Все, что останется...

Ты будешь вечно со мной

— А Илюшку забрал ваш родственник.

— Спасибо, — ключ наконец-то попал в скважину, и Фома смог оторваться от двери, обернувшись к соседке. На то, чтобы хотя бы дежурно улыбнуться, его уже не хватило.

Вообще говоря, никогда не хватало; экивоки и заигрывание с напускной вежливостью он не переносил с юности, но сейчас, кажется, это было бы важно. Переминающаяся на пороге своей квартиры девчонка и Люда никогда не были подругами, так, приятельницами, но неплохо общались и часто заглядывали друг к другу, особенно когда Люда оставалась дома одна во время гастролей.

— Я... — наверное, соседка хотела выразить соболезнования, но сама не сдержалась от слез, закрыв рот ладонью. — Простите.

— Спасибо, — повторил Фома и зашел внутрь, чтобы не вынуждать ее больше судорожно искать слова.

Внутри было темно и тихо — ровно настолько, насколько может быть темно и тихо вечером в квартире, выходящей окнами на Каменноостровский проспект. На стене прихожей через открытую дверь спальни мелькали отсветы фар проезжавших мимо машин. Восемь часов, самый поток.

Но каким бы ни был шум города, без голосов Люды и сына квартира казалась вымершей еще сильнее, чем когда они только заехали. И дело было совсем не в пыли, скопившейся тогда и почти отсутствовавшей сейчас.

Андрей вообще всегда знал, что и когда делать и какой к кому нужен подход: Илью он сразу взял к себе и наверняка хорошо позаботился вместе с женой. Занимался документами, договорившись с врачами и ЗАГСом. Сообщил Фоме, только когда тот сел на поезд до Питера после последнего концерта.

Наверное, так правильно. Во всяком случае, серыми и смазанными оказались только последние часов двадцать, а не два дня.

На тумбе в прихожей, прямо на коробке, в которую, приходя домой, бросали всякую мелочевку, пристроился бумажный кораблик. Сначала показалось по карандашным строчкам, что сложенный из какого-то черновика, но на деле — из записки.

«Фома, суп в холодильнике. Цветы поливай, Илюшку целуй. Люблю.

Ты будешь вечно со мной».

На полу он просидел почти всю ночь, прислонившись к стене и слушая стихающий гул машин и словно становящийся все громче в тишине ход настенных часов, сливающихся в мыслях в не дописанную когда-то мелодию с не прозвучавшим не то криком, не то стоном.

Там же, на записке, Фома дописал недостающие строки, подсветив себе зажигалкой, которую бездумно вертел в руке с не прикуренной сигаретой. Люда никогда не ругалась на дурную привычку, но точно не любила, когда курили дома.

Наконец, не осталось ни музыки, ни слов, ни городских звуков — наступил самый тихий предрассветный час.

В квартире Фома так и не закурил, поднялся на чердак, а через него на крышу. Конечно, выходить на нее запрещалось, но в Питере это мало кого волновало, особенно в такую рань.

Ночь выдалась беззвездная, но ясная, и теперь хорошо было видно, как вдалеке, где-то над Невским, занимался холодный сентябрьский рассвет.

Со стороны двора хлопнула подъездная дверь, и почти сразу раздалось разноголосое недовольное детское бурчание, перемежаемое тявканьем. Фома свесился, разглядывая, как двое нахохлившихся пацанов пытались справиться с игривой дворнягой, не разделяя ее радости от прогулки.

Он сел прямо на крышу и, прислушиваясь к голосам, выдохнул облачко пара в розовеющее небо.

Метель

— Извини, брат, ближе не поеду. Дворы не чистят, куда ни сунься — везде завалы, за что только деньги получают...

Снег продолжал сыпать плотной стеной, и дворники размазывали его по лобовому стеклу такси, оставляя за собой мокрые полосы. Весь мир пропал из виду, сузившись до одной машины, и даже фонарь над ближайшим подъездом казался далекой тусклой звездой.

— Ничего, как-нибудь сам, — отмахнулся Фома, протягивая водителю деньги, и, взяв чехол с гитарой, открыл дверь. Ветер тут же надул на сиденье крупного мокрого снега, тут же растаявшего в тепле салона. — Доброго вечера.

— Да ты погоди, самостоятельный, хоть багажник открою, — проворчал водитель, неохотно выбираясь из машины. — Тьфу, какая дрянь этот снег.

Фома промолчал и, забрав сумку, побрел через снежное поле, прокладывая новую тропинку. Старая, протоптанная жителями дома, успела почти полностью исчезнуть, и теперь о ней напоминала только едва заметная колея.

Он поднял голову, глядя на смазанные пятна окон. Светящиеся можно было пересчитать едва ли не по пальцам, но оно и неудивительно: приличные люди в это время уже давно спали. Неприличные зато суетились черными силуэтами в окне и открыли дверь после первого же звонка.

— Чего не спите? — шепотом спросил Фома, прислоняя к стене гитару и стряхивая снег с куртки на лестничную клетку. За противоположной дверью раздались шаги соседки, по словам отца вечно бдящей за происходящим в подъезде, и он поспешил скрыться из-под прицела ее цепкого взгляда.

— Так тебя ждали, — отец поднял брошенную на тумбу куртку и педантично пристроил ее на вешалку. — Правда, раньше. Рейс задержали?

— На два часа, погода нелетная. Даже странно, как не дольше, вас здесь дальше вытянутой руки не видно. А Илюха где, спит?

— Поди, уложи его, — проворчал он, но как-то совсем по-доброму, без упрека. — Сюрприз тебе доделывает. Сам-то как, не устал с дороги?

— Как собака. Пять концертов, и между ними только один выходной. Зато на поезда ближайший месяц смотреть не захочу точно, — усмехнулся Фома, стянул ботинки вместе с носками — успел хватануть снега, пока пробирался через сугробы — и босиком пошлепал к закрытой двери, обрамленной мерцающим светом, по всей видимости, от обмотавшей елку гирлянды. — Что за сюрприз-то?

Отец только загадочно улыбнулся.

Идея забрать Илью в родной город на время тура принадлежала ему — все равно же кому-то с ним надо сидеть, не оставлять же ребенка одного, а бывать у деда он любил. А то, что в школе пару дней пропустит — так и ничего, первоклассников все равно отпускают раньше остальных, а добраться сюда из Питера так вообще целое приключение поинтереснее, чем бездельничать в классе.

Фома был не против. Все равно собирались Новый год встречать все вместе, так почему не начать на неделю раньше?

— Папа! — что-то рисовавший белой краской на окне и сам же в ней перепачканный Илюха обернулся, широко улыбнулся и с забавно серьезной физиономией предупредил. — Я не буду обниматься, у меня дело!

— Привет, — Фома щелкнул его по белому носу и сел на корточки рядом, положив руку ему на плечо. — Какое?

— Я еще не закончил, — так же серьезно ответил сын и, помявшись, отодвинул в сторону коробку с гуашью и банку воды, чтобы лучше было видно рисунок, а потом ткнул чистым концом кисти в лежащую на подоконнике фотографию. — Мне деда дал. Мы же всегда вместе на Новый год, а мамы никогда с нами не было. Мне хочется, чтобы была.

Рисунок вышел по-детски наивным и немного карикатурным, но очень узнаваемым. Было в нем что-то, что добавляло живости, а подсвеченный фонарями падающий снег словно заставлял нарисованную Людмилу дышать и улыбаться. Даже не зная ее, сыну удалось передать весь тот свет, доброту, легкость, которые всегда шли рука об руку с Людой и заставляли других, заставляли его подняться и устоять на ногах.

Фома привычно сунул руку за спину за гитарой — нахлынувшие эмоции рвались переродиться в музыку — но нашарил только пустоту.

— Сын у меня музыкант, а внук художник, — вошедший отец протянул ему чехол. — Чем еще в жизни можно гордиться?

— Спасибо, бать, — смущенно улыбнулся Фома и потрепал Илью по голове. — Ты молодец, очень красиво.

Илья разулыбался, покраснел и снова принялся водить кисточкой, добавляя штрихи, но потом остановился и обернулся к ним.

— Пап, а ты сыграешь? Ты давно не играл.

— Двенадцатый час, ты чего, соседи нас не поймут и придут отбирать гитару. Давай утром?

— Ничего, завтра уже тридцатое, к тому же суббота, выспятся, — неожиданно поддержал отец. — Да и ты же недолго.

Фома рассмеялся и, шутливо махнув рукой, расчехлил гитару.