки, не обращайте внимания.

Вот как сказал! Михей удивился. Он бы так не сумел. Перед суровым взглядом взрослого он всегда расплывался в безвольную амебу.

- Так это все простые разборки, да? – загремела директриса, приподымаясь и переставая писать. Ореол медного пуха вокруг её головы будто вспыхнул, - А как же объяснить шишки и разбитую щеку? Что учитель скажет родителям? Клавдия Аркадьевна отвечает за вас, пока вы в школе. С нее спросят за увечья, которые вы друг другу причинили. Если ваши родители придут жаловаться, мне придется сделать ей выговор! Или, даже, лишить премии.

Мальчишки замерли. Клавдия Аркадьевна, несмотря на строгость, конечно, не была виновата в драке.

- Мы больше не будем. Пожалуйста, простите нас. Родители не придут жаловаться. Мы им не расскажем. Пожалуйста! – затараторили они, подступая ближе и заглядывая директору в лицо.

- Хорошо, - сказала вдруг она. – Идите в класс. Я беру вас на заметку, - тут она потрясла ручкой перед их глазами. – Если еще раз случится подобное – вызову родителей.

Они кивнули и выбежали из кабинета. Прошли мимо охранника, который, наблюдал за ними, посмеиваясь, и гладя себя по лысине, прошли мимо столовой, где гремели посудой и пахло молочными пенками. Наконец, они подошли к лестнице, ведущей на второй этаж. Все время они молчали и не глядели друг на друга. Но, ступив на первую ступеньку, Антон повернулся к Михею и произнес:

- А знаешь, я на самом деле не злился, что ты уселся за мою парту. Я тебя проверял.

- Да? Зачем? – удивился Михей.

- Сможешь ли ты дать отпор.

- И как? У меня получилось?

- Ага, - ответил Антон, - я давно за тобой наблюдаю. Мне нужен кто-то надежный, понимаешь? Сильный духом и умом. И не ябеда. Ты прошел испытание, не стал у директора всё валить на меня.

- Я… я даже не подумал об этом, - ответил польщенный Михей. – На самом деле было немного страшно.

- Я сам чуть в штаны не надул, - хихикнув, сказал его товарищ. – Ну, конечно, не надул бы. Это так говорится. Было реально страшно! Я еле смог ответить. Собрал все силы.

Михей с уважением поглядел на него. И восхищенно сказал:

- Ты крут! Я бы так не смог.

- А ты честный! – ответил Антон, порозовев. – Давай дружить!

- Давай! – обрадовался Михей. Ему ещё никогда не предлагали дружбу после драки. И вообще, мало кто предлагал дружбу. И пусть Антон двоечник и «человек без смысла в жизни», как сказал бы дед. Михей достаточно взрослый чтобы самому решать с кем дружить.

Глава 3

Михей фыркнул, когда вспомнил это. Казалось – это было недавно, месяц назад. Но ощущение, что прошел год или больше. Он изменился и сам себя не узнавал. То ли действительно дружба меняет людей, то ли он неожиданно и быстро повзрослел. Да, наверное, дружба, все-таки, влияет. Михей взял свою «Нокию» и отправил СМС по номеру, который запомнил еще тогда, на школьной лестнице. Пальцы пробежались по кнопкам, +7 910-345-7…

Хорошо, что до сих пор ни дед, ни Василий не догадались что он дружит с Антоном. Дед считал, что дети, обязаны хорошо учиться, а потом ходить на всякие секции и приползать домой на карачках. Он так и говорил «на карачках», и вспоминал как в двенадцать лет возил тележки с углем наравне со взрослыми мужчинами. Угольная пыль въедалась под ногти, и как он ни старался её отмыть, на кончиках пальцев всегда оставались черные полоски. А учителя в школе думали, что он грязнуля и вызывали мать чтобы отчитать за это. «Вот это были времена! - говорил дед, покачивая головой, - Дети рано начинали работать, никто не пищал и не жаловался. Никто не отлынивал. Моя сестра в десять лет смотрела за коровой. Представляешь? Малышка с хворостиной, ножки как спички, на голове два тощих хвостика. Но корова её слушалась, уважала.»

Поэтому дед не понимал «этих современных детей», которые носились по площадке после уроков. Он считал их «бесхозными лодырями». Внука он выпускал на улицу редко и ненадолго. «Чтобы не нахватался дурацких привычек, не начал ругаться матом», - говорил он и ставил непременное условие: вернуться домой ровно через час.

«Но ведь ты ругался матом в девять лет, - возражал дядя, - И курить начал примерно тогда же. Сам рассказывал». На что дед сердился и кричал, что его учили курить мужики на железнодорожной станции, не курить тогда было стыдно, курили все. «Зато теперь, - хвастался дед, - Я веду здоровый образ жизни, пятьдесят раз отжимаюсь, в мои-то годы!».

А Василий спрашивал Михея: «Ты всё понял? Не куришь?». И Михей отвечал, что нет. У него и вправду не было такой мысли, непонятно почему его подозревали. Будто, выйдя на пару часов из дома, он бросится делать всё запрещенное. «Вот и проверим», - подумал Михей и нажал «отправить СМС»

«Я собрал сумку. Всё в силе?» - написал он.

И через минуту пришел ответ: «Ага. Завтра после уроков». Михей улыбнулся, но шум из прихожей заставил его вздрогнуть и удалить беседу. Хлопнула входная дверь. Ну, началось.

Дед завозился в прихожей, как медведь. Он был не особенно высоким, но зимой ходил в высокой барашковой шапке и дубленке, которая делала его плечи широкими как у борца. С кучерявого воротника хлопьями падал снег. Дед снял дубленку и встряхнул над полом.

- Миха, ты здесь? – крикнул хрипло, - Пойди, возьми швабру и подотри снег. Вон его сколько нападало.

Михей вышел из комнаты и двинулся за шваброй. Она стояла в углу туалета, слипшийся комок грязно-белых шнурков. Нехотя взялся за ручку, притащил в прихожую.

— Вот лужа, видишь? – Дед командовал процессом, тыкая худым пальцем в направлении снежных лужиц. Его движения были четкие до остроты, отшлифованные годами. Иногда Михей думал о том, сколько времени надо потратить чтобы, выполняя всегда одни и те же движения, настолько их отработать, чтобы казалось, что это делает автомат.

– И вот здесь не забудь. Натопали за день! – Указательный палец двигался с одинаковой амплитудой, - И здесь, и здесь…

И напоследок –

- Что с вами поделать, не приучены к порядку! – дед обратился в пространство, будто к невидимым зрителям. Его глаза казались слепыми при свете лампочки: зрачки исчезли, а цвет радужки совпадал с серыми белками.

- Вот так, хорошо. Дай тапки.

Михей наклонился, вытащил из тумбочки мягкие кожаные тапки с меховой опушкой. Дед надел их стоя, словно цапля, одну ногу подтянул к себе, затем другую. Обернулся к внуку.

- Как в школе? Отметки есть?

- Пять по математике, пять по русскому

- Хорошо. А по физике что? Сегодня физика была у тебя?

- Была, - вздохнул Михей, - делали работу над ошибками.

- И?

- Пока нет оценки.

- Плохо! – дед повернулся и, тяжело ступая, двинулся на кухню. Туда тут же ринулся и дядя Василий, выскочив из своей комнаты.

Михей опустил голову. Увидел свои пальцы, впившиеся в ручку швабры, и разжал их. Свалившись, швабра бряцнула о пол.

- Что за такое? – загремел дед из кухни. Голос с мороза восстановился, и теперь он мог общаться на своих обычных децибелах, тем громче, чем дальше он находился от предмета общения.

- Сейчас подниму, - сказал Михей, надеясь затем прошмыгнуть в свою комнату. Но не тут-то было.

- Иди ужинать! И помой руки! – поступили следующие указания.

- Я не голоден! – сказал Михей.

- А ночью опять пойдешь холодильником скрипеть! – сказал Василий, высовываясь из двери кухни и подмигивая. – Лучше сейчас хорошо поесть!

- Я же не ты, - огрызнулся Михей про себя. Когда дядя успевает проголодаться? Пришлось помыть руки и зайти в кухню, где за столом, накрытым клеенчатой сине-белой скатертью, восседали родственники. Дед уже выхлебал суп, приготовленный Мариной, уборщицей и по совместительству кухаркой, которая приходила два раза в неделю, убирала квартиру и варила еду на несколько дней. На двери кухни висел список продуктов, нужные из которых она отмечала галочкой. Обязанностью Василия было заказать доставку к ее приходу.

Михей присел на край стула, напротив плиты. В тарелке застыл бледный бульон, в котором плавали толстые куски вареной капусты и картошки.

- Я не хочу есть, - тихо сказал он.

- Глупости, - сказал дед и отправил в рот последнюю ложку. – Хороши щи. Тощие, но правильные. Марина хорошо готовит, не то что твоя маменька. Ничего в жизни не заработала, ничего не умела, всегда на готовеньком и вот-те нате, результат!

- Деда… - начал было Михей, но понял, что, видимо, у деда опять скопилось.

- Непутевая твоя Тамарка, прости Господи, - сказал дед, вытирая усы и бороду. – Вот как есть. Никогда бы не подумал, что воспитаю такую… - он посмотрел в окно и перекрестился.

- И меня, между прочим, - буркнул Василий, не поднимая головы.

- Молчать! – крикнул дед, щеки его налились пунцом. Он легко входил в раж, и тогда его было не остановить. – Вы должны вечно меня благодарить! Вечно! За то, что я вас кормил столько лет! Себе ничего - всё вам. На коленях ползти от двери до кухни должны! Ангел мой, Алевтина Дмитриевна, померла, когда эта змея написала ей хамское письмо, неблагодарная... Бабка твоя добрая была, слишком, слишком. Все понимала, принимала, платочком обмахивала, а та ей как? Фигу с маслом, а не спокойную старость! Я не такой, сразу за волосы бы и всё отрабатывать, всё, пока не… А потом уж к своему черномазому, любви вечной. Вот тогда я бы посмотрел, как ее бы оттуда выперли враз! А тут нате вам: прекрасно себя там чувствует, новую жизнь начала, письма только пишет. И хоть бы отплатила добром, так нет! Такие письма написала, что за сердце хватилась Алевтина! И вот померла, довела непутевая. С тех пор я всё на себе, всё вас таскаю.

- Папа, ты не один нас таскаешь, я сам зарабатываю давно, - сказал Вася, глядя в тарелку.

- А ты молчи, молчи, - дед стукнул кулаком по столу, затем расправил ладонь и погладил скатерть. – Вот все, что вы тут видите, заработано моим трудом. Вы ни капли пока не принесли сюда. Ни капли. Ты зарабатываешь, да. Но живешь здесь, всё еще здесь, сынок. Не забывайся.

- Так ты против всегда чтоб я съехал… - Василий поднял на отца глаза, его короткие ресницы подрагивали, и на их кончиках блестели первые соленые бусины. – Ты не пускаешь ведь.

- Да что ты говоришь, - углы губ деда подтянулись к морщинистым щекам. Ухмылка вышла квадратной, точно у Джокера, — Это мне говоришь, отцу предъявляешь… Как смеешь ты, как? Я не пускаю… Я не пускаю жизнь твою под откос, вот что не пускаю и не дам тебе. Имя мое марать. Как Тамарка делает. Хватит. А вот если ты решишься на благое дело, то пущу, тут же пущу. Но ты не решишься, знаю тебя. Кишочки тонкие у нас, - и он с шумом вобрал в себя чай и жахнул стакан на стол будто это был стакан водки.

- Отец…

- Всё, я сказал. – Дед поднялся из-за стола и направился в свою комнату. – Посуду помойте, уберите со стола, - сказал, повернув голову и размазав глазами по кухне. – Ишь, чего разошелся, Вася. Бросить меня хочешь на один с этим сорванцом? Свободу захотел, ишь. У меня никогда такой свободы не было.

И он ушел, шаркая тапками.

- Ну, чего уставился? – спросил Василий. Он посмотрел в тарелку Михея, где в супе плавали кусочки черного хлеба. – Навел как обычно, хрюшево: накрошил, превратил отличный суп в помои. Как свинья, честное слово.

- Так вкуснее, - сказал негромко Михей и получил легкую затрещину.

- Ты урод, - пояснил Вася, - Урод и бастард. Твоя мать бросила тебя на нас, на деда. И он тащит нас всех, видишь ли.

- Что такое бастард? – спросил Михей, вылавливая хлеб ложкой, и стараясь, чтобы туда не попал вареный лук.

- Много будешь знать…, - начал Василий, но тут его прервал звонок телефона. Он схватил трубку, посмотрел на экран и быстро вышел из кухни.

Михей вздохнул. Придется ему убирать со стола. Потому что дед сказал, а Василий смылся. Дед придет проверять через пять минут, и накричит, если не будет чисто. А Василий скажет, что у него был деловой звонок.

Он выпил бульон с края тарелки, наклонив ее, придерживая вареные овощи, чтобы не выпали, затем опрокинул бесцветную массу в помойку, собрал остальную посуду и сложил все в посудомоечную машину. Смахнул крошки со стола на пол. Василий, видимо, быстро наговорился, и вернулся. Настроение его улучшилось.

- Ты, это, не пугайся сильно, - сказал он. – Сегодня дед опять звонил твоей матери. Он всё надеется её уговорить чтобы она приехала, чтобы за квартирой ухаживала и за тобой. Так она резко ему ответила, вот он и не в себе. Он думает о тебе, на самом деле, беспокоится.

- Я и не пугаюсь, ничего такого. Все как всегда, - ответил Михей, глядя дяде в глаза.

- Да? – переспросил дядя, помаргивая. – А я было решил, что ты обиделся. Сидел как сыч весь ужин. Хлеб раскрошил.

- Так я не мог ничего сказать, ты сам видел.

- Ну, против-то не мог, а поддержать мог, - ухмыльнулся Василий. – Тогда бы он успокоился. Он видит, что ты недоволен и пуще ругается. Он-то для тебя все делает, а ты не ценишь.

- Ценю.

- Не вижу, и он не видит. Вот отправит тебя в кадетское, будешь там доказывать, что чего-то стоишь.

Михей сделал попытку пройти в свою комнату закрыть дверь, но дядя не поддался. Он стоял на пороге, глядя на мальчика, уперев руки в боки. Наконец, покачивая головой, как китайский болванчик, удалился. Михей захлопнул дверь и сел на кровать. Завтра ничего этого больше не будет.

Завтра он будет «бездарно проводить время»: тупить в телек или играть в приставку, даже не вспомнив о домашнем задании. И пусть попробуют его остановить. Точнее, остановить его не смогут, потому что не будут знать где он находится. По крайней мере пока. Хорошо, что он ничего не рассказал об Антоне, а то стали бы выяснять о его родителях, чем он интересуется, да где гуляет после школы, да как себя ведет. Дед навел бы справки у учителя, и в конце концов это закончилось бы запретом видеться с другом или переводом в другой класс или даже школу. Дядя рассказывал о подобном случае в семье знакомых. «Связался с нехорошими парнями», - говорил он, качая головой.

Глава 4

Перед тем, как лечь спать, Михей обошел квартиру, трогая и рассматривая предметы, среди которых прошло несколько лет его жизни. Раньше его всё здесь бесило: темные стены, полированная мебель, зеркала в завитушках «под старину», и огромное количество фарфора, который норовил упасть и разбиться при любом движении, казалось, даже от сквозняка. Вечный ребяческий страх разбить что-нибудь ценное. Здесь ценным было всё: не ронять, не царапать, не трогать, но обмахивать плюшевой тряпкой по воскресеньям. Тогда же мыть хрусталь и бренчащие висюльки с люстры, - скучнейшее занятие, к которому допускались только свои, домочадцы. Будто вещи – это домашние животные, которые привыкли к рукам. При этом живых животных здесь не держали, потому что у них обычно четыре грязные лапы, которые могут оставить следы на натертом паркете, бархатных обоях в коридоре, внутри белоснежной ванны на чугунных ножках, а самое страшное – в безукоризненных сердцах обитателей квартиры.

Михей вдыхал запах бумаг и книг, сложенных стопками в шкафах, водил пальцем по патине серебристых рам, внутри которых были заключены далекие пейзажи, ощупывал ажурные салфетки, служившие подножиями для фарфоровых пастушек и мальчиков со свирелями. Словно обрисовывал контур прошлого, чтобы унести его с собой в будущее. Что именно понадобится, он не знал. Возможно, кое-что придется сбросить, но хотелось быть кем-то, у кого есть что вспомнить.

На кухне он подошел к деревянному секретеру с откидывающейся доской, которая служила бабушке письменным столом. Однажды она позволила ему порыться на нижней полке этого скрипучего чудовища, где среди подшивок журнала «Наука и жизнь» с комиксами на последних страницах, прятались фотоальбомы в засаленных обложках. На бурых фотографиях бледнели лица родственников, о которых бабушка рассказывала истории, больше похожие на сказки. Он так увлекся, что несколько часов рассматривал глянцевые изображения, стараясь угадать кто где, пока ему в руки не выпала матовая, крупнозернистая фотография с виньеткой, стилизованная под фотоателье пятидесятых годов. Не ней Тамара в белом платье, с цветами в волосах, писала на бумаге свое имя, а рядом стоял усатый мужчина с гладкой прической.

Сначала Михей отшвырнул фото, словно уколол ладонь, но затем схватил и стал жадно вглядываться в спокойное лицо мужчины. Он в первый раз видел изображение своего отца. В семье о нем упоминали редко, и всегда пользовались унизительным словосочетанием «биологический отец». Казалось, что это был какой-то злодей, которого следует стыдиться. Михей чувствовал вину что его угораздило родиться от человека, который затем бросил его мать, и она была вынуждена воспитывать ребенка одна, одновременно заканчивая институт и ища подработки. Как одинокой матери, ей везде отказывали, пока она не нашла какую-то занюханную, по словам бабушки, турфирму, благодаря которой и уехала за рубеж, оставив сына родителям. Поэтому отец для Михея отец всегда был дьявольской фигурой, и он ожидал, что внешность будет этому соответствовать. Фото тряслось в руках, он вглядывался в него и боялся заметить что-то особенное, неприятное сходство, возможно, родовое проклятие, которое передалось и ему. Но с фотографии смотрел обычный человек, в облике которого не было ничего демонического, разве только усы. Боясь того, что находку отберут, Михей тогда спрятал её хорошенько в своей комнате между шкафом и плинтусом. Сейчас эта фотография находилась под обложкой дневника в рюкзаке.

Возможно, обходя квартиру, он надеялся найти что-то подобное? Как бы то ни было, ничего нового не наблюдалось. В десять вечера Михей почистил зубы, думая, что, наверное, чистит их здесь в предпоследний раз. Последний завтра. А если бы ему сказали, что он может почистить зубы в предпоследний раз в жизни? Наверное, завтра он бы не решился их чистить. Тогда предпоследний раз стал бы последним. Странное ощущение.

В ванной тоже было полно предметов, напоминавших о бабушке или матери. Например, розовая мыльница в виде раковины. Под овальным куском душистого мыла расплылась мутная лужица. Взгляд перескочил на бритвенный станок дяди, торчавший из пластикового стакана, усыпанный засохшими волосками. Фу. Это лучше не запоминать. А маленькую серебряную расческу он все-таки заберет с собой. Ею расчесывалась мать, когда жила здесь.

Он раскрыл большую красную косметичку, хранившуюся в ящике под зеркалом. Внутри находилась круглая коробочка с бабушкиной пудрой. Он помнил исходивший оттуда аромат сухих цветов, и сосредоточенное выражение бабушкиного лица, когда она куда-нибудь собиралась и, приоткрыв рот, «штукатурила» лоб и щеки диском из лебяжьего пуха. Лицо тогда становилось матово-белым, ровным, точно стенка. Морщины исчезали, а глаза, обведенные темной тушью, казались глазами человека, спрятавшегося внутри китайской маски. В детстве его пугало это безжизненное лицо и иногда снилось ночью. Но потом он привык, да и не так часто бабушка наряжалась куда-то. Может всего пару раз за год.

Он открыл пудреницу, понюхал, надеясь вновь почувствовать душный запах прелых лепестков и вспомнить бабушку. Но запах оказался другой, точнее, его почти не было. Может выветрился? Вместо крошечных пылинок на дне банки блестела кучка кристалликов, словно сахар. «А может ли сахарная пудра превращаться обратно в сахарный песок?» – задался он вопросом, закрывая крышку. Под крышкой белела бумажка, сложенная вчетверо. Вытащив и развернув её, он прочитал: «…По твоей просьбе я нашла его …» и «… Может, наконец, ты…» и дальше какие-то цифры, и имя человека, но не его отца, а какое-то другое, чужое имя. Задумавшись, он положил листок в карман, закрыл пудреницу и засунул коробочку обратно в косметичку. И вовремя! Потому что в дверь постучали.

- Что ты там копаешься? – голос деда, – Давно пора спать!

- Шейшас, жубы дошищаю, - прошамкал Михей, делая вид, что рот полон зубной пасты.

- Ты - крокодил? Сколько у тебя зубов? Давай заканчивай! – была команда. Счастье, что больше никогда…

- Да, конечно, - он плюнул, прополоскал нарочито громко, вытер лицо полотенцем и вышел в коридор.

В прихожей Василий надевал пышную меховую шапку, в которой он был похож на волосатый гриб. Дед сказал:

- Холодрыга там. Почти весна, а минус двадцать. Если пойдешь мимо продуктового, купи ветчины. На завтрак.

- Конечно, - дядя открыл дверь, из общего коридора пахнуло кислым духом давно не чищенного мусоропровода. – Хлеба достаточно?

- Сейчас гляну, - дед прошел в кухню и зашуршал пакетом. – Купи. И булку купи, ленинградскую с изюмом.

- Хорошо.

Дверь хлопнула, а Михей пробрался к себе, надеясь, что разговоры на сегодня закончены. Дед смотрел в окно кухни, словно наблюдая за тем, как будет выходить из подъезда дядя. Его жесткий стриженый затылок был похож на серый квадрат. Это воспоминание пусть тоже останется здесь.

В комнате Михей снова открыл рюкзак, добрался до дневника и вытащил из-под обложки фотографию. На обратной стороне была надпись, сделанная фиолетовыми чернилами: «Томочка и Лёнчик, 2000 год». Затем он вынул из кармана листок, добытый в пудренице. Какое-то время Михей сидел на кровати с фото и листком в руках, уставившись в одну точку. Затем засунул всё обратно под обложку дневника, положил его в рюкзак и забрался под одеяло.

Спал он плохо, во сне являлись какие-то кикиморы, которые пытались заставить его прыгнуть в болото, а он отбивался от них, теряя силы. В конце концов он проснулся и наблюдал в окно как луна ползла по небу, медленно стирая звезды и меняя их местами. Когда ночь побледнела, он вернулся в кровать и подремал еще немного. Сон никак не приходил, и он ворочался в кровати так и этак, накрываясь и сбрасывая одеяло. Почему-то вспомнился второй день дружбы.

Глава 5

Наутро после драки Михей примчался в школу за полчаса до начала уроков. В классе он застал Клавдию Аркадьевну, которая писала на доске новую тему. Она так поглядела на Михея, поверх очков, что он чуть было не шмыгнул обратно за дверь. Но передумал, и прошел на свое место, притворясь хладнокровным.

- Завьялов, ты решил прийти пораньше? – она выписывала круглые буквы и цифры, словно нанизывала бусы из примеров и заданий. – Вчера ругали за синяк?

- Нет, Клавдия Аркадьевна, - ответил он, и выложил учебник на стол, - Даже не заметили. Будьте спокойны, никто не узнает.

- Отчего мне быть неспокойной? – усмехнулась она, - Я ни в чем не виновата. А вот вы с Антоном теперь на карандаше.

Михей представил себя и друга, болтающихся на острие длинного карандаша. Разве может быть такое за небольшую драку?

- Надеюсь, сегодня ты готов к уроку, - сказала учительница.

- Да, конечно, - ответил он, и заметил, что вытащил не тот учебник. Это была «Литература», а не «Математика».

Она тоже это увидела и покачала головой.

- Ветер в мозгах, как у всех в переходном возрасте. Очень жаль, такой способный ученик. Я надеялась на тебя. Твоя мама была одной из моих любимиц.

- Вы знали мою маму? – удивился Михей

- Еще бы, - улыбнулась Клавдия Аркадьевна. – У нее было отличное воображение. Как раз такое нужно для математики.

- Разве? – спросил Михей. – Мне казалось, оно нужно для того, чтобы писать книги или рисовать.

- Нет, мой мальчик, - улыбка сморщила её щёки. – Знаешь что сказал выдающийся математик Дэвид Гилберт о своём ученике, который стал поэтом?

- Нет, а что он сказал? – спросил Михей.

- Он сказал, что для математики у того не хватило воображения, - ответила Клавдия Аркадьевна и ее обтянутые мохеровой кофтой плечи затряслись от смеха.

Михею почему-то не было смешно.

- А откуда Вы знаете, что у моей матери было отличное воображение?

- Потому что она щелкала задачки как орешки, - объяснила учительница, - и постоянно что-то придумывала, подбивала одноклассников. То одно, то другое. Иногда я поражалась, какая дичь может прийти в её симпатичную головку. Не будь её мама, а твоя бабушка, известным учителем, её бы постоянно таскали к директору. Но чаще удавалось замять, и уж я её защищала как могла.

Михей хлопал глазами. Впервые он слышал такое о матери, но ничего подобного о ней не помнил. Она даже сказки ему не рассказывала, когда он был маленький. Отнекивалась, говорила, что не умеет. Или включала записи, где рассказчики говорили нарочито заунывными голосами и ненатурально рычали, изображая животных.

- Но после того, как она подговорила детей убежать ночью из дома, родители написали заявление, и тогда её увезли из нашего района, - продолжала Клавдия Аркадьевна, стирая уже написанную часть. – Разве тебе не рассказывали?

- Нет…

- Странно. Это было громкое дело, одна девочка не вернулась домой. Просто исчезла.

- Ничего себе! – глаза Михея округлились. – а что с ней случилось?

- Вроде бы подстрелил собственный отец. Но тело не нашли. Странная история. Он был охотник, но что он делал ночью в лесу, так и не удалось выяснить. Ведь это не совсем лес, скорее, лесопарк, деревья не такие густые, тропинки… И он близко подходит к городу. Тот человек не должен был в нем охотиться, там полно людей. Еще рассказывали, что его дочь не гуляла накануне во дворе, не слышала историю твоей мамы, и поэтому не знала о том, что дети собирались уйти ночью в лес собирать сокровища. Но что поделаешь - так совпало, и все родители накинулись на твою маму.

Михей стоял возле парты и хлопал глазами. Что тут скажешь. Вот это история! Теперь он понимал, почему мать всегда была тихой. Возможно, это был шок, удар: считаться виновной в том, чего не совершала, что может быть ужаснее этого? Быть ответственной за смерть человека?

-Да... Тая была отличницей, и нам было нелегко ее потерять. Но, вроде твоя бабушка забрала ее в свою школу, и она закончила ее с медалью. Умница была девочка.

- Тая? Мою мать зовут Тамарой… - сказал Михей, он вдруг подумал, что учительница спятила и имела в виду другую девочку. Может, они у нее перепутались за годы работы.

- Нет, ты ошибаешься, - ответила Клавдий Аркадьевна и поправила очки, сползшие на кончик носа. – Раньше ее звали Таей. Очень красивое имя. А в Тамару ее переименовали, чтобы избавиться от прошлого. От этой истории.

- Не может быть! - Михею не хотелось верить. Ещё одна тайна, связанная с мамой. Похоже, он её совсем не знает.

- Ой, прости, - спохватилась учительница, положив мел в выемку под доской. – Может, я не должна была тебе это говорить. Может, твои родные против, чтобы тебе рассказали. Хотя, что тут такого? Она не была виновата. И имя поменяла, что уж тут не так! Извини, мне пора в учительскую. Приготовься пока к уроку.

И она вышла за дверь.

Какое-то время Михей сидел, не двигаясь, пытаясь сосредоточиться на новой информации, но вскоре в класс начали прибывать одноклассники, которые терли заспанные глаза, рассаживались, доставали тетради, шуршали книгами. Это отвлекало, к тому же Антон так и не появился. И мысли о нём постепенно переросли в сомнения, что он вообще сегодня придет. Совершенно не хотелось думать, что Антон пожалел о своем предложении, сделанном сгоряча. Вероятнее, он попал под машину, когда шел в школу, и сейчас, наверное, лежит на холодной дороге в окружении зевак, и к нему едет скорая помощь. Михею казалось, что он слышит сирену, но это всего-навсего был рингтон на телефоне у Алеши Касыгова, ему звонила мама и сообщила, что он забыл дома форму по физкультуре. В класс вернулась Клавдия Аркадьевна и стала спокойно перелистывать страницы учебника, будто бы ничего не изменилось в этом мире от ее рассказа. Михей грыз карандаш, поглядывал в окно и ожидал полицейских, которые должны сообщить о несчастном случае. Но на школьном дворе было пусто, лишь пара мальчиков бежала вприпрыжку ко входу, опаздывая на уроки.

Наконец, задребезжал звонок, дверь в класс приоткрылась, и в проеме показалась знакомая вихрастая голова, а затем и весь Антон. Михей выдохнул и улыбнулся. Друг был здесь, живой, розовощекий. Проходя мимо Михея, он подмигнул и остановился, чтобы пожать ему руку, хотя Клавдия Аркадьевна метнула в него взгляд, способный обратить ученика в кусок мела.

Позже, за колоннами, в рекреации, сидя на полу среди шкафчиков с наклейками бабочек, символов класса «Б», Михей, наконец, смог рассказать, что родные о драке не узнали, а синяк удалось объяснить прилетевшим на физкультуре мячом. Антон хохотал, потом признался, что его мать вообще ничего не заметила, да и куда ей, ведь она уехала рано вечером, и ее не будет до утра пятницы, потому что рейс дальний, хотя не такой, как иногда бывает. Не четыре дня, а всего два. Поэтому он не успеет как следует соскучиться.

- Ничего себе, - удивился Михей, - И как она тебя оставляет одного надолго?

- А что мне сделается? – небрежно ответил Антон, - Я привык. Ведь некуда меня сбагрить, отца нет, давно. Он работает где-то на севере. Не туда же меня отправлять посылкой каждый раз.

И они снова рассмеялись, потому что забавно было представить посылку, в которой прорезаны дырки, чтобы Антон мог дышать. А изнутри её нужно обить мехом, чтобы он не заледенел в вечной мерзлоте.

Отсмеявшись, Антон вдруг сделался серьезным. Он сбегал за портфелем и вынул оттуда несколько фигурок, поставил их в ряд на ладони и поднес к глазам Михея. Они были прекрасны – яркие, размером с мизинец, у каждого в крошечных ручках зажато оружие: молот, щит с большой красно-синей звездой, паутинные стрелы, молнии и меч. У Михея перехватило дух.

- Теперь они твои, - сказал Антон, - Будем дружить как они. Как супергерои.

- Спасибо, - чуть слышно произнес Михей, - Они, наверное, очень дорогие. Мне запретят их брать…

- Не волнуйся, не особенно дорогие. Редкие просто. Мать даже не заметит, что их нет. А если и заметит, обрадуется. Скажет, что в квартире стало чище. Я могу распоряжаться ими как хочу. Это мои вещи.

Михей почувствовал как что-то сжалось в груди. Дед говорил, что зависть – отвратительная синяя жаба, живущая между сердцем и желудком. Когда она давит на сердце, желудок увеличивается, чтобы заглотить как можно больше, даже то, что не надо, и со временем он может занять всё свободное место. Поэтому с жабой надо бороться, но это дико сложно, ведь сперва надо отказаться от того, что интересно, перестать хотеть. Закалять свой дух. У Михея дух был недостаточно силен, поэтому жаба часто сжимала его и без того маленькое сердце.

Вот и теперь – ему было завидно, что у Антона есть личные вещи, в то время как у него личного не было ничего, ведь всё куплено на деньги деда или Василия. Когда он вырастет, его одежду и игрушки отправят в детский дом или продадут. Он вступит во взрослую жизнь, и ему надо будет сразу много зарабатывать, чтобы купить все, начиная от трусов. Но у Антона, похоже, в семье иной порядок. Что-то он может оставить себе. Или отдать товарищу. Значит ли это, что подаренные вещи становятся личными вещами того, кому их подарили? Значит ли это, что он тоже может ими распорядиться? От этого немного кружилась голова.

Прозвенел звонок, начались уроки. Еще недавно шумная, прыгучая детская орда присмирела, влилась в класс, расселась по партам, и обернулась сосредоточенными детьми, которые аккуратно выписывали синие буквы, подчеркивали слова прямыми или волнистыми зелеными линиями. Им объясняли отличия глаголов от причастий, учили ставить запятые перед союзами, а они старались быть внимательными и всё запоминать. Но часы над учительским столом тикали ужасно медленно, длинная стрелка ползла, словно вялая гусеница, с минуты на минуту, с портретов, развешанных на стенах, грустно смотрели классики литературы, будто вспоминая свои ученические годы. Детские носы склонялись все ниже к тетрадям в линейку, подбородки утыкались в ладони, глаза закрывались сами собой. И все же, это не было сонным царством, потому что внутри каждого ученика кипела, пенилась и булькала энергия, готовясь взорваться и выплеснуться, как только послышится треньканье школьного звонка.

На перемене все опять выскочили в узкий коридор, из которого еще не выветрился запах положенного летом линолеума. Мальчишки носились, как угорелые, гонялись за девочками, визжавшими то ли от радости, то ли от страха. Играли в салки, пихались, пинались, кидались маленьким резиновым мячиком, принесенным неизвестно кем и хохотали до того, что резало живот.

Шутки Антона казались жутко смешными. Михей никогда раньше столько не смеялся за день. Даже за неделю вряд ли набиралось у него столько смеха. «Наверное, - думал он, - Этот смех мне кем-то выдан с счёт радости, неизрасходованной за последнее время. Интересно – сколько у меня еще осталось и можно ли попросить заменить на что-то другое? Хотя смехом тоже нормально. Но, кажется, так можно и лопнуть». И он сгибался пополам от хохота над очередным анекдотом с запрещенными словами. Он и не подозревал, что это может быть так забавно. Анекдоты, которые показывали по телевизору, рассказанные артистами с эстрады, не были и вполовину такими смешными. «Наверное, анекдоты бывают разные: для детей, для взрослых и для того, чтобы рассказывать в гостях, - рассуждал он потом. – Видимо, я слышал те, которые для гостей».

В конце уроков все побежали на улицу. Девочки стали вдруг все одинаковые, потому что у каждой была вязаная шапка с огромным помпоном. Их можно было различить по цвету помпона или куртки, но сначала надо было запомнить, у кого какой. Мальчишки дружно решили, что погода достаточно теплая, и, побросав куртки и рюкзаки в кучу у главного входа, рассыпались по двору, поделившись на группки.

Весна в этом году пришла рано, температура поднялась быстро, и за несколько дней солнцу удалось растопить большую часть сугробов. Асфальт у школьного входа стал серым и сухим, и лишь кое-где чернели мокрые пятна – следы отступавшего снега. Что можно делать на первом сухом асфальте? Девочки расчертили площадку перед крыльцом розовыми и белыми мелками. Одна из них, в красном пальто, обладавшая особенно звонким смехом, встала, поджав ногу, в начале неровного прямоугольника, похожего на покосившийся домик с окошками, где были записаны цифры. Михей услышал, как подружки крикнули: «Бросай!». – и она бросила камушек в окошко третьего этажа с розовой цифрой 6. И запрыгала, меняя ноги, с сосредоточенным выражением лица, таким, что брови превратились в одну тонкую натянутую над глазами нитку. Её подбадривали, хлопая в ладоши. Отпрыгав, она залилась колокольчиковым смехом, а следующая девочка с помпоном заняла её место на старте.

Второклассники сгрудились вокруг ивы, росшей у ворот. Двое изо всех сил гнули к земле ее мягкие ветви, один пытался запрыгнуть прямо на ствол, но не хватало обхвата рук – ствол был втрое толще него, поэтому парень сползал, но не сдавался. Рядом набиралась команда для игры в футбол. Все веселились как могли – впереди целых полдня свободы!

Мальчики средней школы в этом году были увлечены игрой в базы. Никто не знал откуда взялась эта забава, но она оказалась жутко заразной, и целые классы были заняты построением, защитой, а также поиском, завоеванием или разорением чужих баз. Построить качественную базу было непросто из-за недостатка укромных мест на школьном дворе. Поэтому, те кто с самого начала успел что-то захватить, чувствовали себя в вечной осаде, так как вокруг коршунами кружили другие ученики, только и ждущие когда в обороне появится слабое место. Некоторые базы приходилось охранять даже во время занятий, для этого договаривались кто пропустит уроки и составляли расписание дежурств. Лучшие базы были у семиклассников, самые слабые – у пятиклассников. У шестого класса «Б» базу недавно разорили, и поэтому нужно было найти для неё новое недоступное место. Антон решил, что они с Михеем справятся, и они двинулись на поиски подходящей позиции, а заодно и строительного материала.

В углу хоккейного стадиона друзьям удалось найти несколько картонных коробок из-под бытовой техники, наваленных друг на друга. «Истинная удача», - сказал Антон. Они быстро перетащили коробки на место рядом с забором, где молодая липа топорщила ветки в разные стороны, создавая неприступную чащу довольно близко от земли. Вокруг были высажены кусты ужасно колючего барбариса. Михей сказал, что это место идеально подходит для базы: почти невидимо и защищено по крайней мере с двух сторон.

Разорвав пару коробок по ребру, мальчики прислонили их друг к другу так, чтобы получилось подобие картонной стены, потом Антон подрезал перочинным ножом одну из створок, так, чтобы получилась дверь, которая открывалась и закрывалась. Михей придерживал сооружение и старался плотно закрепить коробки в кустах. Завершив работу, они отошли чтобы полюбоваться, и действительно: база смотрелась великолепно! Светлая, просторная, защищенная. В ней могло поместиться человек десять. Следующим пунктом наметили поиск оружия. В ямке между забором и липой они нашли несколько крупных камней и перетащили их в центр конструкции. Затем Михей приволок пять толстых сучьев. Это как будто были автоматы.

Еще утром Антон выпросил у девчонок конфет и сухого печенья, которое сохранил. Теперь это было названо «пайком», упаковано в полиэтиленовый мешочек и торжественно закопано «на черный день», если придется держать длительную оборону. Договорились, что Михей останется сторожить, а Антон пойдет за ребятами. Он обещал звать сюда всех одноклассников, которых встретит по дороге, и ушел.

Михей не очень представлял себе как надо сторожить. Сначала он стоял перед коробками, приложив ладонь ко лбу, словно капитан, и воображал, что с мостика смотрит на флотилию неприятеля. Корабли медленно кружили возле базы, но не смели подойти ближе, так как из неё торчали орудия, готовые отразить атаку. Михей проковырял сучьями отверстия в картоне и вставил туда самые крупные, представляя, что это пушки. Через двадцать минут он немного устал и забрался внутрь коробок, заинтересовавшись надписями на стенках. Сидя на корточках, он водил пальцем по буквам, воображая себя исследователем-археологом типа Индианы Джонса, когда снаружи послышался голос:

- И кто тут на нашей базе завелся? Никак шпион? А ну, ребята, держите его!

Михей дернулся, но было поздно. Позади были колючки и непролазная липа - снаружи несколько крупных мальчишек, по-видимому, семиклассников, которые кричали «Сдавайся!». Пришлось вылезать, при этом сложив руки за головой.

- Петр, обыщи его! – приказал парень с пронзительными синими глазами и кудрявыми волосами, известный в школе как «Севка-капитан». Он был капитаном школьной футбольной команды, и пользовался огромным авторитетом среди мальчишек. Тот, кого Севка назвал Петром, угрюмо кивнул. Двое шестиклассников подскочили и вывернули руки Михея назад, зафиксировав его. Стало больно и стыдно, непонятно почему. Неужели из-за того, что он слишком легко сдался? А что надо было делать? Орать, звать на помощь Антона? Но Антон с ними не справится, он всего лишь шестиклассник, хоть и рослый. Его тоже скрутят, вон их сколько! Нет, надо самому.

- Никакой я не шпион, - сказал Михей. – Я сторожу базу. Это не ваша база, а наша. Мы ее сами нашли и оборудовали.

- Что-о-о-о?! Нашли? И даже оборудовали?! – насмешливо спросил высокий парень с веснушками на курносом носу, кончик которого, казалось, упирался прямо в небо. – А где вы ее нашли? Вон там? А вы не задумались, откуда взялись коробки? Они же не с неба прилетели сюда!

- Мы думали, они давно валяются, - пробормотал Михей неуверенно. «Действительно, а почему они были там?» - внезапно пришло ему в голову.

- Мы наткнулись на коробки и построили базу… И принесли оружие.

-А-а-а-а-а! – сказал курносый мальчик издевательским тоном, а Севка-капитан засмеялся, и его смех подхватили остальные мальчишки. Затем Севка подбоченился, широко расставил ноги и важно заявил:

- Думали… Дураки! Вы разве не знаете, что на территории школы, вообще-то, не должно быть никаких коробок?! Здесь работает дворник и каждый день он уносит мусор на помойку! Так что нам приходится эти коробки постоянно прятать! Мы делаем из них базу здесь, потому что это скрытое место, и дворник сюда редко заходит! А вы украли нашу собственность! И теперь за это расплатитесь! – и по его знаку окружавшие Михея мальчишки заворчали и грозно надвинулись на него.

- Алик, давай, ну-ка, выверни его карманы! – крикнул курносый маленькому чернявому пацану, которого Михей видел во дворе школы пару раз.

Алик подошел вплотную и с мерзкой ухмылочкой обшарил карманы куртки и брюк своей жертвы. К несчастью, именно там оказались подаренные Антоном супергерои. Через пару секунд они уже лежали на ладони курносого, беззащитные, но гордые. И внезапно из Михея вдруг хлынула какая-то дикая отвага. Он рванулся из рук севкиных сообщников, и, крикнув: «В б-о-о-ой, к победе!», боднул курносого головой в живот. Курносый от сильного толчка осел на землю, на лице его отразилось недоумение, но праздновать победу было рано: на Михея накинулись его подельники, одновременно, с нескольких сторон. И хотя молотили они скорее друг друга, потому что на земле образовалась куча мала, где ничего нельзя было разобрать, но все-таки неудавшемуся часовому досталось, так как он оказался на самом дне под вопящей массой тел.

Шум и крики привлекли внимание остальных учеников, рассеянных по школьному двору. Все мальчишки от четвертого до шестого класса ринулись туда со всех ног, довольные возможностью поучаствовать в сражении, которое начали не они. И впереди всех бежал, конечно, Антон! Прыгнув с разбегу в центр колышущейся кучи, он заработал кулаками, продвигаясь вглубь. Оказавшись почти у самой земли, несмотря на мелькающие в опасной близости руки и ноги, он увидел кусок зелено-голубой курточки друга. Через пару минут Михей был извлечен наружу. Помощь подоспела вовремя, потому что он уже посинел от давления со всех сторон и холода от едва оттаявшей земли.

- Спасибо, друг, - выдохнул Михей, отдуваясь, - Эти парни напали на нашу базу.

- И ты полез защищать? Молодец! – похвалил его Антон, - Правда, я тут подумал, что, наверное, неспроста там лежали коробки, не могли они бесхозно лежать. Мы их, получается, экспро-при-ировали, украли, то есть. Но так уж получилось, не со зла.

Михей с уважением поглядел на друга, он и подумать не мог, что тот знает такие сложные слова! Внезапно он увидел валявшиеся рядом с дерущимися маленькие фигурки, также экспроприированные у него, грязные, но, слава Богу, целые! Вот это удача! Наверное, выпали из рук курносого, когда драка только началась. Михей бережно собрал их и осторожно опустил в карман брюк. Теперь они стали ему еще дороже.

Резкий автомобильный гудок прервал их восторги. Гудок означал, что подъезжают родители. Вон мелькнуло знакомое плавно-серебристое очертание дядиной машины: пора собираться домой. Найдя свою сумку и сменную обувь в бесформенной груде наваленных перед школой вещей, Михей неуверенно поплелся к воротам, справедливо ожидая грома и молний. На скуле у него красовался огромный кровоподтек, колени брюк были мохнатыми от грязи, рукав куртки надорван, из дыры торчал белый ворс подкладки.

Дядя выпучил глаза.

- Ты подрался? – спросил он. – Погоди, не лезь своими лапами в машину. И не трогай сиденье! - закричал он, судорожно ища что постелить.

- Тебя стукнуло переходным возрастом? Я не буду тебя больше встречать, - он разорвал и накрыл сиденье целлофановым пакетом. Сзади неистово сигналили. – Погоди, я сказал! – рявкнул Василий. Михей прыгнул на сиденье, захлопнул дверь и дядя стартанул с дымом из-под колес.

- Вот образина, - ругался он, - Какого черта?!! Как ты пойдешь на тренировку?

- Может, не надо сегодня на футбол? – спросил Михей. – Пропущу, ничего страшного…

- Нет, брат, - дядя мотнул головой, проезжая на только что загоревшийся красный, - Так не пойдет. Настоящий мужчина должен ходить на все тренировки, чего бы это ему ни стоило.

- А ты ходил? – спросил Михей, пытаясь открыть сумку с формой и кроссовками, - Могу сейчас переодеться в машине, никто и не узнает.

- Я? Ходил, конечно. То тут, то там. Да ты на меня не равняйся, - внезапно разозлился он, - Ты о себе думай. Я уж как-нибудь сам по себе. Так с кем дрался-то? Навалял?

- Ну как, - Михей пожал плечами, - Мы почти наваляли. Там было много народу.

- Понятно, - Василий хмыкнул. – Ну, значит, вливаешься в коллектив потихоньку. Правильно. Драка, конечно, плохо, - спохватился он, - Но постоять за себя надо. Одежду твою отдам Марине, пока деда нет.

И он остановился возле стеклянного кубического здания, похожего на квадратный граненый стакан.

- Ну пока! Заеду через полтора часа, - сказал дядя и помахал рукой.

Михей уже успел поменять брюки на заднем сидении и всунуть ноги в кроссовки.

- Пока! – он выскочил и побежал заниматься, хоть ему это было совершенно неинтересно.

Позже, дома он все-таки получил нагоняй от деда, которому, конечно, всё разболтала Марина. Запрет телека на две недели и проверка уроков каждый вечер. Но ему было наплевать. Он ушел в свою комнату, открыл тумбочку и расставил на полке СВОИХ человечков. А позже, к великой радости, получил СМС: «Здорово мы отделали семиклашек, да?» И, конечно, он согласился.