Все девчонки любят парашютистов

Глава 1. Жажда приключений

В шестнадцать лет меня охватило странное, почти физическое ощущение чужой жизни. Каждый день повторялся до мелочей: школа с ее звонками и контрольными, двор с неизменными лицами, редкие походы в кино, пустые разговоры о девчонках, которых мы даже толком не знали. Вокруг все шло своим чередом, а внутри зудело чувство, что я существую как-то не так, мимо главного, и это «мимо» уже стало невыносимым.

Хотелось поступка. Не мелкого хулиганства, о котором потом рассказывают на лавочке, а настоящего приключения — большого, дерзкого, мужского. Такого, о котором спустя годы вспоминают и не верят, что все это когда-то сделал ты. От одних только этих мечтаний перехватывало дыхание, но сама мечта, пока еще бесформенная, упрямо не желала превращаться во что-то определенное.

Иногда по ночам я лежал с открытыми глазами и чувствовал, как внутри что-то натягивается, словно струна. Она звенела, дрожала, готовая лопнуть, а утром я вставал с этим же напряжением в груди и шел в школу, во двор — в день, уже выученный наизусть.

Проблема заключалась в том, что ни одна идея не казалась достойной. В голову лезли одни глупости.

Наш красногорский двор ничем не отличался от сотен других дворов середины девяностых: панельные дома с облупившейся краской на подъездах, детская площадка с проржавевшими турниками, выбитые доски на скамейках, мусор в сиреневых кустах. Летом воздух напитывался жаром от асфальта и резким табачным дымом, зимой пахло сыростью подвалов и бензином.

Мы с Лехой и Андрюхой обживали этот уголок мира с детского сада. Вместе переходили из группы в группу, потом в первый класс, в старшие — казалось, нас выдали одним комплектом: три одинаковых рюкзака, три похожих лица в школьном коридоре, три фамилии в классном журнале подряд.

Леха со своей невозможной худобой, вечно торчащими скулами и курткой нараспашку даже в промозглый март умудрялся производить впечатление человека, готового каждую секунду выдать что-нибудь особенно дурацкое. Впрочем, чаще всего на уровне идеи у него все и заканчивалось.

— А может, сарайчик подожжем? — как-то озарило его, когда мы сидели на бетонном блоке у торца дома, болтали ногами и ковыряли гравий кроссовками. — Во бабка Надька взвоет!

Он разразился своим гаркающим смехом, уже наполовину захлебываясь воображаемым дымом. Сизый голубь на ветке над нами дернулся и снялся с места.

— Вот дурак, — пробурчал Андрюха и привычно улыбнулся сам себе.

Улыбка будто приросла к его лицу: коротко остриженный «под ноль», с тяжелой челюстью и широкими скулами, он напоминал добродушного амбала, способного в любой момент на что-нибудь грубое, но чаще ограничивался вялыми комментариями.

— Да че ты че, здорово ведь! — не унимался Леха.

Я слушал их и ясно чувствовал, как что-то внутри отстраняется от всей этой сарайной романтики. Поджечь сарай бабке Надьке, получить по шее от родителей, а потом на лавочке слушать восторженное «во мы тогда устроили» — ничего, кроме детскости, притворяющейся взрослостью.

Идей у Лехи хватало всегда. Сколько я его помнил, большинство из них оседало у него на языке, не превращаясь в поступки. Одни казались слишком хлопотными, другие — чересчур опасными, третьи — ленивыми даже для него самого.

Андрюха, напротив, отличался некоторой собранностью. Меньше болтал попусту, реже кидался в откровенные глупости, но и его жизненные горизонты тянулись ровно до трех пунктов: по максимуму уйти от учебы, по минимуму — от отцовского ремня, а для золотой середины оставить себе легкий флирт с незнакомыми девчонками у кинотеатра.

По пятницам и субботам у нашего кинотеатра творилось местное паломничество. Молодежь стекалась туда шумным нерестом: яркие куртки, дешевые духи, сигареты, смех, громкая музыка из чьих-то кассетников. Мы с пацанами устраивались у перил и начинали привычный ритуал оценивания.

— Вон та, в красной куртке, видал? — толкал меня локтем Андрюха. — Вот это я понимаю, женщина.

— А в синей? — не отставал Леха. — Та вообще бомба.

Дальше рассуждений о том, кто «ничего так», а кто «так себе», дело не шло. Ни у Лехи, ни у Андрюхи не складывалось ничего даже отдаленно похожего на реальные отношения. Слова, смешки, подначки — и все.

У меня же в то время возникало что-то свое, не вписывающееся ни в дворовые подколки, ни в киношные представления о любви.

Алена Устинова училась на класс младше. В школе ее замечали мало: тихая, аккуратная, с вечной тетрадкой по биологии. Во дворе она казалась совсем другой.

Я впервые по-настоящему обратил на нее внимание не в коридоре, а у подъезда. Она стояла на ступеньке, прижав к себе облезлую серую кошку с белой мордой, и серьезно убеждала меня в очевидной, с ее точки зрения, истине:

— Представь, какая она станет хорошенькая, если ее расчесать, — смеялась она. Смех звучал чисто, с легким звоном, как если бы крохотный серебряный шарик катился по стеклянной поверхности. — У нее под этими колтунами точно шикарная шерсть.

Васильковые глаза смотрели прямо, без кокетства, а в глубине взгляда пряталась легкая ирония к собственным словам: она прекрасно понимала, насколько это звучит глупо со стороны, но все равно не собиралась отказываться от своей затеи.

Кошка, зажатая у нее на руках, таращилась на меня зелеными глазами с откровенно враждебным выражением и хрипло мяукала. Но меня больше занимал не ее тигриный оскал, а сама Алена.

Волосы у нее с мягким пшеничным оттенком — густые, вьющиеся, живущие своей жизнью. Любой ветер, даже самый робкий, тут же подхватывал кудри и разбрасывал их по плечам. Вся она казалась настолько легкой, что одно неосторожное движение воздуха могло поднять ее над землей и унести за дом, оставив мне вместо нее лишь эту злобную кошку.

Рядом с ней все, чем мы жили во дворе — разговоры про «бомб» в цветных куртках, планы поджечь сарай Надьки, обсуждения новых марок пива — выглядело особенно убогим, плоским и чужим.

Мы с ней виделись часто. То она с очередной кошкой застревала у подъезда и звала меня в свидетели кошачьих превращений, то я сам выискивал глазами ее фигурку во дворе, как будто случайно проходил мимо. Разговоры наши не имели ничего общего с тем, что обсуждали Леха и Андрюха. Она рассказывала о растениях, о каких-то генах, о любимых книгах, а я слушал.

Когда Леха с Андрюхой заметили, что я все чаще исчезаю именно в те часы, когда во дворе можно заняться очередной «важной» ерундой, они переключились с сараев на меня.

— Ты чо, Сань? — выспрашивал Леха, щуря глаза. — Давай уже, позови ее. В кино своди. Тоже приключение, считай.

— Ага, — поддакивал Андрюха. — Представляешь, ты такой, типа, весь из себя… А она — за руку тебя. Романтика, мать ее.

Сама мысль о том, что придется подойти к Алене и произнести вслух: «Пойдем в кино», вызывала во мне целый шквал ощущений. В груди все сжималось, по спине пробегали мурашки, ладони становились влажными. С Лехой и Андрюхой я мог в подробностях разбирать чужие юбки и улыбки, но перед Аленой язык немел.

Впрочем, все устроилось иначе.

В тот день я возвращался из школы, волоча за собой тяжелый рюкзак со звякающими учебниками по физике и алгебре. Мозг переваривал формулы, ногам отчаянно хотелось домой, а душе — неизвестно чего, лишь бы не еще один унылый вечер на лавочке.

Алена вышла мне навстречу прямо у подъезда. В руках у нее снова сидела кошка — на этот раз рыжая, с белой грудкой и внимательным, почти человеческим взглядом.

— Саша, — окликнула она меня, будто всю дорогу шла навстречу с этим обращением на губах, — а как ты насчет в кино сходить?

Я остановился как вкопанный. Фраза ударила в голову так, что на несколько секунд окружающее перестало существовать.

— В кино? — переспросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Ну да, — она чуть напрягла губы в попытке изобразить улыбку, глаза округлились, испугавшись собственной смелости. — В кино. Ты же сам любишь всякие боевики.

— Конечно, — выдохнул я — все случилось само, без моих мучительных попыток. — А на какой фильм?

— Узнаешь — скажешь, — отшутилась Алена и перевела взгляд в сторону: легкий румянец проступил на щеках, она изо всех сил пыталась скрыть волнение.

Кошка, недовольная задержкой, мяукнула, вывернулась у нее из рук и спрыгнула на землю.

Друзьям я не рассказал ничего. Не из недоверия, а из уверенности, что поход в кино станет для них поводом гладко отшутиться и превратить важный для меня вечер в очередной анекдот.

Весь день до сеанса я просуществовал в состоянии легкого бреда. На уроках мысли уплывали далеко от доски, слова учителей ломались о внутренний шум. Я снова и снова прокручивал в голове возможные реплики, вел воображаемые диалоги, до мелочей представлял, как мы будем сидеть в зале и делать вид, что поглощены просмотром фильма.

К вечеру ладони превратились в две маленькие потные катастрофы. Плитка шоколада, купленная по дороге к кинотеатру, норовила выскользнуть из пальцев.

— Это тебе, — протянул я, ощущая, как внутри все сжимается.

— Давай пополам, — без всякого кокетства сказала Алена и приняла шоколад как нечто само собой разумеющееся.

Кинотеатр встретил нас привычным запахом попкорна, стертого ковролина и дешевых духов. В фойе толпилась та самая пятничная публика, которую мы с Лехой и Андрюхой не раз обсуждали, стоя у перил. Теперь я шел мимо всей этой толпы рядом с Аленой и никак не мог поверить, что именно ко мне она обратилась с тем самым «как насчет сходить в кино?».

Мы купили билеты, нашли свои места. Свет в зале погас, экран вспыхнул, поднялся привычный гул в динамиках.

Показывали американский боевик девяностых. По сценарию полагались погони, перестрелки, громкие хлопки взрывов и крики на английском с однообразным мужским голосом переводчика поверх. Все это возникало на экране почти автоматически — положенный набор трюков, виденных мной не раз.

Мы сидели рядом и молча делили шоколадку. Обертка шуршала в темноте, пальцы изредка соприкасались. Время от времени Алена чуть шевелилась, поправляя кудри или устраиваясь поудобнее. В темноте ее профиль вырисовывался мягким и упрямым. Я делал вид, что внимательно слежу за сюжетом, хотя от фильма в сознании оставался сплошной звон и мелькание машин.

И вдруг все оборвалось.

На экране открылась дверца самолета. Шум в салоне резко усилился, поток воздуха рванул внутрь, камера двинулась к самому краю фюзеляжа. Человек в комбинезоне шагнул из тесной металлической коробки в светящуюся пустоту. Пол под ногами исчез. Воздух сомкнулся вокруг, и земля далеко внизу превратилась в размытое лоскутное одеяло.

Падение заполнило собой весь экран. Никаких слов — только свист ветра, порывистые толчки воздуха и стремительно ползущие вверх облака. У меня в затылке что-то хрустнуло, голова чуть закружилась, ладони снова вспотели. Фильм перестал существовать как история, превратившись в один-единственный кадр: человек, не удерживаясь ни за что, отдает себя на волю неба.

Прыжок длился всего несколько секунд. Затем купол парашюта с хлопком раскрылся над головой. Фигура на стропах резко дернулась вверх и зависла в странной, неземной тишине. Шум исчез, остались только легкие порывы ветра и ровное дыхание.

В это мгновение внутри меня все встало на свои места. До меня вдруг дошло, что все это время я чувствовал себя так же — будто стою на краю чего-то огромного, а под ногами нет опоры. И теперь я знал, что единственный способ перестать бояться пустоты — это шагнуть в нее.

До этого «приключение» оставалось внутренним зудом без формы. Теперь она возникла — ясная, осязаемая, пугающая и в то же время притягательная. Прыгнуть с парашютом. Не думать о резинках, роликах и прочих аттракционах, а выйти в воздух там, где уже не за что держаться. Пройти эту секунду, когда ноги шагают в никуда, а сердце пытается пробить грудную клетку изнутри.

Я перестал замечать происходящее на экране. Герои бегали, стреляли, кого-то спасали — меня это не касалось. В голове вспыхнула и не гасла одна-единственная мысль: «Я должен так же».

Мы вышли из зала в толпу и шум. Чужие голоса, запахи попкорна и табачного дыма сливались в один общий гул. Свет бил в глаза. Я шел рядом с Аленой, и новые мысли перекрывали все прежние.

— Фильм так себе, — заметила она, пока мы спускались по лестнице. — Стрельбы много, толку мало.

— Зато прыжок… — вырвалось у меня.

Алена чуть наклонила голову.

— А-а… — догадалась она. — Ты про этого летчика-спасателя?

Я кивнул.

— Красиво снято, — произнесла она и посмотрела на меня чуть пристальнее обычного — взгляд сделался серьезнее. — Только ты себе не вздумай в голову чего лишнего брать. Ты ведь ничего себе такого не напридумывал, да?

Я промолчал. Уже тогда внутри зарождалось твердое: «Поздно. Уже взял и напридумывал».

По дороге домой мы почти не разговаривали. Каждый шаг давался мне странно легко — асфальт под ногами пружинил, как туго накачанная камера. Вечерний воздух стоял плотный, насыщенный, и в нем отзвуком держалась та самая высотная тишина, оставшаяся в голове после кадра с раскрытым куполом парашюта.

У подъезда Алена остановилась.

— Спасибо за компанию, — сказала она и чуть пожала плечами. — Фильм не очень, мне больше нравятся поспокойнее, что ли. Зато не скучно провели вечер — такое нечасто бывает.

— И тебе, — ответил я. — Спасибо, что выдержала этот… не девичий фильм.

Она махнула рукой и скрылась в дверях. Я остался на улице, слушал, как где-то сверху хлопают окна и гремят кастрюли, и пытался ухватить ускользающее ощущение: только что во мне что-то сдвинулось.

Ночью сон крутился, как пленка в старом проекторе. Стоило закрыть глаза — появлялся люк в небе, гул двигателя, край пола, куда ставишь ногу, а за ним — глухая белесая бездна. Я шагал туда снова и снова, каждый раз по-новому: то уверенно, то спотыкаясь, то позволял кому-то толкнуть себя в спину, то сам, стиснув зубы, отталкивался от металла.

Иногда внизу возникал аэродром, на котором Леха с Андрюхой махали руками, строили рожи и показывали большие пальцы. Иногда они тоже стояли в дверях рядом со мной, а потом оказывалось, что прыгнул один я. Чаще всего внизу, на самой безопасной и неподвижной земле, появлялась Алена. Она смотрела снизу вверх, прикрывая рукой глаза от солнца, а рядом у ее ног шмыгала знакомая рыжая кошка.

С каждой новой «проекцией» внутри росло не только желание, но и страх — пополам. В одни моменты идея обретала крепкую форму: вон люди же прыгают, существуют аэроклубы и инструкторы. Тогда я мысленно примерял на себя образ «настоящего мужчины» — смелого, решительного, способного на настоящий поступок.

В другие моменты эта же мысль превращалась в ледяной комок: промахнись с кольцом, запутаются стропы, порыв ветра — и все. Тут же на поверхность всплывали давние детские страхи: ощущение собственной хрупкости, холодок под ложечкой и понимание, что мир не всегда безопасен.

Ближе к утру мысли перестали складываться в связный ряд. Сон накрыл меня резко, как обморок.

Проснулся я с удивительно ясной мыслью: надо найти, где у нас записывают на прыжки. Не потом, не когда-нибудь, а сейчас — пока впечатление от кадра из фильма не растворилось в череде обычных дней.

Там, где еще вчера уютно расположилась беспокойная жажда чего-то неопределенного, сейчас возникло конкретное намерение. Я наконец почувствовал точку опоры.

Правда, еще не до конца представлял, во что обойдется попытка доказать себе собственную «мужскую» состоятельность и какие страхи придется прожить по дороге к тому самому шагу в пустоту. Но в то утро это не имело для меня никакого значения. Внутри укрепилось твердое решение: отступать уже нельзя.

Глава 2. Решение

Утро расползалось по квартире запахом пережаренного лука и звоном посуды. На кухне спорили негромко, но упорно — о ценах, талонах и том, что «раньше все было по-человечески», — и этот вечный родительский фон лишь подчеркивал мое собственное, слишком личное возбуждение.

Я сидел за столом, равнодушно размешивал сахар в крепком чае и почти не слышал ни слова. Внутренний экран упрямо крутил один и тот же фрагмент: люк в небе, резкий рывок ветра внутрь, шаг в пустоту.

Фильм отступил, растворился, а кадр не отпускал. Он превратился в вызов, адресованный не безымянному герою на экране, а мне самому.

После завтрака я сунул ноги в кроссовки, кинул в прихожей невнятное «Я во двор» и вышел на улицу. Внутренне требовалось поговорить с кем-то живым. В одиночку такие мысли либо рассыпаются, либо впиваются в голову занозой.

Леха и Андрюха облюбовали привычное место у подвала. Стена прогревалась, к ней так и хотелось прислониться спиной. В руках — по пластиковому стаканчику с газировкой, у Лехи еще дымилась сигарета, которую он держал с подчеркнутой непринужденностью.

— О, парашютист идет, — ухмыльнулся он, заметив меня.

— С чего это — парашютист? — непонимающе спросил я.

— Да ты вчера такой в кино сидел, — вступил Андрюха, — будто сам там в десант записался. Я же видел.

Оказалось, он тоже ходил на сеанс, только сидел ниже, в другом ряду, чтобы не мешать моему «свиданию». Я тогда не заметил ни его, ни кого бы еще, кроме светящегося прямоугольника экрана.

Я помолчал, чувствуя, как внутри поднимается давно ожидаемая фраза.

— Да, реально хочу прыгнуть с парашютом, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Повисла короткая пауза. Леха замер с сигаретой у губ, Андрюха чуть приподнял брови.

— В смысле… посмотреть? По телеку? — осторожно уточнил Леха.

— В смысле — самому, — произнес я медленно. — С самолета. Как в фильме. Настоящий прыжок. На аэродроме.

Слова прозвучали неожиданно спокойно, почти буднично, хотя сердце толкалось где-то под глоткой.

— О, поперло, — фыркнул Леха, выпуская дым. — Нашел себе игрушку.

— Да ладно, — протянул Андрюха. — И че, так можно? Нас же, мелких, не примут, — и завистливо покосился на меня сбоку.

— Мы не такие уж и мелкие, — возразил я. — Шестнадцать. Люди и моложе прыгают.

Откуда взялась такая уверенность, я не знал, но в этот момент она требовалась мне как броня.

— А где вообще? — Андрюха наклонился вперед. — Ты узнавал?

— Узнаю, — ответил я. — Есть аэродромы. Домодедово, например.

Название, не раз слышанное раньше по телевизору и в маршрутках, сейчас обрело особый вес. Домодедово звучало так, будто там начинаются чужие, взрослые миры.

— Слушай, — Леха затушил окурок о бетон, — а давай вместе? Че, мы хуже? Спрыгнем всей компанией, как те спецназовцы. Можем и клички себе придумать. Ты будешь… Ястреб, а я… Сокол.

— А я кто? — немедленно встрял Андрюха. — Ворон, что ли?

— Ты — Танк, — объявил Леха после короткого осмотра. — По габаритам подходит.

Мы расхохотались. Три пацана с дворовой скамейки уже мысленно шли строем к самолету, где их ждала новая судьба. Со стороны это наверняка выглядело глупо, но внутри каждого из них зарождалась уверенность.

— Сначала узнаем, как туда попасть, — сказал я, усмехнувшись. — А потом уже клички придумывать.

— Узнавай, — великодушно махнул рукой Леха. — Мы с тобой. Правда, Танк?

— Конечно, Сокол, — серьезно кивнул Андрюха. — Скажешь когда.

Фраза прозвучала обещанием, которое они сами еще не успели примерить к себе. У меня под лопатками пробежал ледяной укол: с этого мгновения любое отступление превращалось не просто в отказ от идеи, а в позор перед ними и самим собой.

В середине девяностых путь к любой информации пролегал не через поисковики, а через людей, случайные обрывки разговоров и пожелтевшие объявления на стенах. Интернет обитал где-то в иных, далеких, недоступных простому обывателю сферах. У нас имелись телефоны справочной, школьные учителя, спортклубы и бабки на придворовых скамейках, которые знали все обо всех и обо всем.

Я вспомнил, как наш физрук однажды обронил фразу о прыжках с парашютом. Тогда это проскочило мимо ушей, теперь же всплыло так отчетливо, словно позвали по имени.

После уроков я зашел в спортзал. Там пахло резиной от мячей, магнезией и еще не выветрившимся потом. Физрук перебирал какие-то бумаги у стола, когда я вошел.

— Тимур Игнатьевич, — нерешительно начал я, — а вы как-то говорили… про прыжки. Парашютные.

Он поднял голову и прищурился.

— Загорелся? — спросил не без иронии. — Фильмов насмотрелся, что ли?

— Хочу попробовать, — прямо произнес я.

Физрук вздохнул, отложил бумаги, порылся в стопке журналов и вытащил помятую ксерокопию объявления. Газетный шрифт расползался, но текст читался.

— Есть клуб, — сказал он. — Ребят с нашего города туда возят. Инструктаж, один прыжок. Запись у них через завод, механический. Сквер напротив проходной, по субботам, с восьми до девяти. Приходите «по адресу».

Пальцы у меня слегка дрогнули, когда я принял листок.

— Родителям скажешь? — небрежно поинтересовался Тимур Игнатьевич, хотя в голосе прозвучала забота.

— Скажу, — автоматически ответил я.

Вообразить себя стоящим перед отцом с фразой: «Пап, я хочу прыгнуть с парашютом», не получалось. Его привычные речи о «хлюпиках» и «размазне», а также виртуозное владение ремнем вспоминались чересчур ясно.

Физрук немного помолчал, потом добавил:

— Запомни только одну вещь. Геройство не в том, чтобы лезть куда попало с закрытыми глазами. Геройство — когда страшно, а ты все равно делаешь шаг, но при этом головы не выключаешь.

Фраза прозвучала почти как цитата из умной книги. Тогда я лишь кивнул и поспешил выйти, чтобы перечитать объявление в одиночестве. Настоящий смысл этих слов догонит меня позже. Гораздо позже.

На следующий день я нарочно задержался у подъезда дома Алены. Это вошло в привычку — день выстраивался вокруг короткого отрезка пути. Утренние сборы в школу, дневные уроки, шумный коридор — все вело к моменту, когда дверь ее подъезда откроется и на ступеньках появится знакомая фигурка с кошкой.

В этот раз у нее на руках устроилась черно-белая мурка с мордой в темной маске. Кошка лениво шевелила ушами, но смотрела настороженно.

— Дежурная по зверинцу, — не удержался я, кивая на кошку.

— А кто еще? — пожала плечами Алена.

Улыбка тронула ее губы, глаза блеснули. Внутри меня все напряженно сжалось: слова о прыжке сами рвались наружу.

— Я… — начал, но тут же замолчал, будто невидимая рука сжала горло. — Ты помнишь тот фильм?

— Вчерашний? — она наморщила лоб. — Где они орут и стреляют? Или ты про момент, когда этот… как его… сиганул из самолета?

Алена отыскала в общей каше сюжета именно тот фрагмент, который теперь не отпускал меня.

— Про прыжок, — мне стало легче после ее слов. — Я решил… Хочу так же. С парашютом. Не в кино. На аэродроме.

Ее пальцы чуть сильнее сжали кошачью спину. Рыжие усы дрогнули.

— Саша… — медленно произнесла она. — Ты это серьезно?

— Серьезнее некуда.

Всего за пару секунд на ее лице сменилось несколько выражений: удивление, недоверчивая усмешка, заметная тревога.

— А твои друзья? — спросила она. — Леха, Андрюха. Они тоже с тобой или это такой… сольный полет в небытие?

Вопрос застал меня врасплох. Настоящий ответ — «я и сам не знаю, придут ли они» — не пожелал обретать голос. Вместо него послушно вывернулось другое.

— Они хотят, — произнес я. — Говорили, что пойдут. Мы же вместе.

Горячая волна стыда прокатилась от шеи к ушам. Лгать ей казалось особенно мерзко, однако перспектива услышать из ее уст «твои трусы уже струсили» резала сильнее.

— Знаю я их «хотят», — тихо усмехнулась она. — Струсили еще до того, как пообещали.

— Нет, — резко вскинулся я. — У них дела. Возможно. Родители там, у Лехи мотоцикл, у Андрюхи дача и грибы…

Голос звучал слишком резко, уши горели все сильнее.

Алена посмотрела внимательно, прищурившись.

— Ладно, — произнесла она наконец. — Твои друзья — это твои друзья. Разбирайся сам, я никого не хочу подколоть. Ты только сам не передумай на полпути.

— Не передумаю, — ответил я слишком быстро. — Обещаю.

— Уж постарайся, — кивнула она. — И вернись, пожалуйста, целым. Мне еще кошек на кого-то перекладывать.

Черно-белая мурка, услышав свое мимолетное упоминание, деловито спрыгнула на асфальт и принялась вылизывать лапу, не обращая ни малейшего внимания на наш разговор. Этот равнодушный жест запомнился почему-то сильнее многих слов, которыми мы еще обменялись с Аленой.

Несколько дней до субботы растянулись резинкой, которую осторожно тянут, не решаясь отпустить. Решение, однажды оформленное, теперь меняло плотность: в одни часы я мысленно представлял себя в небе, слушал шуршание строп, ощущал под ногами воздух; в другие — ледяной ком теснил грудь при мысли о том, что и парашют может не раскрыться, и инструктор окажется не столь внимательным. Ночью я лежал, прислушиваясь к собственному дыханию, и не мог определить, какая из этих двух половин настоящая.

В пятницу вечером я сообщил родителям, что утром мы с пацанами едем на дачу «к знакомым» — «грибы, велосипеды, воздух». Отец мрачно буркнул что-то про «без пьянки чтоб обошлось», мать, как всегда, напомнила про куртку и деньги на проезд. Вопросов, к моему облегчению и разочарованию одновременно, никто не задал.

Накануне я проверил в кармане листок с помятым объявлением. Слова «сквер напротив проходной механического завода, с восьми до девяти» выглядели координатами входа в другую жизнь.

Утром, когда во дворе еще холодил непрогретый воздух, я уже вышел из подъезда. Асфальт еще дышал ночной сыростью, по нему ползли серые тени от деревьев. Город только просыпался.

Сквер напротив проходной встретил меня запахом влажной земли, сырости и дешевого табака. На лавках поодаль устроились какие-то мужики с пластиковыми бутылками, но под широким деревом ближе к дороге собралась небольшая группа. Человек пятнадцать — кто постарше, кто примерно моего возраста.

Я подошел ближе.

Парень с рыжеватыми волосами и россыпью веснушек на лице привлек взгляд сразу. Веснушки покрывали его настолько плотно, что кожа напоминала ржаную лепешку, которую природа по какой-то прихоти разметила глазами, носом и ртом.

— Ты тоже первый раз? — спросил парень, заметив мой взгляд. Он нервно переступал с ноги на ногу, ладони прятал в карманах куртки.

— Первый, — кивнул я.

— Влад, — представился он. — Но все… — он смущенно усмехнулся, — зовут меня Веснушкой, сам понимаешь.

Улыбка вышла кривой, но в ней чувствовалась попытка заранее посмеяться над собой, чтобы другим стало нечего добавлять.

— Саша, — коротко ответил я.

Мы помолчали, прислушиваясь к редким фразам вокруг. Кто-то рассказывал про знакомого, который «прыгал уже три раза», кто-то снабжал окружающих полуанекдотами про купола, которые вовремя не раскрылись. Смех звучал нервно.

Я время от времени косился в сторону тротуара, надеясь среди спешащих людей увидеть знакомые силуэты. Внутри еще теплилась наивная мысль, что Леха с Андрюхой передумают и все-таки придут, хотя бы посмотреть на автобус. Порог ожидания опускался ступенями: сначала верилось, что они успеют до восьми, потом — что доберутся к самому отъезду. Чем ближе подползало время, тем яснее проступал простой факт: никто из них сюда не собирался.

Подъехал микроавтобус с грязными стеклами и облезлой надписью на боку. Из кабины выбрался крепкий мужчина в спортивной куртке. Уверенно оглядел нас, словно считал по головам уже не первый десяток таких групп.

— Ну, орлы, — произнес он с легкой ухмылкой. — Все в сборе? Кто не дошел — его проблема. По одному заходим.

В голосе слышалась привычка командовать и легкое удовольствие от собственной роли.

Мы двинулись к дверце. Леха с его вечными шуточками, Андрюха со своей тяжелой поступью так и не показались на горизонте. Я шагнул на подножку, почувствовал, как сердце отчаянно забилось, и сел у окна. Веснушка устроился рядом, бросив тревожный взгляд на серый небосклон.

— Страшновато? — негромко спросил он, не глядя на меня.

— Пока нет, — ответил я и удивился тому, насколько честно прозвучали эти слова.

Пока — действительно нет. Пока земля уверенно лежала под ногами, многое казалось простым.

Микроавтобус дернулся и медленно покатился по улице в сторону автовокзала. В окне поплыли знакомые дома, за ними — голые деревья, склады и пустые стоянки. Гул двигателя потянулся ровной нитью, разговоры в салоне постепенно стихли.

Через несколько минут мы выехали на кольцевую. МКАД середины девяностых не походил на тот бесконечный поток железа, что возникнет позже. Машин немного: среди редких «Жигулей» и «Москвичей» временами попадались новенькие иномарки, вызывавшие завистливые взгляды. Люди учились жить в новой реальности: одни плясали вокруг кооперативов и кредитов, другие стояли на рынках за прилавками с джинсами, третьи мечтали о собственной «девятке» и свободе передвижения. Каждый перезагружал жизнь по своим правилам.

Я смотрел в окно на проносящиеся мимо машины и понимал, что мой собственный способ «перезагрузки» выглядит странно и глупо. Вместо того чтобы думать о стипендии, институте или работе, я еду к аэродрому, чтобы один раз в жизни шагнуть в небо.

С каждым километром страх поднимался медленно и настойчиво. Сначала робко подкрадывался где-то на задворках сознания, потом все отчетливее вырисовывался вязкой тяжестью под ребрами.

Я вспоминал слова физрука о том, что геройство — это «страшно, но с головой», и пытался примерить их на себя. Внутренний голос сопротивлялся: гораздо сильнее работала другая установка — «нельзя струсить, иначе ты никто». Мысли о том, чтобы повернуть назад, ни разу не оформились внятно, но каждый раз, когда автобус подпрыгивал на стыке дороги, внутри что-то шептало: «еще не поздно, можно не выходить».

— Слушай, — нарушил тишину Веснушка, — а если он… — и судорожно сглотнул, — не раскроется?

— Кто? — не сразу понял я.

— Парашют. Ну, основной. Мало ли… запутается.

Я посмотрел на него. В его глазах отражалось то же, что ворочалось и во мне: честный, ничем не прикрытый страх.

— Раскроется, — сказал я. Хотел добавить: «они же не идиоты» или «такие вещи проверяют», но слова застряли в горле.

Глухой удар колеса о шов асфальта заставил нас вздрогнуть. Разговор иссяк. За окном потянулся частокол голых тополей.

Я подумал о Лехе и Андрюхе. В это же утро они, скорее всего, топтались возле магазина или спали, уткнувшись в подушки. Я не мог толком решить, завидую им или презираю за это. Внутри клокотала странная смесь: и обида за несостоявшуюся «команду», и желание представить себя выше их.

Под эти беспорядочные мысли пейзаж за окном менялся: редкие постройки исчезли, уступив место полю, перерезанному бетонной полосой.

Микроавтобус замедлил ход и, тряхнув нас напоследок на яме, остановился. Мы один за другим выбрались наружу. В лицо ударил незнакомый запах — смесь влажной земли, керосина и холодного воздуха с отчетливой металлической нотой.

Перед нами тянулась бетонная взлетная полоса, слева громоздились два ангара с приоткрытыми створками. Небо лежало над всем этим низко и тяжело, серые облака сползали друг на друга ленивыми пластами.

Мужчина в спортивной куртке встал перед нами, заложив большие пальцы за пояс.

— Приехали, орлы, — произнес он с видимым удовольствием. — Сколько народу, а? Вон оно, небо, вот они, самолеты. С этого момента обратной дороги нет.

Тишина, пропитанная ритмичным гулом, пахнула сыростью. Кто-то из группы переступил с ноги на ногу, гравий хрустнул, и звук этот резанул по слуху.

Я глубоко вдохнул, надеясь уловить хотя бы тень той высотной тишины, что донимала меня с ночи. Вместо этого в легкие ворвался плотный, тяжелый запах керосина, реальный до тошноты.

Где-то внутри качнулось что-то похожее на неуверенность. Однако ноги послушно двинулись за остальными к ангарам.

Впереди ждали чужой голос, объясняющий, как держать жизнь на стропах, шуршание ремней, вертолетный гул и открытый проем, откуда выглядывало небо. Я шел, держа в кармане помятый клочок объявления, и хорошо понимал, что с каждым шагом тает любая возможность отступить.

Глава 3. Чужая стихия

Инструктор появился не из ангара, а словно из самого этого неживого, бетонно-металлического пространства. Он не вышел через дверь, а точно просочился сквозь стену, сгустился из утреннего холода, запаха керосина и мокрой пыли. Невысокий, коренастый, с широкой грудью, обтянутой темной спортивной курткой, и шрамом на подбородке — старый, побелевший рубец наискосок придавал его лицу выражение вечной, чуть усталой насмешки. Двигался он без суеты, но в каждом жесте, повороте головы чувствовалось: этот человек знает гораздо больше, чем говорит, и ровно столько, сколько нужно, чтобы мы остались живы.

Пока мы ждали, рассыпавшись по краю бетонки, солнце успело подняться над ангарами и теперь било в глаза — нежаркое еще, но уже настойчивое. Пахло влажной землей, ржавчиной и соляркой. И чем-то еще, чему я не находил названия. Может быть, страхом или близостью неба — не знаю.

— Ну что, соколы, — протянул инструктор, бросив на нас скользящий взгляд. — Разрешение на небесную регистрацию получили? Тогда слушаем внимательно. Думать начнем чуть позже. Сейчас ваша задача простая: впитывать. Вопросы — потом. Если потом у кого-то вообще останется желание их задавать.

Кто-то нервно хохотнул. Инструктор не улыбнулся в ответ. Его глаза прошлись по нашим лицам, задержались на мне на долю секунды и двинулись дальше. Я стоял в середине группы, рядом с Веснушкой, и внутри меня растекался холод. Ветер по-дружески тронул воротник моей куртки, но ничто не могло сейчас отвлечь моего внимания от происходящего вокруг.

Возле меня толпилось человек пятнадцать. Разные лица, разный возраст. Пара мужиков лет тридцати с обветренными лицами — то ли бывшие военные, то ли просто любители острых ощущений. Смотрели они спокойно и уверенно, видимо, уже не раз проходили через это и не видели в происходящем ничего сверхъестественного. От них веяло заземляющей силой, и на мгновение мне захотелось встать рядом с ними.

Трое студентов с нашивками какого-то техникума — слишком громкие и неуместно веселые, как будто страх можно перекричать. Их смех звучал на полтона выше нужного, а шутки казались нарочитыми. Я ловил их короткие взгляды, брошенные украдкой на тренажер: не бравада — защитный механизм. Они тоже боялись, но старательно скрывали это.

Девушка с короткой стрижкой и упрямым ртом стояла отдельно и смотрела на инструктора пристально, без тени испуга. В ее позе сквозило что-то хищное и собранное — она уже мысленно прошла все этапы.

Мы сгрудились ближе. Щебет отдельных фраз стих. Ветер шуршал по бетонке, перегонял мелкий мусор, где-то вдали заурчал мотор — техник гонял движок у дальнего ангара. Мир сузился до этой фигуры и ее голоса. Небо над ним нависало слишком высокое и пустое. Оно давило своей бескрайностью, напоминая, что совсем скоро я окажусь там — один на один с бездной.

Инструктор отвел нас к металлическому тренажеру. Я разглядывал его на ходу: кусок железа с поручнем, ремнями и выступающей площадкой — уродливый гибрид турника и дыбы. Никогда не видел ничего подобного. Конструкция напоминала обрубок вертолетной кабины, вырванный из тела машины и выставленный на бетон, как чучело для тренировки молодых хищников. Грубая, безжалостная, лишенная всякой эстетики — чистая утилитарность, созданная для одной цели: научить нас выживать.

— Сначала здесь, на земле, — сказал инструктор, останавливаясь рядом, и голос его теперь звучал ровнее, без прежней подколки. — В воздухе размышлять будет поздно. Делаем все так, как я скажу. Других вариантов у вас нет.

Слова упали тяжело, без нажима, но без тени сомнения. Я вдруг понял, что мы уже не принадлежим себе. С того момента, как записались в клуб, сели в автобус, доехали сюда — отдали себя в распоряжение этого человека. Теперь он станет делать с нами то, что считает нужным. Самим больше не нужно принимать решений. Краем глаза заметил, как один из студентов переступил с ноги на ногу и опустил плечи — чуть заметно, на выдохе. От прежней бравады не осталось ни следа.

Инструктор показывал движения с механической точностью, рожденной многократным повторением. Левой рукой — за кольцо, правой — страхуем, ноги вместе, колени чуть согнуты, после приземления — группировка, перекат. Каждое движение выглядело отточенным, экономным, лишенным даже намека на красоту. Красота тут не требовалась. Требовалась правильность.

Я стоял и смотрел на его руки: широкие ладони с короткими пальцами, обкусанные ногти, след машинного масла под указательным. Руки человека, который много работает и мало беспокоится о том, как выглядит. Это — руки, которые вытолкнули в небо уже несколько сотен новичков. Невольно сравнил их со своими — тонкими, почти мальчишескими — и остро ощутил, насколько еще неопытен и далек от той уверенности, что исходила от инструктора.

— Запоминаем не ушами, а мышцами, — продолжал он. — Голова в воздухе первым делом выкидывает все, что не отработано до автоматизма. Особенно у тех, кто умный.

Слово «умный» прозвучало с оттенком, приравнивавшим это качество к дефекту. Я усмехнулся про себя. Вспомнил школу, отличников, которых физрук заставлял отжиматься вдвое больше остальных. Здесь работала та же логика: думать вредно, делай как учили. Но в этот раз мне не показалось это обидным. Напротив, в глубине души шевельнулось облегчение: наконец-то можно перестать анализировать, сомневаться и взвешивать. Просто следовать инструкциям — и выжить.

Мы по очереди забирались на тренажер. Первым — один из студентов. Он вскочил на площадку лихо, по-хозяйски, но стоило инструктору поправить ему плечи — сразу сник. Руки, державшие поручень, задрожали. На лице проступила растерянность. Весь показной кураж испарился мгновенно, оставив лишь уязвимость и страх. Глядя на него, я понял, что мы все здесь одинаковые. За разными масками, но у всех один и тот же первобытный страх перед высотой.

— Это тебе не за перила в автобусе держаться, — рявкнул инструктор. — Держим крепко, не играем.

Студент кивнул и шумно сглотнул. Еще попытка — лучше, но неуверенно. Инструктор заставил повторить пять раз, потом махнул рукой:

— Следующий. Живее.

Высокий светловолосый парень, который потом прыгнет первым, отработал молча и чисто. Его движения казались почти красивыми — без суеты и зажима. Инструктор глянул внимательно, но ничего не сказал, только чуть заметно кивнул одобрительно.

Девушка с короткой стрижкой подошла без тени смущения. Движения — резкие, собранные, без кокетства и лишней жесткости. Инструктор поправил ей руку, она тут же исправилась. Он хмыкнул и не стал заставлять повторять.

— Спортсменка? — спросил он.

— Легкоатлетка.

— Похоже. Следующий.

Когда настала моя очередь, я ощутил странную смесь азарта и неуверенности. Со стороны все выглядело простым — идиотски простым. Забраться, схватиться, шагнуть. Но когда пальцы сомкнулись на поручне, а под ногами оказалось пустое пространство, тело отказалось понимать то, что голова уже приняла. Оно сопротивлялось и отчаянно не хотело шагать в пустоту.

— Замер, — сказал инструктор спокойно. — Чего замер? Пол — вот он. Под тобой мат. Ничего не случится. Давай.

Я заставил ноги подчиниться. Шаг, толчок, группировка, перекат. Механически, неуклюже. Поднялся. Инструктор смотрел без выражения.

— Еще раз.

Я повторил. Второй раз вышел легче. Третий — почти автоматически. К четвертому я перестал думать и просто делал.

— Умник, — сказал он, когда я вылез. Слово уже совсем не казалось оскорблением. Может быть, даже наоборот.

Веснушка полез последним. Двигался неуверенно, почти испуганно. Забирался на площадку слишком осторожно, словно боялся, что железо его укусит. Ухватился за поручень так, что костяшки побелели.

Сверху, с козырька ангара, сорвалась капля — не то конденсат, не то остатки ночного дождя — и звонко разбилась о бетон у самого края тренажера.

— Не ломай, — буркнул инструктор. — Он железный, а ты — нет. Расслабь пальцы.

Веснушка попытался расслабить их, но вышло плохо. Вместо шага он качнулся вперед и тут же назад. Инструктор неодобрительно покачал головой и заставил повторить. Три попытки — и только на четвертой Веснушка выполнил элемент сносно.

— Ладно, — сказал инструктор. — Сойдет. Но запомни, Рыжий: в воздухе так не пойдет. В воздухе у тебя одна попытка. Одна, ясно?

Веснушка кивнул и сполз с тренажера. На его веснушчатом лице выступили красные пятна.

Пока я делал эти движения на тренажере, все воспринималось как странная игра, в которой все правила чересчур серьезные. Земля под ногами, люди на расстоянии вытянутой руки, инструктор рядом — никакой смерти и в помине. Головой понимал, что скоро мы полетим, но тело отказывалось верить. Для него существовала только бетонка под кроссовками, холод металла, запах солярки. Реальность мерялась шагами и килограммами. Небо оставалось абстракцией.

— Счет! — резанул голос инструктора, переключая на себя наше внимание.

Мы как раз закончили тренажер и стояли полукругом.

— После отделения — счет! Три секунды. Высота — ваше все. Не проморгать. Кто проморгает — тому отдельный привет от ближайшего сугроба. Ты, — ткнул он указательным пальцем мне в грудь, — повтори.

— Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три… — отчеканил я.

— Умник, — повторил он с короткой усмешкой. — Вылезай. Теперь все по очереди. По два раза каждый. Чтобы от зубов отскакивало.

И мы повторяли: пятнадцать человек, пятнадцать голосов и вариаций одного и того же: «Пятьсот один…». Кто-то тараторил слишком быстро, кто-то тянул слова, кто-то проглатывал окончания. Инструктор слушал каждого: кивал или хмурился, иногда заставлял повторить.

Рядом со мной один из студентов сбился — вместо «пятьсот три» сказал «пятьсот четыре». Инструктор тут же отозвался десятком придирок и парой грубоватых шуток про то, как кишки украсят ближайшее дерево, если не научиться думать счетом, а не паникой. Он пересыпал инструкции байками легко и привычно, как повар солью.

— Был у меня один, — начал он, усаживаясь на край металлического ящика. — Серегой, помню, звали. Тоже умный. Все понял, все запомнил, все у него в голове сложилось. Вылез — и забыл. Напрочь. Три секунды — вечность, а у него в башке пусто. Кольцо дернул на четвертой. Успел. Но приземлился в болото. Две недели потом сушился. Пришел — и записался снова. Вот это я понимаю, характер.

Мы смеялись. Не потому что смешно, а потому что хотелось смеяться — хоть над чем-то.

Инструктор продолжал:

— А другой случай. Леня. Вообще ничего не боялся. Вообще ни-че-го. Вышел — и забыл про кольцо. Вообще про все забыл. Летел и улыбался, как дурак. Инструктор с ним прыгал, дернул за него. Спасли. Приземлился, говорит: «Ой, а я кольцо не нашел». На всю жизнь запомнил.

Смех сделался громче, но теперь в нем прорезалась нервная нота. Я слушал эти истории и пытался понять, зачем он их рассказывает. Запугать? Предупредить? Или просто заполнить паузу?

— Третьего не помню, как звали, — он сплюнул на бетонку и растер носком ботинка. — Но этот третий на первом же прыжке разбился. Потому что вместо счета в голове крутил: «Мама, мама, мама». Маме своей расскажешь, когда вернешься, как тут страшно. А пока — счет. Только счет.

Смех оборвался. Повисла тишина. Где-то далеко снова заурчал двигатель — теперь уже громче, настойчивее.

Инструктор поднялся с ящика и оглядел нас тяжелым взглядом.

— Вот и все, — сказал он. — Инструктаж окончен. Теперь перекур. У кого нервы сдают — лучше прямо сейчас сказать. Прямо сейчас! Потому что, когда вертолет взлетит, обратно дороги не будет. Уяснили?

Никто не ответил. Да он и не ждал ответа.

— Значит, уяснили, — заключил инструктор и закурил.

После теоретической части нас повели в небольшое помещение с рядами вешалок — склад, переоборудованный под раздевалку. Внутри пахло тканью, металлом и слабым потом — чужим, застарелым, въевшимся в стены. Наверное, так пахнет любое место, где люди регулярно боятся.

Там висели парашютные системы — аккуратно сложенные, с туго переплетенными стропами и тяжелыми подвесками. Каждый комплект занимал свою ячейку с биркой под номером. Никакой самодеятельности. Я провел пальцем по холодной пряжке ближайшего ремня — металл отозвался глухим, надежным холодом.

— По одному, — велел инструктор, останавливаясь в центре. — Не путаемся, не дергаем лишнего. Снаряжение надеваем спокойно. Нервы нам пригодятся позже.

Я подошел к своей ячейке. Парашют оказался неожиданно тяжелым — плотный, туго сжатый увесистый сверток. Ткань на ощупь грубая, шершавая, пахла чем-то химическим и одновременно затхлым — наверное, так пахнет все, что долго хранится на складе. Ремни резали ладони грубой синтетикой.

Рядом пыхтел Веснушка. Его лицо покраснело от напряжения; веснушки на лбу слились в одно сплошное пятно цвета ржавчины. Он никак не мог справиться с грудным ремнем: тот перекручивался и выскальзывал из пальцев.

— Давай помогу, — шагнул я к нему.

— Не надо, я сам, — буркнул он.

— Давай помогу, не ерепенься, — повторил я спокойнее. — Время поджимает.

Он заколебался, потом кивнул. Я взялся за ремень, расправил и, пропустив в пряжку, затянул. Плечо Веснушки под моими руками дрожало мелкой, непрерывной дрожью.

— Ты как? — спросил я его негромко.

Веснушка не ответил. Только сглотнул и уставился в сторону.

Мы медленно затягивали застежки, протягивали стропы, следили, чтобы ничего не перекрутилось. Инструктор ходил между нами — проверял каждую подвеску, каждый ремень. Профессионально, быстро, без пропусков. Иногда дергал стропу или заставлял подпрыгнуть, иногда молча поправлял и шел дальше.

Рядом с ним я чувствовал себя одновременно спокойнее и тревожнее. Спокойнее — потому что он знал свое дело. Тревожнее — потому что именно это знание делало его безразличным к нашим страхам.

— Попробовали повисеть, — скомандовал он, когда все оделись. — Подтянуть ремни, чтобы нигде не болталось. Ноги не распускать. На земле вы красивые, а там будете болтаться, если сейчас не затянете.

Он говорил грубо, но без злобы. Для него эти выражения давно стали частью рабочего языка — такая же привычная, как «проверь стропы» или «не забудь счет».

Мы послушно оттягивали ремни, проверяли застежки, поднимали и опускали руки. Система сидела плотно, как вторая кожа, но гораздо тяжелее.

Один из бывших военных — коренастый мужик с седым ежиком — вдруг ткнул локтем соседа:

— Ну что, орлы, летим?

— Летим.

— Ты смотри, не обосрись там, — усмехнулся военный. — А то придется отмываться всем, кто будет рядом порхать.

Сосед ухмыльнулся в ответ. Эти двое держались особняком — может, потому что старше, а может, потому что уже прыгали. На таких инструктор смотрел меньше: видимо, доверял.

Когда все снаряжение проверили, нас вывели снова на бетонку. В полном облачении мы казались себе другими людьми. Чувство собственной тяжести изменилось: парашют тянул плечи вниз, ремни сдавливали грудь, каждый шаг давался с усилием. Мы больше не принадлежали земле. Мы уже наполовину принадлежали небу, которое ждало нас где-то далеко-далеко, за серой пеленой облаков.

Ветер колыхал стропы — те чуть шуршали: сухой, чуть слышный звук напоминал шепот. Хмурое небо нависало над аэродромом неподвижным потолком, низким и тяжелым. Я посмотрел вверх. Ни одного просвета, вверху сплошная муть.

— Сейчас полетим, — сказал инструктор, выходя вперед. — Без шуток: если кто-то прямо сейчас понял, что ему это не по зубам, пора говорить. Вертолет уже не ждет. Там времени на ваши сомнения не будет. Там либо шаг вперед, либо в сторону. Желающие сдать назад — два шага влево, и вопросов не задаю.

Он выдержал паузу. Ветер бросил горсть пыли под ноги. Никто не двинулся. Только кто-то нервно кашлянул.

— Значит, любители экстрима, — усмехнулся инструктор. — Прошу за мной.

Глава 4. Дверь в небо

К вертолету все шли молча. Небольшая машина с закопченными боками стояла в стороне от ангаров, на отдельной площадке. Рядом крутился техник — что-то проверял, заглядывал в люки и протирал ветошью лобовое стекло.

Мотор еще не гудел, но от одного вида этой тяжелой, угловатой конструкции, пахнущей маслом и железом, сердце стукнуло отчетливее. В груди сжалось, и на мгновение я застыл, вглядываясь в силуэт машины. «Неужели это правда? Сейчас я поднимусь туда, а потом… шагну вниз?»

Я разглядывал вертолет, пока мы подходили. Судя по облупившейся краске и заплаткам на фюзеляже, перед нами стоял старый Ми-8. Машина выглядела уставшей, но надежной, как пожилой работяга, который уже не блещет, но дело свое знает. Лопасти обвисли, задравшись к небу, и казались слишком хрупкими, чтобы поднять такую махину.

Подойдя ближе, я провел рукой по боку фюзеляжа — холодный металл, шершавые заплатки, следы долгой службы. Где-то под пальцами дрогнула заклепка.

Веснушка плелся рядом. На его лице все еще полыхали красные пятна, дыхание сбивалось. Я хотел сказать ему что-нибудь ободряющее, но не нашелся. Что тут скажешь? «Не бойся»? Глупо. «Все будет хорошо»? Неправда — никто не знал, как будет.

Вместо слов я просто положил руку ему на плечо и слегка сжал. Веснушка на секунду поднял глаза и кивнул.

Мы по очереди забирались внутрь. Металлический пол пружинил под ногами — ощущение зыбкое, непривычное. Внутри теснились складные сиденья вдоль бортов; узкие иллюминаторы пропускали тусклый свет. Пахло бензином, резиной и старой обивкой.

Я разместился ближе к двери — той самой, которую скоро откроют в пустоту. Взгляд невольно цеплялся за замок, петли, ручку. Все выглядело таким хлипким и простым, а за ней ждала бездна.

Веснушка устроился напротив. Смотрел в пол, избегая встречаться со мной глазами. То и дело облизывал пересохшие губы быстрыми, нервными движениями языка. Я видел, как подрагивают его пальцы, как сжимает и разжимает кулаки, пытаясь унять дрожь.

В этот момент он выглядел совсем мальчишкой — не старше и не опытнее меня, просто еще одним человеком, который вдруг осознал, насколько хрупок мир над землей.

Остальные рассаживались, гремя снаряжением. Высокий светловолосый парень устроился у дальнего иллюминатора и зачем-то тер стекло рукавом. Девушка-легкоатлетка села напротив инструктора и, пристегнувшись, сразу закрыла глаза.

Двое военных громко обсуждали что-то свое, но ветер из открытой двери кабины уносил слова. Студенты сидели кучкой и молчали — их бравада окончательно схлынула, оставив только напряженные лица и стиснутые челюсти.

Я ловил их взгляды — короткие и осторожные. За разными масками пряталось одно и то же: первобытный страх перед высотой.

Когда все расселись и ремни громыхнули под снаряжением, двигатель ожил. Сначала глухо заурчал, потом звук набрал силу и перешел в ровный тяжелый гул.

Вибрация поползла по корпусу — от пола к ногам, от позвоночника к затылку. Лопасти над головой начали вращаться с влажным хлестким звуком.

Этот гул проникал внутрь, заполнял собой все пространство — мысли и чувства. Он заглушал голос разума, оставляя только одно: «Сейчас. Сейчас все начнется».

Через минуту вертолет дрогнул и медленно оторвался от земли. В животе что-то ухнуло и осталось где-то на бетонке, не успев за мной прошмыгнуть в кабину.

Мир внизу поплыл, уменьшился, сделался игрушечным. Асфальт, техника, люди — все превратилось в крошечные детали незнакомой карты. А мы поднимались выше, и с каждым метром расстояние между мной и прежней жизнью становилось все больше.

Я глубоко вдохнул, задержал дыхание и выдохнул вместе с ним остатки сомнений. Назад пути нет.

В салоне повисла тишина. Разве что инструктор перекинул пару слов с пилотом, да кто-то нервно хмыкнул. Мы сидели, уткнувшись взглядами в пол или в свои ботинки. Кто-то судорожно перетирал ремень пальцами — туда-сюда, как заевшую пластинку. Кто-то стискивал колени.

Я смотрел на свои руки. Пальцы лежали на коленях слишком спокойно, почти неестественно. Попробовал сжать и разжать кулак — они слушались.

«Странно, — подумал я. — Странно, что я еще не боюсь по-настоящему. Странно, что тело еще спокойно». Но в глубине души понимал, что это не бесстрашие, а затишье перед бурей. Настоящий страх еще не пришел — он копился где-то внутри и ждал своего часа.

В тесном пространстве вдруг проявилась общая тишина — не дружеская и не враждебная, а плотная и густая. Каждый замкнулся в своем страхе. Мы сидели пассажирами одного поезда, но в разных вагонах — рядом, но не вместе.

Я чувствовал, как пот собирается на висках, стекает по спине, впитывается в ткань футболки под курткой. Парашют давил на плечи грузом, от которого не избавиться ни одним движением. Голова уже не крутила кадров про геройство. Все киношные картинки бесследно испарились — растворились в гуле мотора и вибрации. Они оставили меня один на один с простой, взрослой мыслью: «А если это конец?»

Не «если я разобьюсь» и не «если испугаюсь». Проще и честнее: «А если это действительно конец?» Фраза звучала в голове монотонно, без эмоций. И от этой отстраненности становилось еще страшнее: я словно уже начал отделяться от самого себя, готовиться к чему-то необратимому.

Страх больше не прятался за показным лихачеством. Он вышел наружу — холодный, бесстрастный, почти деловитый; не пугал картинками смерти, а просто задавал вопросы: «Ты готов? Ты уверен? Ты вообще понимаешь, что делаешь?» И на каждый из них у меня не находилось ответа. Вместо них в груди нарастало странное ощущение пустоты — внутри образовалась черная дыра, всасывающая все мысли и чувства.

В детстве я часто думал о том, что люди не могут по-настоящему представить свою смерть. Умом — да. Но где-то глубоко внутри всегда теплится уверенность: «Со мной этого не случится». Сейчас эта уверенность исчезла. Не резко, не драматично, а тихо, как гаснет лампочка, когда выключаешь свет. Щелчок — и темнота.

Вместе с темнотой пришло странное, почти парадоксальное ощущение. Впервые за долгое время почувствовал себя по-настоящему живым. Каждый удар сердца, вдох и прикосновение ремня к плечу — все обрело особую остроту. Я никогда не замечал, как движется воздух в легких. А теперь замечал. Мир стал резче, громче, ближе, будто кто-то подкрутил настройку реальности до предела. Слышал, как стучит кровь в висках, скрипят ремни и гудит двигатель — и все это сливалось в единую симфонию.

Я старался дышать ровно, считать про себя удары сердца, но оно в какой-то момент сбилось с ритма и пустилось вскачь. В ушах стоял ровный звон — не от двигателя, а от напряжения. Глаза следили за инструктором. Его спокойствие казалось почти искусственным. Но именно оно давало мне крошечную опору: если он так спокоен, значит, все идет по плану.

Гул усилился — вертолет набирал высоту. Иллюминаторы показывали одно и то же: серую мглу, разбавленную снизу зелеными и коричневыми пятнами. Время перестало измеряться минутами. Мы зависли между землей и небом в некой подвешенности, где каждый миг казался одновременно последним и бесконечным. Мир внизу становился все меньше, а небо — все ближе.

Я глубоко вдохнул, задержал дыхание на секунду и медленно выдохнул. Где-то внутри что-то щелкнуло — и страх отступил, оставив место решимости.

— Веснушка, — позвал я негромко.

Он не ответил. Смотрел в пол и чуть заметно раскачивался вперед-назад — ритмично, как маятник.

— Эй, — повторил я громче.

Он поднял глаза. В них стояло то же, что ворочалось внутри меня, — честный, ничем не прикрытый страх. Не тот, которым хвастаются или пересказывают, а тот, от которого пересыхает язык.

— Все нормально? — спросил я.

Веснушка молчал несколько секунд, потом выдавил:

— Нормально.

Врет, конечно. Но я не стал уточнять — каждый из нас имеет право на свое вранье перед прыжком.

Инструктор, сидевший у раскрывающегося проема, смотрел на нас из-под прищуренных век. Ни жалости, ни злорадства — только усталое знание. Все, что должно случиться, уже давно отрепетировано сотни раз. Наши страхи для него ничем не отличались от ветра за бортом: шумят, давят, но не меняют маршрута.

Я перехватил его взгляд и почему-то выпрямил спину. Или нет, и иногда все-таки меняют маршрут? И все кончится иначе? Но в эту минуту мне хотелось верить именно в первый вариант.

Когда вертолет набрал нужную высоту, это стало заметно не по приборам, а по движениям инструктора. Он поднялся удивительно легко — несмотря на возраст и плотное телосложение, двигался без напряжения, давно привыкнув к тесноте кабины. Уверенно ухватился за ручку и одним резким движением открыл боковую дверь.

Внутрь ворвалась ледяная, плотная струя воздуха, оглушая и вызывая почти физическую боль в ушах. Гул усилился. Я зажмурился на секунду, потом открыл глаза. Мир разделился: внутри — теснота, металл, запах пота и керосина; снаружи — обнаженное небо и где-то далеко внизу пятна земли. Воздух за бортом давил, отталкивал, стал почти материальным.

Я невольно вцепился пальцами в сиденье.

— Ну что, господа десантники, — голос инструктора перекрыл шум, — вот вам ваш выход в новую жизнь! Теперь все зависит от вас. Только от вас!

Он ухмыльнулся и шагнул в сторону, освобождая путь к проему. Дверной край резко обрисовал вертикальную грань между нами и той бездной, которой еще вчера не существовало ни в моей повседневности, ни даже в моем воображении. Две реальности: одна — с твердым полом под ногами, другая — пустота, где все решал один только шаг.

Я смотрел на нее, и в голове крутилась странная мысль: «Еще можно передумать. Еще можно остаться». В этой мысли таилась тень прежней жизни, где все знакомо и обжито. Но страх остаться в этой безопасности, превратиться в того, кто «не решился», оказался сильнее. Мысль о том, что потом буду вспоминать этот момент с горечью и стыдом, жгла изнутри. Шаг в пустоту пугал до беспамятства, но перспектива отступить и жить с этим выбором казалась еще страшнее.

— Встаем по одному! — рявкнул он. — Не толкаемся, не тормозим. Счет сами помните. Кто тупит — тому помогаем.

Очередь выстроилась сама собой. Первым к проему протиснулся высокий светловолосый парень, которого инструктор молчаливо одобрил еще на тренажере. Его губы растянулись в напряженной улыбке — не веселой, а судорожной, зафиксированной, которой он, наверное, пытался убедить самого себя, что все в порядке. За ним должен идти Веснушка. Я — следом. Так нас расставили еще на земле.

Высокий шагнул на край парапета. Ухватился за поручень. Его силуэт дрожал на фоне огромного, серого, безжалостного неба. Ветер рвал полы его куртки. Инструктор наклонился к нему и сказал что-то прямо в ухо — слова утонули в гуле. Парень коротко кивнул. Движение вышло механическим, неестественным, словно он превратился в марионетку, управляемую невидимой рукой. А потом он исчез.

Шаг. Тело. Пустота.

Только что он стоял в полуметре от меня, качался на грани, дышал, напрягал плечи, и вдруг его не стало — просто исчез. Остался только обрубок движения. Воздух в том месте, где он только что находился, еще дрожал, но от самого его и след простыл, точно ветром сдуло. Лишь далеко внизу, в провале между небом и землей, мелькнула крошечная темная точка и пропала.

В этот момент мир как будто треснул. Все, что я знал о безопасности и предсказуемости жизни, рассыпалось в одно мгновение. Это не просто «он прыгнул» — это «он перестал быть здесь». Я никогда раньше не видел, как исчезают люди. Не уходят, не прячутся и не выходят из комнаты. Исчезают — целиком, сразу, без возможности вернуться.

От этого осознания холодеет в груди и перехватывает горло. Но в этом исчезновении таилось и что-то завораживающее: будто он не упал, а растворился в небе. Я поймал себя на мысли, что хочу испытать то же самое — почувствовать этот миг перехода, когда ты уже не здесь, но еще не там.

За открытой дверью мелькнула стайка птиц — черные точки прошили серое небо и пропали.

Веснушка рядом со мной судорожно вздохнул. Я бросил на него короткий взгляд: его губы дрожали, в глазах отражался неукротимый страх, но он сделал шаг вперед, к краю, хотя весь его вид говорил о том, как отчаянно все его существо противилось этому.

Потом сделал еще два неуверенных шага. Его спина неестественно напряглась, позвоночник выгнулся дугой, плечи задрались к ушам. Я видел этот силуэт — скрюченный, судорожный — и понимал, что прямо сейчас что-то пойдет не так. В его позе застыла борьба между инстинктом самосохранения и необходимостью сделать шаг.

Он замер, весь съежился. Ладони вцепились в край проема. Лицо сделалось белым как бумага. Веснушки на скулах потемнели, проступили ярче, словно кто-то специально обвел их фломастером. Губы раскрылись, но изо рта не вылетело ни звука — только застрявший вдох.

— Эй, герой! — наклонился к нему инструктор. — Не забывай, зачем приехал. Мне тут некогда нянчиться с каждым. Давай, вперед!

Веснушка рванулся назад. Тело, еще секунду назад застывшее у края, дрогнуло и отпрянуло, но ремни и снаряжение потянули его в обратную сторону, к проему. Он задрожал мелкой, отчаянной дрожью.

— Я не… — донеслось обрывочно. — Я не могу…

Голос сорвался на визг. Паника развернулась в нем всей своей шириной, как знамя.

Инструктор ухватил его за подвесную систему — профессионально, крепко, без колебаний. Подтянул к самому краю. Лицо его не выражало ни гнева, ни жалости. Только деловитую сосредоточенность человека, который делает свою работу.

— Можешь, — сказал он четко, отчеканивая каждое слово. — Не можешь — значит, сейчас научишься. Мы тебе поможем.

И в следующую секунду резко толкнул парня в проход.

Веснушка вылетел из проема с душераздирающим криком. Этот звук прорезал гул двигателя — тонкий, высокий, почти женский визг — ударил куда-то в грудь и, смешавшись с ревом ветра, ушел вниз.

Я стоял и смотрел в пустой проем. На миг показалось, что воздух в салоне сжался, оставив после себя холодную пустоту.

Внутри меня все стянуло в тугой узел. Наступила моя очередь. Больше не осталось никого между мной и небом.

Проем перестал быть частью вертолета. Он превратился в самостоятельный предмет — холодный, безжалостный, живущий собственной жизнью. За ним не виднелась ровная поверхность земли, не росли привычные деревья или дома. Внизу расползалась недоступная, чужая панорама: куски полей, тонкие ниточки дорог, редкие строения. Все это лежало так невообразимо далеко, что разум отказывался связывать ту картинку и мое тело, все еще стоящее на металлическом полу.

Воздух за дверью бил в лицо тяжелой, сырой стеной — пахло холодным железом и пустотой. Гул обволакивал голову, превращая звуки в единый вязкий шум. Пальцы непроизвольно вцепились в край проема. Парашют тянул вниз спину, стяжки врезались в плечи — резкая боль вернула к реальности.

— Следующий, — инструктор повернулся ко мне и кивнул в проход. — Давай, шевелись!

Он сделал шаг ближе. Взгляд из-под прищура скользнул по моему лицу, задержался на сжатых губах, на руках, цепляющихся за металл. Стоит ему дотронуться до меня, чуть подтолкнуть, и весь прыжок превратится в еще одну чужую историю о том, как кого-то выкинули в небо. Никакого «сам» в этой истории не останется.

Он потянулся рукой к моей подвеске.

Что-то резко сжалось внутри. Грудь наполнилась хриплым, незнакомым мне раньше звуком. Не крик, не рычание — что-то среднее, горловое. Голос глубинного «я», которое больше не хотело подчиняться чужой воле.

— Не трогай! — процедил я сквозь зубы. — Руки убери.

Инструктор на мгновение застыл. Рука повисла в воздухе, а в глазах блеснуло раздражение.

— Ты не выеживайся, орел, — проговорил он. — Тут не кино. Пошел.

Рука двинулась снова.

В меня впилась вспышка ярости, острота которой удивила сильнее страха. Эта ярость пришла не из головы, а откуда-то из живота — горячая и ослепительная. Она не просто заглушила страх, а переплавила его в решимость. Я услышал, как стропы скрипнули на плечах, и этот звук подтолкнул мое тело вперед раньше любых слов.

Я оттолкнулся от пола и шагнул в звенящую пустоту.

Глава 5. Прыжок

Опора ускользнула из-под ног. Все, за что я привык держаться — земля, поручни, стены, даже чужие плечи, — вдруг исчезло. Реальность, еще мгновение назад твердая и надежная, обернулась пустотой. Вокруг остался только воздух. Не легкий, не ласковый, не тот, что гладит лицо летним вечером, а вязкий, тяжелый, сопротивляющийся каждому движению. Он ударил в грудь, в лицо, в живот — плотный, почти твердый на такой скорости.

Ветер вырвал у меня из легких остаток воздуха. Я попытался вдохнуть и не смог. Грудь сжалась. Рот открылся сам по себе, но воздух не шел внутрь: он рвал губы, забивал горло, свистел в ушах.

Впервые в жизни я понял, что такое настоящий ветер. Не тот, что качает деревья и несет запах дождя, а тот, что способен убить.

Глаза распахнулись сами, помимо воли. Но ничего осмысленного не увидели. Мир превратился в размытый, стремительно несущийся вниз хаос. Ни верха, ни низа — только сплошное мелькание серого, белого и зеленого. Краски слились в одну бешеную полосу. Я попытался зафиксировать взгляд хоть на чем-то — земля, облака, горизонт — но все ускользало и размывалось с нечеловеческой скоростью.

Сердце не просто билось. Оно колотилось где-то в горле, пытаясь выскочить наружу — вырваться из грудной клетки и улететь отдельно от меня. В висках гулом отдавался вертолетный шум, но теперь к нему примешивался новый звук — пронзительный, непрерывный свист, словно кто-то дул в гигантскую флейту прямо у моего уха. И еще — крик. Я не сразу понял, что это мой собственный. Рот открыт, связки напряжены, горло вибрирует, а я не слышу себя — только этот свист, гул и ветер.

Вкус во рту исчез. Совсем. Ни слюны, ни металла, ни страха — абсолютная, стерильная пустота, как перед обмороком. В животе возникла холодная яма — та самая, знакомая с детства, когда качели уходят из-под ног, только в тысячу раз глубже. Я продолжал проваливаться в эту бездонную яму.

Время разорвалось. Оно перестало течь так, как я привык. Минуты, секунды, доли секунд — все перемешалось в одну неразличимую кашу. Одно мгновение длилось вечность, а вечность сжималась в точку. Мысли рассыпались. Никаких «я», никаких «хочу» и «боюсь», никаких «зачем я здесь». Только бешеное физическое ощущение: тело, увлекаемое вниз, и воздух, бьющий по нему со всех сторон.

Я потерял себя. Не фигурально — буквально. Исчез тот Саша, который еще минуту назад стоял на краю проема и говорил: «Руки убери». Остался только сгусток страха и мышц, летящий в никуда. Ни прошлого, ни будущего. Только сейчас.

А потом — в самый разгар этого хаоса — где-то на границе сознания, под грудой животного ужаса, шевельнулось что-то постороннее. Тоненькая ниточка. Слова. Голос инструктора:

— Пятьсот три, пятьсот два, пятьсот один.

Формула. Глупая, зазубренная на бетонке формула. Она всплыла сама — помимо воли.

Внутри все металось так, что цифры поплыли. Они не хотели складываться в ряд. «Пятьсот… что? Три? Два? Сколько я уже лечу? Полсекунды? Две? Вечность?» Стройная цепочка рассыпалась на отдельные звуки. В голове застряло только тупое, пульсирующее: «Сейчас… сейчас… сейчас…»

Я не успел различить, на какой именно «сейчас» моя рука рванулась к кольцу. Мозг приказа не отдавал. Рука дернулась сама — рефлекторно, слепо, отчаянно. Пальцы вцепились в металлический ободок и рванули — изо всех сил. Так, как никогда в жизни ничего не дергал. Вложил в этот рывок все, что осталось: страх, ярость и желание жить.

Мир содрогнулся.

Удар пришелся снизу — неожиданный, чудовищный. Плечи рывком потянуло вверх, тело скрутило неестественным образом. Ремни впились в грудь и бедра с такой силой, что из легких вырвался хриплый, сдавленный звук. На миг показалось, что позвоночник сломается, а все внутри прокрутится вокруг собственной оси.

Боль — острая, горячая, но короткая. Пришла и тут же ушла, оставив после себя только гулкое эхо в костях. А потом наступила тишина.

Нет, не абсолютная тишина. Вертолет все еще гудел где-то в стороне, но теперь этот звук казался далеким, почти сверхъестественным. Ветер все еще шумел, но иначе — не свистел, а шелестел. Главное — исчез тот жуткий, пронзительный вой падения.

Вместо него возник новый звук: ровное, глухое, размеренное шуршание. Ткань наполнялась воздухом. Купол раскрывался надо мной.

Я сделал вдох — настоящий, глубокий, до самой боли в ребрах. Легкие расправились и наполнились холодным воздухом. Этот воздух вдруг показался сладким — не на вкус, а на ощущение. Вдохнул еще раз — убедиться, что могу это сделать. Сердце сбилось с дикого, панического галопа и теперь билось быстро, но уже узнаваемо ритмично.

Шея затекла от неестественного положения, в котором меня «загвоздило» на стропах, но я запрокинул голову и увидел над собой купол. Белый полукруг, туго наполненный воздухом. Ткань играла ветерком: небольшие складки шли по ее поверхности волнами. Стропы тянулись вверх чистыми, ровными линиями — сорок, пятьдесят тонких белых нитей, уходящих в одну точку. Они держали меня.

Держали! Аллилуйя!

Я висел на этих нитях между небом и землей. И они не рвались, купол не сдувался, а воздух держал.

Шум вертолета ушел куда-то в сторону и стих. Остался только мягкий, размеренный шелест: стропы терлись друг о друга, ткань хлопала краями. И больше ничего. Только я и этот шелест.

Подо мной раскинулась земля — уже не бесформенное пятно. Она обрела очертания: пятна полей — зеленые, желтые; прямоугольники строений; темная лента дороги. И все это медленно вращалось — купол слегка разворачивало ветром.

Я висел в этом спокойствии и не сразу понимал, жив ли. Не в переносном смысле, а в самом прямом, физическом. Дышу ли? Чувствую ли? Мое тело все еще не отвечало на эти вопросы внятно. Слишком много всего случилось за чересчур короткое время.

Где-то внутри медленно выпрямлялось что-то стиснутое. Не боль, не страх — просто напряжение, копившееся с самого утра: с той минуты, когда я вышел из дома и направился к скверу; с того мига, как увидел ангары. Оно выпрямлялось сейчас — тихо и медленно, как расправляется сжатая пружина.

Душа, кажется, еще не успела догнать тело. Она задержалась где-то там, в вертолете, у открытой двери. Или, может быть, в самой первой секунде падения. И теперь ей предстояло проделать долгий путь обратно — сквозь свист, удар раскрытия, этот белый купол, распахнувшийся надо мной.

Значит, падение не закончилось смертью. Пока нет. Я дышал, сердце билось, руки, вцепившиеся в стропы, дрожали, но слушались. Я еще жив, точно жив!

Несколько секунд я просто висел. Ничего не делал, ни о чем не думал, никуда не смотрел. Только слушал шелест строп и чувствовал, как ветер обтекает лицо — уже нежнее, чем во время падения, почти ласково. Этот звук — тихий, убаюкивающий — казался самым прекрасным, что я когда-либо слышал. Не музыка, не смех, даже не голос Аленки. Простое шуршание ткани над головой.

Потом организм начал возвращаться к действительности. Шок отпускал — медленно, неохотно, как отступает волна. Сначала вернулась способность видеть — не просто смотреть, а различать детали. Потом — чувствовать тело, его вес и очертания. Потом — связывать причину и следствие.

Я в небе, под куполом парашюта, и я лечу!

Теперь, когда паника схлынула, попытался разглядеть панораму внизу. Земля с этой высоты выглядела огромной, необъятной, но уже не такой враждебной, как в начале. Скорее равнодушной. Ей нет до меня дела. Она просто лежала подо мной, раскинувшись на много километров во все стороны, и спокойно ждала, когда я вернусь.

Поля сменялись лесополосами — узкими, темно-зелеными полосками, словно прочерченными линейкой. За одной из них серебряной чешуей блеснула река — извилистая, ленивая, вся в солнечных бликах. Я не знал этой реки. Никогда не видел ее раньше. Может быть, она даже никак не называлась.

Дальше, за рекой, темнели какие-то постройки — не то деревня, не то окраина совхоза. От них тянулся тонкий, почти прозрачный шлейф дыма. Наверное, жгли прошлогоднюю листву или просто топили печь. Обычная жизнь, обычные люди, обычные дела. А над ними — я на белом куполе, прыгаю с парашютом, и никто из них даже не подозревает об этом.

Где-то в стороне по воздуху медленно скользили еще несколько парашютных куполов. Я заметил их краем глаза — белые, оранжевые, голубой. Они висели в пространстве неподвижно и казались частью какого-то безмолвного парада. Фигурки людей под ними выглядели крошечными, несерьезными — игрушечные солдатики, подвешенные к потолку.

Я поискал глазами Веснушку. Рыжего «солдатика» среди куполов не заметил. Может, он уже приземлился или его унесло в другую сторону, а может, он все еще кричит где-то там, за облаками. Но гадать сил не хватало, поэтому отложил этот вопрос на потом.

Теперь, когда острота пережитого начала отступать, я попытался вспомнить, что нам говорили про дальнейшие действия. Как управлять стропами и готовиться к приземлению? Слова инструктора всплывали обрывками — хаотично, непоследовательно, как лампочки на старой гирлянде, которая зажигается через одну.

— Ноги вместе. Колени согнуть. Группировка. Перекат.

Вроде бы так. Но как именно? Куда тянуть? С какой силой?

Я попробовал дернуть за левую стропу. Купол слегка повернул. Дернул за правую — развернулся в другую сторону. Управление работало, но слушалось плохо: парашют реагировал медленно и неохотно.

Ветер между тем усиливался. Я чувствовал, как купол вздрагивает под его порывами. Несколько раз стропы натягивались особенно резко, и меня подбрасывало вверх-вниз, как на качелях.

Земля приближалась.

Поначалу это оставалось незаметно — просто картинка внизу становилась чуть крупнее и детальнее. Дорога из тонкой ниточки превратилась в ленту. Поля из пятен — в прямоугольники с различимой фактурой. Потом появились отдельные деревья: их кроны отбрасывали короткие тени. Вскоре на дороге появились машины: сначала точки, потом крошечные прямоугольники, а затем…

Дорога. Машины.

Она приближалась слишком быстро. И не где-то в стороне, а прямо подо мной. Ветер нес меня точно на эту полосу асфальта, по которой сейчас неслись автомобили.

Внутри все сжалось. Только что я боялся умереть от падения. Теперь страх сменил природу: не «я сейчас разобьюсь об землю», а «я сейчас попаду под машину». Это другой страх — более конкретный и осязаемый.

Снова дернул стропы — сильнее, отчаяннее. Левая. Правая. Левая сильнее. Купол развернулся, но недостаточно. Ветер упрямо тащил меня в сторону дороги, которая неотвратимо приближалась, становилась все шире.

Я уже различал разметку: белую прерывистую полосу по центру, желтую обочинную по краям. Асфальт, еще недавно казавшийся игрушечным, теперь выглядел грозно и осязаемо. По нему двигались машины — три, четыре, пять, выстроились в ряд, как на параде. Одна из них — ярко-желтая «шестерка» — блестела на солнце крышей.

Машина двигалась по своей траектории, ничуть не интересуясь тем, что над ней завис лишний кусок человеческой глупости.

Я дернул стропы еще раз. Потом еще и еще. Руки начали уставать. Пальцы, сжимавшие синтетические петли, занемели. Ветер трепал волосы, забивал глаза, мешал смотреть. Попытался прикинуть расстояние до земли: метров сто? Пятьдесят? Тридцать?

— Давай же, — прохрипел я сам себе. — Давай.

Земля рванулась навстречу. Все, что происходило вокруг, сжалось до узкого коридора: асфальт, полосы разметки, блистающая крыша приближающейся «шестерки». Я уже не управлял спуском, а просто летел вниз, зажмурившись, не в силах что-либо изменить.

В последний момент перед приземлением мозг прожгла одна-единственная мысль: «Вот и все».

Удар вышел жестким и резким. Ноги встретили асфальт слишком прямыми — я не успел согнуть колени, забыл про группировку, про все на свете. Тяжесть парашюта придавила сверху. Тело пошло вперед, как подкошенное. Ремни впились в плечи с такой силой, что из глаз посыпались искры. Воздух выбило из легких — разом, целиком.

Мир хлопнул в ушах. На несколько секунд звук исчез — полная, абсолютная тишина. Не та умиротворяющая тишина, что встречала меня под куполом, а глухая, ватная.

Я рухнул на дорогу. Стропы в беспорядке распались вокруг — белые змеи на сером асфальте. Один из куполов накрыл меня боком, заслонив небо и свет.

Где-то близко взвизгнули тормоза — резко, металлически. Машина — та самая «шестерка» — остановилась так внезапно, что по асфальту проскользнула серая полоса от шин. Запахло паленой резиной.

Я судорожно пытался вдохнуть, но грудная клетка не слушалась. Спазм. Легкие сжались и не хотели расправляться. В глазах потемнело. Асфальт под щекой отозвался холодом — глубоким, накопленным за ночь.

Потом звук вернулся рывком — сразу. Ворвался в уши чужой голос:

— Ты что творишь, пацан?

Тонкое эхо шины все еще витало в воздухе.

Кто-то рванул ткань купола в сторону. Надо мной нависло лицо мужчины — усталое, смуглое, с темными кругами под глазами. В меня впились серые глаза — не злобные, скорее, растерянные.

— Жив? — прокашлялся он. — Нормально все, сынок?

Слова прорывались ко мне сквозь гул крови. В первый момент я услышал только последнюю фразу: «Нормально все». Почувствовал, как дыхание наконец возвращается: грудная клетка судорожно впустила порцию обжигающего воздуха.

Я кивнул, сам не веря этому движению. Потом поднял руку и, не отрываясь от асфальта, показал большой палец. Жест вышел нелепой пародией на киношный знак «все в порядке».

Мужчина облегченно выдохнул.

— Вы только посмотрите, — пробормотал он тише. — Один за всех здесь летаешь, что ли? — окинул взглядом парашют и снова посмотрел на меня. — Встать сможешь?

Я попробовал. Тело казалось налитым свинцом — тяжелым и чужим. Ноги все же подчинились. Колени подогнулись, но мне чудом удалось удержать равновесие. Плечи ныли, поясница отзывалась тупой болью. В голове гудело.

— Осторожней! — крикнул водитель кому-то за спиной. — Не лезьте, пусть разберется.

Я повернулся с трудом. Дорога рядом пустела — машины обтекали нас стороной. Кто-то сигналил, кто-то, наоборот, сбавлял скорость, провожая взглядом мою нелепую фигуру с двумя куполами, распластавшимися по асфальту гигантскими медузами. Белая ткань, стропы, ремни — все это перегородило полосу, и водителям приходилось объезжать.

Я стоял посреди всего этого — живой, оглушенный. Только что я находился там, наверху. Висел под куполом и слушал шелест строп. Смотрел на землю как на далекую планету. А теперь стоял на ней — прямо на асфальте и на своих двоих.

— Спасибо, — выдохнул я мужчине.

— Может, подвезти куда? — отмахнулся он.

— Нет, сам доберусь. Здесь недалеко.

Водитель посмотрел вокруг и усмехнулся:

— Недалеко — это три-четыре километра?

— Думаю, поменьше…

— Короче, давай запрыгивай — довезу, куда скажешь.

— Нет, хочу пройтись, а то ноги отекли.

— Ну, как знаешь.

Убедившись, что я шевелюсь и в состоянии собрать свое тряпье, он вернулся в машину и крикнул оттуда:

— А ты в курсе, что девчонки любят парашютистов больше, чем летчиков?

— Нет, не в курсе, — честно признался я.

— Теперь знаешь, — подмигнул водитель и завел машину. Мотор взревел, желтая «шестерка» медленно объехала меня и укатила в сторону горизонта.

Я остался один посреди дороги. Гул двигателей напомнил, что стоять тут бесконечно нельзя. Огляделся, оценивая обстановку: недалеко, метрах в двадцати, асфальт переходил в обочину, а за ней уже тянулось поле.

Не теряя времени, принялся судорожно собирать стропы, стягивать ткань. Парашюты путались под ногами, липли к рукам, норовили снова развернуться порывом ветра. Каждое движение отдавалось в мышцах ломотой, но страх оказаться под колесами какого-нибудь лихача пересиливал любую усталость.

Наконец мне удалось стянуть купола в более-менее компактный ком. Я поднял эту тяжелую, влажную ткань и перекинул через плечо. Оглянулся на дорогу — машины снова шли своим чередом.

Я пересек обочину, ступил на траву и остановился. Выдохнул. Попробовал сообразить, куда двигаться дальше. До условной точки сбора оставалось несколько километров.

Путь до назначенного места казался вечным. Полет в небе проходил быстро, а дорога по земле растягивалась в бесконечное «сейчас».

Впереди, за полем, уже угадывались знакомые силуэты ангаров. Значит, я выбрал верное направление. С решительным видом поправил парашют на плече и пошел по утоптанной колее навстречу солнцу. К своим.

Глава 6. Цена прыжка

Солнце поднялось выше, прогрело поле, и воздух наполнился сухим теплом. Я брел по утоптанной колее, таща за спиной тяжелый парашют, который все время норовил ускользнуть с плеча. Стропы разматывались, цеплялись за траву и мешали движению. Приходилось останавливаться и собирать их заново.

Каждый шаг отзывался тупой болью в ногах. Кроссовки забивались пылью, язык пересох. Я перестал думать о прыжке, не вспоминал свое геройство и не возвращался к крику Веснушки. Внутри меня поселилась только жажда, и кроме воды ни о чем другом не хотелось думать.

Не романтическая жажда приключений, которой я так гордился последние дни, а та, обыкновенная и настоящая, от которой рот горел изнутри, язык прилипал к небу. Каждый глоток воздуха казался пустым и обжигающим. Никакие аэродромы, небо и «мужские поступки» не сравнились бы сейчас со стаканом холодной воды.

Я брел по полю и думал только об этом.

Солнце палило нещадно, и на открытом пространстве никакого спасения от его безжалостных лучей. Ткань купола накалялась, обжигая спину горячим дыханием. Вскоре перед глазами поплыли радужные круги.

Где-то на краю зрения мелькнули уже знакомые силуэты ангаров. Значит, я выбрал верное направление.

Когда до пункта сбора осталось метров двести, я уже не шагал — плелся. Плечо ныло так, будто ремень врос в кожу. Пыль лежала коркой на кроссовках и штанах, футболка прилипла к спине.

Издали площадка выглядела почти мирной. Пара фигур в парашютных комбезах уже сидели на складных стульях; кто-то, не снимая подвесной системы, лежал прямо на траве и смотрел в небо. Светловолосый парень, прыгнувший первым, сидел на корточках у края бетонки и сосредоточенно развязывал узел на стропе. К нему подошел один из бывших военных, присел рядом и молча распустил узел одним движением. Парень выдохнул и кивнул — без слов.

Девушка-легкоатлетка стояла чуть поодаль, уперев руки в бока, и молча разглядывала горизонт. Ее поза выглядела такой же собранной, как и перед прыжком. Кто-то из сопровождающих смеялся над чьей-то шуткой — звук долетал обрывками.

Никто не обернулся на меня. Никто не заметил. Я шел к ним, хромая и волоча за собой тряпье, а они жили своей жизнью. В этот момент я с горечью осознал, что мой подвиг ничего не весит. Он уже случился с каждым из них, но по-своему.

Мой вид издалека напоминал бродягу, вылезшего из болота с непонятной тряпкой на плече.

Инструктор стоял чуть в стороне, разговаривал с кем-то из уже спустившихся и жестикулировал. Его голос доносился отдельными фразами. Я различал только интонации — спокойные, насмешливые, привычные.

Рядом стояла алюминиевая бочка с водой и пластиковые стаканчики. Кто-то уже наливал себе, кто-то запивал остатки адреналина. Один из студентов — тот самый, что первым лез на тренажер и сник под рукой инструктора, — стоял у бочки, держа в одной руке полный стакан, а другой утирая бегущий по лицу пот. Он увидел меня, кивнул — не сказать чтобы приветливо, но с пониманием, — и молча плеснул воды в новый стаканчик, протянул мне, не дожидаясь, пока я сам дотянусь.

Рассыпаться в благодарности даже мысли не возникло. Я принял стакан, встретился с ним глазами. Ни слова. Только короткий кивок в ответ. Руки у него дрожали от усталости, напряжения и всего пережитого в небе — почти как у меня.

Ни с кем не здороваясь, я добрался до бочки почти автоматически. Парашют соскользнул с плеча, плюхнулся на землю, стропы расползлись по ногам. Черпнул воды в ладони — пальцы дрожали, вода утекала сквозь них, ледяная, почти невесомая, — потом все-таки налил стакан. Холодная, чуть металлическая жидкость коснулась губ, и мир снова обрел контуры.

В животе разлилась тяжелая, но приятная прохлада. Я выпил один стакан, тут же налил второй. Впервые за весь день почувствовал себя по-настоящему живым. Не оттого, что выпрыгнул из вертолета и не разбился, а потому что стоял на добротной земле, держал в руках воду и мог пить, сколько захочу.

Никакая выстраданная «жажда приключений» не могла соперничать с этим простым ощущением.

— Ну, молодец, — голос инструктора прозвучал у меня над плечом. — Отметился. Целый пришел, хоть и на дороге приземлился.

Он похлопал меня по спине тяжелой ладонью. Удар — болезненный, мышцы вспыхнули жгучей болью. От неожиданности я чуть отшатнулся.

— Не трогай, — вырвалось у меня, и рукой машинально отодвинул его ладонь.

Инструктор приподнял бровь, ухмыльнулся.

— Шкодливый, значит. Ладно. Где твой герой-приятель, Веснушка? — он огляделся по сторонам. — Как там, дожил до земли?

Я проследил за его взглядом. Среди сидящих и стоящих в стороне я не увидел рыжего лица, усыпанного веснушками. Пустота на месте Влада неприятно кольнула в сердце.

Инструктор перехватил мой взгляд и, похоже, правильно его истолковал. Он помедлил — ровно секунду, не больше, — и что-то в его лице дрогнуло. Уголок рта пошел вверх, но не в улыбке, а в чем-то другом: то ли в усмешке, то ли в гримасе человека, который давно привык к тому, что не все возвращаются. Или возвращаются не так, как надо. Я успел заметить это — и тут же передо мной снова стоял прежний инструктор: насмешливый и непробиваемый.

— Девчонкам не место среди мужиков, — насмешливо протянул он. — Сидит где-нибудь сейчас в кустах, штаны отмывает и сопли размазывает по роже. Тоже мне парашютист.

Слова прозвучали легко, привычно. Для него — часть рабочего фольклора. Для меня — последняя капля.

Все, что бурлило внутри с самого вертолета, вспыхнуло разом. Страх прыжка, крик Веснушки, собственное «убери руки», жгучий стыд — все слилось в один черный ком. Я почувствовал, как кровь прилила к лицу — жаркая, быстрая волна, от которой загудело в висках. Пальцы скрутило помимо воли, пластиковый стаканчик хрустнул в кулаке, остатки воды брызнули на асфальт.

Я не успел ни подумать, ни взвесить. Пальцы сами по себе сжались в кулаки. Расстояние между нами сократилось, будто кто-то подтолкнул меня в спину.

Удар получился не сильным, но точным. Костяшки врезались в его подбородок — я почувствовал, как хрустнула щетина под костяшками. Голова инструктора качнулась назад.

Вокруг на секунду повисла тишина — такая плотная, что я услышал, как ветер шуршит по бетонке. Краем глаза заметил, что один из студентов замер с недонесенным до рта стаканчиком. Вода пролилась ему на кроссовки.

Я тоже остолбенел. Собственная рука, еще недавно державшая пластиковый стакан, сейчас гудела от резкого соприкосновения с чужой челюстью.

Удивление в глазах инструктора сменилось холодной яростью. Прежняя насмешка испарилась. Вместо нее проступило чистое желание врезать в ответ так, чтобы я запомнил это на всю жизнь.

Он шагнул вперед. Гравий хрустнул под его ботинком — резко, как выстрел. Плечи развернулись, тень от его фигуры накрыла меня целиком.

— Ах ты…

Я увидел, как напряглись мышцы на его шее, как тяжелая рука сжалась в кулак. В честном столкновении он разнес бы меня по доскам.

Кто-то из ребят понял это тоже. Двое или трое перегородили ему путь, схватили за локти. Один из них — коренастый мужик с седым ежиком — встал между нами, расставив руки. Другой положил ладонь инструктору на плечо — жест вышел почти дружеским, но цепким. Инструктор стряхнул ее одним движением.

— Ладно тебе, — крикнул ему мужик с ежиком. — Парень на нервах. Первый раз же. Чего ты…

— Отпусти! — рявкнул инструктор, вырывая руку.

Но толпа уже сработала как щит. Их возмущение вышло наполовину искренним, наполовину — страхом оказаться на моем месте.

Я стоял, не в состоянии сделать ни шагу назад, ни вперед. Сердце колотилось, кулак пульсировал болью. В голове ни одной связной мысли. Только рваное: «Сказал про Веснушку… Не имеет права… Сам…»

Инструктор еще раз дернулся, потом замер. Лицо застыло, в глазах промелькнуло быстрое решение. Он глубоко вдохнул — раз, другой — плечи медленно опустились.

— Ладно, — процедил он сквозь зубы. — Пусть живет. Пока.

Он оттолкнул чьи-то руки, высвобождаясь, развернулся и широко зашагал в сторону ангара, не оборачиваясь. С каждым шагом спина его выпрямлялась, походка возвращала прежнюю уверенность. Я смотрел, как он уходит, и чувствовал, что ничего не решилось. Он просто отложил этот разговор на другой раз.

Внутри глох компрессор, качавший ярость. Вместо него поднималась тяжелая усталость. Где-то на границе слуха хлопнула дверь ангара — металлическая, с глухим отзвуком.

Несколько секунд вокруг стояла тишина. Потом кто-то — кажется, тот самый студент со стаканчиком — нервно хохотнул. Кто-то шумно выдохнул. Я почувствовал на себе взгляды и опустил глаза. Коренастый мужик, что вставал между нами, подошел ближе, молча хлопнул меня по плечу — в этот раз без боли, почти по-отечески — и так же молча отошел к бочке. Налил себе воды и выпил залпом, шумно глотая.

Я наклонился, поднял скомканный стаканчик, расправил его кое-как, тоже налил воды. Руки все еще дрожали. Вода пролилась на пальцы, но мне уже стало все равно. Стоял, пил и неотрывно смотрел на закрытую дверь ангара. Где-то внутри настывал холодный осадок — не страх и не злость, а что-то третье, чему я еще не знал названия.

Обратная дорога до Красногорска прошла в молчании. Мы загрузились в тот же потрепанный микроавтобус. Инструктор забрался последним, сел ближе к водителю и смотрел в окно так, будто никого из нас не существовало. Его поза — прямая спина, сцепленные на коленях руки — выдавала не отрешенность, а холодную собранность человека, который уже просчитал все ходы наперед.

В салоне стоял густой запах пота и нагретого металла. За окном проплывали поля — сначала аэродромные, с редкими огоньками на вышках, потом бесконечные, уходящие к горизонту. Солнце клонилось к закату, и небо на западе наливалось медным светом. Я смотрел, как он дробится в грязном стекле, и чувствовал, что внутри меня происходит что-то странное: еще недавно готовый убить, теперь я даже не мог вспомнить зачем. Воспоминания о вспышке ярости расплывались, оставляя после себя тяжелую пустоту и странное, липкое чувство вины — не за удар, а за то, что позволил себе сорваться.

Ни я, ни инструктор не искали зрительного контакта. Но наши взгляды пару раз пересеклись в отражении стекла. В его глазах сверкнуло твердое обещание: «Мы с тобой еще встретимся». Ни угрозы словами, ни поднятой руки — только уверенность в том, что жизнь длинная, а мир тесен. Этот взгляд будто отпечатался на сетчатке — холодный, расчетливый, без тени эмоций. И от этого он пугал еще сильнее: для него я теперь не просто курсант, а личный вызов.

В моем собственном взгляде отражалось куда меньше смелости. Я уже начинал догадываться, что ударил его не только из-за Веснушки. Тот рыжий мальчишка стал лишь удобным поводом. На самом деле меня бесило в нем все: его спокойствие и право решать, кому «место среди мужиков», а кому нет. И свое собственное омерзительное чувство рядом с ним — ощущение мелкой дрожащей твари рядом с ним.

Веснушка в автобус не сел. Я не знал, где он и что с ним. Небо уже успело кого-то из нас поглотить — может быть, навсегда. Мысль об этом ударила под дых. Я вдруг отчетливо представил, как его крошечная фигура летит где-то там, в серой бездне. В груди защемило так, что стало трудно дышать. А вдруг я последний, кто видел его живым?

Теперь, когда адреналин схлынул, я вдруг подумал о родителях. Что им сказать? «Прыгнул с парашютом» — нет, это не подходит. Они ждали меня, а я сообщу им, что шагнул в небо и чуть не попал под «шестерку». Интересно, отец бы мной гордился? Или сказал бы: «Хлюпик, зачем полез»? Я так и не знал ответа. Знал только, что сегодня за ужином буду врать.

Двор, по которому я еще вчера ходил как по своей территории, теперь казался чужим. Как будто за один день прожил кусок чужой жизни и теперь должен заново учиться ходить по этим треснувшим плитам. Мир вокруг остался прежним, но я уже не вписывался в него так легко. Что-то сломалось и одновременно переродилось во мне, но понять, хорошо это или плохо, я еще не мог. Просто знал, что все теперь будет по-другому.

Разговаривать ни с кем не хотелось. Те, кто до прыжка охотно пересыпал речь байками, сейчас в основном молчали или отпускали редкие, неуклюжие шутки.

— Ну че, орлы, — пробормотал кто-то, — теперь можно бабам врать, что в небе родились.

Смех, который последовал, прозвучал вяло. Я машинально потирал ушибленное плечо и раз за разом возвращался к мысли, которая не давала покоя: почему инструктор ничего не сказал о запасном парашюте? Может, я сам пропустил команду. А может, ему просто все равно, сколько куполов раскроется над головой новичка — главное, чтобы статистика сошлась.

Вспомнил его лицо в тот момент, когда он выталкивал Веснушку. Нет, не все равно. Просто у него другая математика.

Я смотрел в окно, где за стеклом снова мелькали склады, редкие деревья, дома. Асфальт с колдобинами под колесами, придорожные заборы — все это выглядело ненадежным.

Каждый поворот автобуса возвращал меня к странному ощущению: еще утром я проснулся обычным школьником, к обеду шагнул в ничто, к вечеру трясся в салоне, как будто ничего не случилось. Между этими точками пролегла узкая грань, которую никто вокруг не замечал.

Когда автобус остановился у сквера напротив проходной механического завода, я выбрался наружу почти с облегчением. Воздух — удивительно плотный и реальный — пахнул знакомо: влажной землей и дымком от чьей-то сигареты. Я задержался на секунду, вдохнул глубже. Дворовый воздух — с примесью бензина и сирени — показался мне самым вкусным на свете.

В тот момент этот запах показался мне незнакомым. Я не узнавал его. Я узнавал себя — другого.

Сквер жил своей вечерней жизнью: на лавках сидели бабки, две девчонки лет десяти прыгали через скакалку и хохотали. Из открытого окна хрущевки доносился голос диктора — передавали прогноз погоды. Завтра обещали дождь. Я стоял и слушал этот голос, как весть из другого мира.

Инструктор прошел мимо, даже не повернув головы. Тяжелая спина, мощные плечи — все в нем по-прежнему напоминало крепко сбитый механизм. Он растворился в толпе так же буднично, как когда-то появился из ангара. Я проводил его взглядом до угла. Он не обернулся. И я вдруг понял, что, может быть, вижу его в последний раз. Что обещанное «еще встретимся» останется просто выражением, промелькнувшим в его глазах.

Рядом по одному выходили остальные. Студент, что подавал мне воду у бочки, прошел мимо с рюкзаком на плече и коротко кивнул на прощание. Я кивнул в ответ.

А внутри уже возникало новое, навязчивое желание — не идти ни домой, ни к Лехе с Андрюхой, а немедленно увидеть только одного человека.

По странному закону, который я тогда еще не успел осознать, чувство собственной «взрослости» всегда требовало свидетеля. Все эти прыжки, кровь, удары — ничто без тех глаз, в которых хочется отразиться.

Я сорвал с плеча парашютную систему, сдал ее дежурному, расписался в ведомости, почти не читая. Руки двигались сами по себе. Мысли уже бежали вперед — к другому подъезду и другой лестничной клетке.

Физическая усталость навалилась тяжелой плитой. Ноги гудели, плечи ныли. Но сквозь этот груз пробивалась одна ясная мысль: нужно успеть к Алене. Узнать, что она скажет.

Я вышел из сквера и быстрым шагом направился к дому, чувствуя, как разогретый асфальт отдает через подошвы живым теплом. Мир вокруг снова наполнялся привычными звуками: где-то визжали дети на площадке, за забором лаяла собака, вдалеке проносилась электричка.

Мой собственный внутренний шум стихал, оставляя после себя шорох воспоминаний о гуле ветра и крике Веснушки.

Я шел к ее подъезду, не до конца понимая, что именно собираюсь сказать, но твердо веря: этот день обретет смысл только тогда, когда ее взгляд заметит произошедшее. Все остальное уже начинало исчезать в той туманной области памяти, откуда потом извлекают истории.

А пока оставалось только одно желание — успеть перешагнуть еще один порог. На этот раз не из вертолета, а в ее мир, где мурлыкали кошки, шуршали страницами учебники по биологии и звучал тихий смех, похожий на перекатывающийся хрустальный шарик.

Глава 7. Кошка и понимание

Дорога от завода до нашего двора заняла меньше времени, чем обычно. Ноги сами выбирали короткие тропки, обрезали углы, перепрыгивали через лужи и выбоины. Усталость пока не успела добраться до сознания — ее приглушало странное внутреннее возбуждение, натянувшее нервы тугой струной.

Я шел быстро, почти бегом, и с каждым поворотом улицы внутри распрямлялось ощущение значимости собственных шагов. Не просто возвращение домой, а возвращение «после неба». Мимоходом ловил взгляды случайных прохожих и невольно выпрямлял спину: может, они заметят во мне что-то особенное? Может, по глазам увидят, что я теперь другой?

В голове без конца прокручивалось одно и то же: вот подойду, позвоню в дверь, она выйдет… И на этом месте всякий раз возникал провал. Фразы рассыпались, обрывки жестов застывали, как плохие кадры. Но сам ритуал — позвонить, дождаться, показать себя — казался не просто желанным, а необходимым.

Мне отчаянно хотелось разделить с кем-то то, что я пережил. Чтобы кто-то увидел меня не просто «парнем из соседнего подъезда», а человеком, который сделал шаг в пустоту и вернулся целым. Аленка всегда умела слушать так, будто все, что ты говоришь, — самое важное на свете.

Подъезд ее дома встретил меня знакомым запахом кошачьего корма и влажной тряпки. Я взлетел по ступеням быстрее обычного, сам удивляясь, как еще хватает сил. Перила под ладонью холодили — краска на сварных швах пошла пузырями.

На нужном этаже остановился, перевел дух и надавил на кнопку звонка. Внутри прозвенело веселой трелью, но в ответ — тишина.

Я подождал пару секунд, нажал еще раз. Звонок бестолково взвизгнул, по подъезду прокатилось тонкое эхо. Прислушался, затаив дыхание. За дверью ровным счетом ничего не происходило. Где-то этажом выше хлопнула створка мусоропровода, и этот звук прокатился по стояку глухим жестяным громом.

Внутри у меня что-то обрушилось. Еще через несколько безответных нажатий разочарование ударило резко, почти физически.

Мне почему-то подумалось, что Аленка нарочно не открывает. Сидит где-нибудь в глубине квартиры, слышит звонок, но остается на месте. Не хочет. Не считает нужным. Мое воображение лихо рисовало безрадостные картины, например, как она отмахивается и ворчит: «Надоел, отстань!»

Чем дольше я стоял у двери, тем сильнее накручивал себя. Каждый новый безмолвный миг превращался в доказательство: мой подвиг ничего не значит, все это зря. Руки похолодели, в горле встал ком. Хотелось развернуться и уйти, но я все равно стоял, надеясь на чудо.

Наконец палец соскользнул с кнопки. Я несколько секунд вглядывался в мутное стекло глазка, потом резко развернулся и сбежал по лестнице вниз, перепрыгивая через ступени. На стенах мелькали знакомые надписи — «Светка дура», «9Б чемпионы», — и собственное дыхание отдавалось в пролетах рваным эхом.

Сердце колотилось уже не от пережитого, а от обиды. «Ну и сиди там, в своей биологии, — раздраженно думал я. — Мне без тебя есть кому рассказать». Конечно, все это ложь, но в тот момент она казалась мне надежной броней от поражения в собственных глазах.

Я вылетел из подъезда, почти не глядя под ноги, и тут…

Она возникла прямо передо мной — как тогда, у подъезда, с кошкой в руках. Я налетел на них так стремительно, что Аленка едва успела отшатнуться. Кошка возмущенно мяукнула, ее когти царапнули ткань.

— Ой! — вскрикнула девочка, ее рыжеватые кудри взлетели и тут же осыпались на плечи, а глаза расширились — то ли от удивления, то ли от испуга, то ли от того и другого. — Ты?..

Я застыл в полуметре. Все недавнее раздражение сдуло одним этим «ты». Значит, она действительно не пряталась от меня в квартире. Меня бросило в жар от стыда, ведь все мои обиды и обвинения оказались напрасными и незаслуженными.

— Я, — вырвалось у меня. — Я там был. В небе. Прыгнул. С парашютом.

Слова выстрелили почти торжественно. Грудь невольно подалась вперед.

Аленка посмотрела на меня снизу вверх, задержав взгляд на лице, на пыльной футболке. Усмешка скользнула по губам, но тут же исчезла.

— Молодец, Саша, — сказала она, но ее интонация не совпала с тем, чего я ждал. Не восхищенное «правда?», а просто усталое «молодец», будто я принес из школы еще одну выстраданную ради похвалы четверку.

— Ну… расскажи теперь, как там, в воздухе? — добавила она, слегка пожав плечами, и слова ее прозвучали небрежно, без того восторга, ради которого я прожил весь этот день.

Кошка в ее руках извернулась и спрыгнула на асфальт — мягко, по-хозяйски. Принялась тереться о ноги Аленки. Та опустила глаза, наклонилась и провела ладонью по кошачьей спине — движение вышло машинальным.

Внутри меня что-то обиженно передернулось.

— Ты ждала меня? — спросил я, не давая себе времени обдумать вопрос.

Она чуть дернулась.

— С чего это? — голос сразу стал суше. — С чего бы мне ждать?

Васильковые глаза настороженно расширились. Кошка, не дождавшись продолжения ласки, обиженно села у ее ног и принялась вылизывать лапу.

Я прищурился. В моем сегодняшнем мире не укладывалось, что человек, которого я внутренне назначил свидетелем своего подвига, не стоял у окна, не прислушивался к каждому звуку в надежде: «Вот он».

— Скажи, что не ждала, и я… — голос мой неожиданно погрубел.

— И ты? — быстро переспросила она, шагнув к двери подъезда.

Я перегородил вход, упершись ладонью в холодную металлическую ручку.

— Уйду, — выдохнул я, и губы сжались сами собой. — Скажи только честно.

Фраза прозвучала глупо, почти по-детски, но отступить я уже не мог. Все, что копилось с утра — страх, усталость, удар по подбородку инструктора, дорога, желтая «шестерка», вода у бочки — сконцентрировалось в этом нелепом ультиматуме.

Я требовал не правды, а подтверждения собственной важности. Хотел услышать от нее, что мой прыжок что-то значит и для нее тоже.

Аленка вдруг коротко прыснула. Не издевательски, а как человек, которого застали врасплох.

— Ты смешной, — пробормотала она уже спокойнее. — Скажу честно, очень смешной.

И сделала то, чего я никак не ожидал: легко подхватила кошку с асфальта и подбросила ее в мою сторону. Мурка описала в воздухе короткую дугу и полетела ко мне животом вверх. Мои руки сами рванули ей навстречу. Все накопленные за день рефлексы мгновенно переключились на спасение Аленкиной питомицы. Я неуклюже поймал ее, машинально прижав к груди. Кошка выгнула спину, и ее когти вонзились в мою футболку.

Пока я пытался совладать с этим внезапным живым комком, Аленка юркнула мимо меня в подъезд. Шлепанцы звонко простучали по ступенькам.

— Эй! — только и успел я крикнуть ей вслед.

В ответ — звонкая дробь легких шагов вверх.

Я остался стоять у двери с громко возмущающейся кошкой. Она выкручивалась, упиралась задними лапами мне в живот. Один коготь зацепился за пуговицу на кармашке-клапане — та отлетела и запрыгала по асфальту. Я проводил ее взглядом.

Руки саднили от царапин, грудь покрывалась белыми шерстинками. Спина ныла после прыжка с парашютом, ноги дрожали от усталости, а в горле вновь нарастала жажда.

Я, который утром шагнул в пустоту, выругался на инструктора и врезал ему кулаком в челюсть, прошел по пыльной дороге, почти рухнул под колеса желтой «шестерки», — сейчас стоял, прижимая к себе дворовую кошку, и не понимал, что только что произошло. Мир, который утром казался полным возможностей, вдруг сузился до размеров этого подъезда и тяжелой двери, за которой меня не встретило ни понимание, ни поддержка, ни восхищение.

Почему Аленка не восхитилась? Не засыпала вопросами? Не сказала хотя бы: «Я волновалась»? Что означал ее бросок кошкой — игра, шутка, способ уйти от разговора или ответ на мой ультиматум? Тогда я этого не знал.

Ее реакция показалась мне недостойной моих героических усилий. Она, по сути, «не оценила». Этого хватило, чтобы за пару минут перечеркнуть все сегодняшние победы. Я вдруг осознал, что ждал не просто реакции, а подтверждения своей значимости, а его не последовало.

Я опустил кошку на асфальт. Та, как ни в чем не бывало, стряхнула с себя впечатления, потянулась и побежала по своим делам.

Какое-то время я еще постоял у подъезда, наблюдая, как медленно, нехотя закрывается тяжелая металлическая дверь. В этот момент меня впервые за день охватило смутное чувство — не страх и не усталость, а пустота и разочарование, в которых любые слова звучали бы лишними.

Я вполголоса выругался, сунул руки в карманы и пошел домой. Лестничные пролеты, треснувшие ступеньки, запах нашей квартиры — все это встретило меня привычностью, которая раздражала сильнее любого новшества. В почтовом ящике белел уголок забытой квитанции.

В тот вечер я долго лежал без сна, прокручивая в голове события дня: вертолет, распахнутая дверь, крик Веснушки, резкий рывок купола, удар о землю, вода из бочки, чужая челюсть под моим кулаком — и маленькая Аленка с кошкой. Сколько бы ни старался воссоздать в памяти встречу у подъезда, эта сцена упорно оставалась размытой, как фотография с испорченным негативом.

Мучительно, но тщетно пытался найти логику, понять мотивы Аленки, но каждый раз натыкался на несокрушимую стену. В голове крутились вопросы без ответов, а в груди все еще копошился холодный ком. Я действительно ничего тогда не понял.

Много лет спустя, вернувшись к этим воспоминаниям уже другим человеком, я начал различать в ней не просто девочку с кошками, а человека, который в тот день отказался играть по моим правилам.

Тогда мне очень хотелось, чтобы прыжок стал волшебным ключом ко всему сразу: к уважению друзей, к моему собственному самоуважению и к тому, как на меня будет смотреть Аленка. Я шагнул в небо, надеясь разом доказать и себе, и миру, что не трус. Она же разделила все это одним легким движением. Кошка, перелетевшая из ее рук в мои, стала немым ответом: «Если для тебя это так важно, держи свой подвиг сам, а не навязывай его никому. Я рядом, но не стану зеркалом для твоего геройства».

Бросок пушистой питомицы позволил ей уйти — ускользнуть от прямого ответа, не произнося ни единого слова. Этот поступок оставил меня один на один с моим гордым отчетом и с внутренней пустотой, от которой не защищали ни парашют, ни удар в челюсть, ни две тысячи шагов по полю под солнцем.

Аленка совсем не жестокая девочка, просто не хотела становиться частью моей драмы и подыгрывать моему желанию стать героем в ее глазах. Этим броском она пыталась показать: жизнь — не парад достижений, а что-то более простое и настоящее. Но меня ослепляли собственные ожидания.

Только задним числом я понял, что сложнее любого прыжка — честно посмотреть на себя в тот момент, когда некому аплодировать. Что ее сдержанное «молодец, Саша» означало не равнодушие, а, возможно, куда большее уважение, чем любое восторженное «Ты мой герой!»

Тогда я, конечно, не понимал и не видел всего этого. Стоял во дворе, вытирал руки от кошачьей шерсти и все еще верил, что главное в жизни — найти приключение, которое захватит дух.

Понимание того, насколько труднее жить с тем, что осталось после первого прыжка, пришло спустя годы. Красногорский двор с облупленными подъездами сначала ускользал из памяти, а потом всплывал в ней через запахи и случайные обрывки разговоров. Домодедовский аэродром появлялся в мыслях реже, но всякий раз — отчетливо и ярко.

Я больше не прыгал с парашютом — ни разу в жизни. Не потому, что дал себе клятву «никогда» — такие клятвы обычно легко нарушаются, — а потому, что сама идея повторить тот опыт перестала казаться нужной. Первый прыжок так плотно врос в мою жизнь, что второй выглядел бы не шагом вперед, а бессмысленной и самодовольной попыткой механически воспроизвести уже случившееся.

Леха и Андрюха разошлись по своим траекториям. Один увлекся машинами и исчез во вселенной автосервисов. Другой женился раньше всех и начал говорить фразами своего отца — про «ответственность» и «некогда глупостями страдать».

Помню нашу встречу с Лехой в начале двухтысячных. Я вышел из метро «Тушинская» и столкнулся с ним у газетного ларька. Он стоял, засунув руки в карманы промасленной ветровки.

Он меня не сразу узнал. А когда узнал — осклабился той самой, знакомой с детства ухмылкой:

— Санька? Живой, смотри-ка. А я тут машину чиню, вон, — он мотнул головой куда-то вбок, где на обочине стояла старая «девятка» с открытым капотом. — Движок клинанул. Третий раз за месяц.

Мы перекинулись парой фраз. Он рассказал, что работает в автосервисе на Дмитровке, что жениться пока не собирается — «не дурак еще», — что иногда видит Андрюху, но все реже. Говорил быстро, перескакивая с темы на тему, — все так же, как когда-то на лавочке у подвала. И все так же больше размахивал руками, чем доводил смысл сказанного до конца.

Прыжок он не вспомнил ни разу. Может, забыл или не счел нужным. Я тоже не обмолвился об этом ни словом.

Мы попрощались. Я пошел к автобусной остановке, оглянулся. Леха уже стоял, склонившись над раскрытым капотом, и сосредоточенно тыкал отверткой в какие-то внутренности машины. В этом деловитом, хозяйском жесте проглядывал все тот же мальчишка, который когда-то предлагал поджечь сарай и придумывал нам клички. Только теперь его «проекты» пахли бензином и обрели металлическую плоть.

Я не окликнул его. Просто постоял пару секунд у края тротуара и двинулся дальше.

Про инструктора вообще больше не слышал. Наши дороги разошлись окончательно. Иногда, глядя на очередного уверенного мужчину с поставленным голосом, я вдруг вспоминал его ухмылку и первый, почти детский порыв ударить в ответ. Сейчас в этом всплывал смешной и горький оттенок — попытка отстоять собственное достоинство кулаком там, где оно требовало другого, более сложного языка.

С Аленкой мы тоже постепенно потеряли бытовую связь. После школы каждый пошел своим путем. Свою жизнь она связала с биологией — университет, лаборатории. В редких встречах в городе мы здоровались и обменивались короткими фразами. А кошки, которых она теперь подбирала у подъездов других домов, все так же спокойно сидели у нее на руках.

Однажды я увидел ее на станции метро «Белорусская», на переходе на кольцевую. Она стояла у мраморной колонны в светлом плаще. Кошка — серая, с темными подпалинами на ушах — сидела у нее на руках, прижавшись к груди. Аленка смотрела куда-то вниз, на мозаичный пол, и губы ее чуть шевелились — то ли она говорила с кошкой, то ли повторяла про себя какие-то мысли. Толпа обтекала ее с двух сторон, задевала плечами, но она не двигалась.

Я замедлил шаг. Хотел подойти, но что-то удержало. Аленка подняла голову, и наши взгляды пересеклись — на долю секунды. Спокойные, внимательные глаза — те самые, васильковые, в которых мелькнуло узнавание. Она не улыбнулась, просто чуть наклонила голову, будто раздумывала, не окликнуть ли первой. А может, просто задумалась о чем-то своем. Я кивнул — скорее рефлекторно, чем осознанно — и прошел мимо в потоке людей.

К той сцене с кошкой, перелетевшей от нее ко мне, я не раз возвращался в своих воспоминаниях. Сначала — с обидой, потом — с недоумением, а со временем — с тем самым пониманием, которое в юности кажется излишним. Нет, Аленка не отмахнулась от самого факта прыжка, не обесценила его, но и не позволила превратить себя в фон, где я один играю главную роль.

Парашют давно перестал быть для меня символом «мужества». Скорее — стал напоминанием о том, как легко перепутать настоящий риск с желанием любой ценой доказать что-то себе и другим. О том, как громкие решения иногда принимаются не из внутренней свободы, а из страха оказаться «никем». И о том, насколько важнее всех прыжков вместе взятых — те тихие моменты, когда никто не аплодирует и не смотрит снизу вверх, а ты все равно остаешься честным с самим собой.

Когда сейчас я вижу в фильмах очередной красивый прыжок с парашютом — камера выходит в люк, герой улыбается ветру, — я уже не думаю о том, как это круто. Вместо этого вспоминаю дрожащие пальцы Веснушки на краю проема и до безумия вожделенную воду из алюминиевой бочки.

И всякий раз я хорошо понимаю, что настоящая высота оказалась не над аэродромом. Она скрывалась там, где нужно признать, что мой «мужской» поступок продиктован в основном мальчишеским страхом. Принять это знание — куда более сложный прыжок, чем шагнуть в пустоту под дверцей вертолета.

Конец