Время любви

Пятьдесят минут

Пятьдесят минут

Слышала о романах курортных. Слышала даже о романах в поездах дальнего следования: рассказывали, что, мол, за сутки люди успевают пережить самые настоящие чувства, а потом расстаются навсегда, но помнят всю жизнь. Верю! Смейтесь надо мной сколько угодно — верю. Но вот что это было? Даже не знаю, как назвать…

Года два назад поехала я на шашлыки. Ну, обычные шашлыки: водка рекой, мясо устали жарить… Уходить не хотелось, но завтра нужно было рано вставать — к подруге на дачу ехать. Да, забыла: май месяц, не то чтобы жарко, но тепло; белые ночи… Ольга — хозяйка участка, на котором проходило мероприятие, как только я засобиралась, сразу же пошла заводить машину. До станции подкинуть. Кстати, не только меня — еще одного гостя. Не из нашей тусовки, но несколько раз пересекались — как-то даже в один кадр попали: фотография где-то Вконтакте болтается. Говорят, хороший переводчик. Набрался он, надо сказать, основательно.

Пешком до станции, наверно, минут двадцать пять — на машине не больше пяти. Поблагодарив Ольгу, я бодро зашагала через рельсы, но едва оказалась на той стороне, как она меня окликнула:

— Присмотри за Максом! Ему на «Проспекте Славы» выходить!

Оборачиваюсь и вижу: где-то посреди путей, раскачиваясь из стороны в сторону, ковыляет это сокровище. В белых брюках! Я — в джинсах, кроссовках, с рюкзаком; бейсболка на лоб надвинута, а он в белых брюках. И не просто белых — белоснежных! За городом, на шашлыках!

Вот делать мне больше нечего, как возиться с полузнакомыми пьяными мужиками. Тем не менее, я крикнула в ответ «хорошо, присмотрю» и полезла в карман за сигаретами. Увы.

«Может, у него есть?» — я, теперь уже с надеждой, глянула на приближающегося переводчика.

— У тебя сигареты есть?

В ответ тот улыбнулся — светло и радостно, как умеют улыбаться только дети и пьяные. Сигареты у него были. Нет, этот Макс начинал мне определенно нравиться…

***

На электричке от Вырицы до Петербурга пятьдесят минут. Я смотрела в окно — переводчик, обняв сумку и положив на нее голову, спал. Люблю смотреть в окна поездов: лес, станция, снова лес… Проехали Павловск, проехали Пушкин…

— Ты плачешь?

Я повернулась. Сидевший напротив Макс смотрел уже вполне себе трезвыми глазами: от эйфории, в которой он пребывал еще совсем недавно, не осталось и следа. Потом достал электронную сигарету и протянул мне.

— Спасибо.

Не люблю электронных сигарет, эта еще и оказалась какой-то сладкой. Зато можно курить в поезде.

— Ты плачешь, — констатировал Макс. — Почему?

— Потому что одна, — пояснила я с прямотой не совсем трезвого человека.

— Ты? — удивился Макс. — Ты такая… такая…

— Какая? — я вернула ему сигарету.

— Ты… нравишься.

— Нравлюсь, — кивнула я, — но я одна. То есть не совсем, конечно: есть взрослая дочка, есть мужчина, но… одна. Нет друга. Мне нужен друг.

Макс затянулся — загорелся крохотный огонек, потянуло сладким — и, словно с кем-то не соглашаясь, покачал головой:

— Я жил с родителями, потом оба умерли…

Не успела я придумать, что на такое можно ответить, как меня огорошило продолжением:

— Собираюсь купить себе место на кладбище.

— Что?!

С меня аж весь хмель слетел. Я по новой оглядела своего собеседника. Лет сорока пяти — мой ровесник; худощавый, стройный; не красавец, но симпатичный, с карими глазами. Волосы, правда, дыбом…

Недолго думая, я достала расческу. Едва я провела по этим темным, с легкой проседью волосам, как глаза вдруг подсветились зеленым:

— Ты где выходишь?

— Сейчас. А тебе — на следующей.

Макс глянул в окно:

— Купчино.

Кивнув, я поднялась и закинула на плечо рюкзак:

— Ну, я пошла.

— Погоди!

— Да?

— Пойдем со мной. Нет, я не то хотел сказать: погуляем, поговорим…

Я замерла. Электричка уже начала притормаживать, пассажиры снимали с полок сумки и рюкзаки.

«А вот взять и пойти... Ну что, что я теряю?.. Нет, завтра на дачу — я обещала… И ведь нельзя так: я его толком не знаю, а что я потом скажу…»

Поезд продолжал тормозить. Наш вагон скользил уже мимо стоявших на перроне людей.

— Пошли! — глядя на меня снизу вверх, повторил Макс.

— Не могу.

Я дернулась было в сторону выхода, но вдруг наклонилась и легонько коснулась губами его губ — он удержал и поцеловал по-настоящему.

— Обещай, что забудешь про кладбище, — попросила я.

— Обещаю. Пойдем?

Помотав головой, я, не оглядываясь, начала пробираться к выходу.

Наверно, надо было остаться. Наверно, надо было плюнуть на все условности и гулять всю ночь. Не знаю…

Апрельская ночь

— Ты тварь, тварь!.. — кричала она в трубку.

Раздражает меня это слово. Но я стояла рядом и улыбалась.

А дело было так. Посидели в кафе, прогулялись. Перешли через Дворцовый мост. Он поймал такси. Попрощались.

Но едва я успела доехать до Гостинки, как зазвонил телефон:

— Мосты развели.

Он на Васильевском живет. Островитянин.

— Поворачивайте, — говорю водителю.

***

— Ты тварь, тварь... — рыдала его трубка.

Он слушал молча. Виноват: не успел до развода мостов. Всего каких-то минут пять не успел.

Выслушал. Потом взял меня за руку, и мы пошли к Невскому.

Нам на двоих — стольник. Сто лет.

Ночная жизнь, она совсем другая. Днем вы не увидите этих людей — днем они спят.

У Катькиного сада перегородила дорогу милая девушка:

— Дайте мне денег!

— А почему я должен дать вам денег? — спросил он.

— Ну… я же молодая! — не растерялось юное создание.

Ему пятьдесят четыре, и в волосах почти не осталось темных прядок. Он засмеялся…

Мы не спешили: до Московского вокзала дошли в седьмом часу утра. Торопившиеся на работу хмурые люди с осуждением косились на целующуюся прямо на остановке парочку. Хотя некоторые даже улыбались, оглядывались.

— Как вам не стыдно! — взвилась замотанная жизнью тетка. — Не дети же!

Да, мы давно уже не дети…

Соловьи

Начну с экзотики. Значит, строит мужик себе дом на финском хуторе. Сам, один. Нет, не финн, русский, одноклассник мой. Наломается за день, спать ложится — а тут соловьи…

С матюгами выскакивает разгонять. Вконтакте написал. Народ аж рыдает от смеха: ладно бы ворон распугивал, а то соловьев!

— Да их здесь столько! Да я их!..

Ну, не дают финские соловьи русскому мужику покоя.

Мы с ним лет шесть вместе учились, вместе десятый класс заканчивали. Почти не общались, а тут пишет вдруг, что роман мой купил и прочитал, будет, мол, на днях в Питере — поговорим...

О! Автору — прям бальзам на раны.

Лет чуть не тридцать не виделись. Узнаю ли? На Гостинке договорились встретиться. Иду. Народу там до фигища, а у меня зрение минус три…

Узнали друг друга еще издалека. Сгреб меня — мужик он здоровенный, под метр девяносто, не меньше. На глазок. Прогулялись по Невскому, в ресторан пошли.

Лето, жарко. Сидим на террасе. Про роман заговорил. Хвалит. А у меня там и бои на мечах, и лошади… Заказной роман-то, продавался чтоб. А мужик он непростой: и лошадь у него есть, и на мечах драться учился. Хвалит!

— Слушай, а я там с лошадью ничего не попутала.

— Да нормально, молодец.

И тут, прямо в центре города, девчонка лошадь — серую в яблоках — в поводу ведет, деньги зарабатывает.

Я прям вся от счастья обмерла, обожаю лошадей.

— Хочешь?

— Хочу…

Подсадил меня на лошадь. Прокатилась я, он меня еще сфоткал, с лошади снял… и тут девчонка такую цену заломила! Понятное дело, одноклассник мой на иностранца уже стал похож, уже и акцент у него образовался. Прорезался. А с иностранцев всегда дороже берут.

Акцент у него в минуту слетел, когда он понял, в чем дело. Думаю, он к тем соловьям с теми же выражениями обращался. Но заплатил. Сидит, злой такой.

— Мне не жалко денег! Обидно.

— Ну, что поделаешь? Ну, стал похож на иностранца, — утешаю.

— Ты удовольствие получила?

— Да.

— Тогда нормально.

Загуляли мы с ним. Белые ночи. Опоздал он на Васильевский — мосты уже развели.

Потащились ко мне, пешком. Все кафешки по дороге пересчитали: где кофе, где по рюмке, где мороженое… Дошли под утро. Глаза слипаются, ноги гудят. Ни пить, ни есть уже не хочется. А он по дороге всего накупи-иыл. Сижу, курю.

— Дай сигарету.

— Ты ж бросил!

— Дай! Надо.

Ясно, ясно, целоваться некурящему с курящей бабой…

Целовались-целовались — да и заснули. Позор! Ну, под полтинник уж нам, старость не радость. Через час вскочили: ему на автобус, а мне на работу.

Года через четыре опять пишет. Буду такого-то числа. Встретимся давай.

— Не могу, презентация у нас.

Пришел на презентацию. Глянула — чуть в обморок не упала: чистый стал финн! Поза, выражение лица… Не. Я к финнам хорошо отношусь. Не подумайте. Но этот-то наш! Однако презентацию досидел да еще и в кабак с нами поперся.

Господя! Курить несколько лет назад бросил, а теперь еще и пить. Совсем от родины оторвался. Но пьющие писатели-фантасты — это страшная сила. Ужас ужасный: посмотрел-посмотрел на нас да и пиво заказал. Не все еще потеряно, похоже.

Натурщик

Стихи не умею. Рисовать-ваять — тем более.

Проза, хоть ты не подведи!

— А зачем я тебе? Вот ты сейчас ведёшь пальчиком по его спине. Ему щекотно, и не только.

Кинестетик…

Великие ваятели и художники искали-обыскались натурщиков, а ты просто ведёшь пальчиком…

Ваятели, говоришь?

Да его самые, что ни наесть Великие Ваятели сотворили — папа с мамой.

Веди, веди пальчиком — до тебя уже все нарисовали…

Прыжок с парашютом

Герои:

Татьяна, менеджер. О да, «она звалась Татьяной», вдова, 27 лет.

Ильдар, отслужил в ВДВ, технический директор фирмы, 36 лет.

Менеджеры – в основном девушки от 19 и до… лет.

Офис. Семь компов, семь телефонных трубок.

- Да, да, записываю размеры…

- Простите, доставка задерживается. Узнаю и перезвоню – хорошо?..

- Окончательная сумма не совпала с предварительной?.. А что вы кричите? Послушайте, вы еще ничего не заплатили: замер бесплатный…

- Да, монтажники уже едут. Да, в пути…

- А останки вашего заказа… простите, остатки, привезут в четверг. Да, 18-го числа… - зажав между ухом и плечом трубку и помешивая Доширак, менеджер корпоративных продаж протискивается между столов.

- Мои сигареты никто не видел?

А вот это уже наш герой – Ильдар.

- Возьми мои, - не отрываясь от расчетов, предлагает Алеся.

- Спички не курю, – глянув на тонкие девичьи сигариллы, цедит сквозь зубы Ильдар. И добовляет грозно: - Девчонки, кто оставил зажигалку на солнце!

Ильдар – мужчина высокий, красивый. И профи: на любой технический вопрос ответит. Как-то рассчитала я стоимость остекления балкона – нарисовала, красиво так, расписала, а Ильдар мимо проходил – только глянул:

- Что? Старый фонд? Да этот балкон не выдержит тяжести, рухнет…

Но Ильдар – мужчина восточный. Мне-то что, мне уже за сороковник, я сразу просекла. Если чего не так – бегу к Ильдару, прикидываюсь глупой, беззащитной женщиной: «Ах, ничего не понимаю: покажите-объясните… Или заказ задерживается – клиенты ругаются. Помогите!»

И он всегда помогал. Как-то поздним вечером позвонил клиент с претензией. Что делать? Звоню Ильдару.

- Я решу…

И он решал. Короче, как за каменной стеной. Девчонки только наши никак не могли смириться, въехать и нервничали…

И тут пришла Татьяна. И влюбилась. Всерьез.

И так она к нему. И эдак…

А тут слышу, Татьяна, громко так – на весь офис – рассказывает, как с парашютом прыгнула…

Не смогу воспроизвести ее восторженный рассказ, перебиваемый не менее восторженными репликами девчонок. Для этого надо самой с парашютом прыгнуть…

Ильдар услышал и выскочил из своего директорского закутка.

Что он говорил, не воспроизведу, даже спрыгнув с парашютом – ВДВ же…

А потом они, Ильдар и Татьяна, отправились покурить на крыльцо, обсудить первый в ее жизни прыжок, а старшая менеджерица розничных продаж сказала:

- Ну и ушлые наши бабы: если не кони, и не избы горящие – дык с парашютом сигают…

"Чума"

Он не просто чумовой — натуральная чума. Из-за этого долго жениться не мог. Бабы наши за него не то, что замуж — от одного имени шарахались. Хотя у него и квартира, и дача. Вечно с ним что-нибудь происходит. И часто нехорошее.

Как-то издательство, где он работал, на шашлыки собралось, так одна тетка прямо сказала: если этот там будет — не поеду.

Пишет он шикарно, только труп на трупе у него, и кровища во все стороны хлещет. Редактор крутой: элементарно, с юмором на пальцах объясняет. Текст начнет разбирать — народ со смеху рыдает. Он колонку редакторскую вел, так там к каждому посту по нескольку сотен комментов. Молодые писатели — толпами. И ведь всем ответит. Похоже, там он себе жену и нашел. Из Москвы.

Это лет девять назад было. Пришел с женщиной в Дом писателя. Во время фуршета вино, гады, разлили. Подтираю, поднимаю глаза — стоит на краю лужи. Давно его не видела. Чуть располнел. Волосы поседели и поредели, но все тот же хвост чуть не до пояса. И глаза те же, и улыбка.

— Я на ней женюсь, — говорит.

Это чего, я одобрить должна?

С тряпки капли красные падают...

— Наконец-то! Женись! Бога ради женись!

Кивнул. Ночью, правда, опять с ним какая-то жуть приключилась — написал мне утром. Но ничего, выжил. И женился.

Ну чистая чума! И ведь хорошо себя знает. Как-то сидим в кафе, народ наш пиво да водку хлещет, а он кофе заказал.

— Ты чего? — удивляюсь.

— Презентация у меня сегодня.

Ясно. Пара-тройка рюмок — и никакой презентации не будет. Ищи свищи. Без вариантов.

Вон как тогда в Комарово было. Приехал с женой — и сразу за стакан. Я его останавливала, я его уговаривала, прям за руки хватала. Смеялся и продолжал. Ну, нажрался, пересрался с мужиками — и исчез.

Жена мечется, ищет. Она здесь первый раз, не знает как домой возвращаться, все кругом чужие.

— Да не волнуйтесь, — утешают ее. — В лес ушел. Проспится и вернется.

Мы ж своих людей знаем.

— Так холодно же, а он в одной рубашке. Замерзнет!

— Это он-то замерзнет?!!

Смелая женщина! Хотела сказать, и как она только его столько лет терпит, но не скажу. Потому что у него в романах главный герой обычно свою любимую спасает. Так трогательно — посреди всей этой кровищи и трупов.

Нежная у него душа. Нежная. Сколько бы не прикидывался. И не строил из себя брутального мужика.

И вот когда я все это написала, то почудилось, что я по этой самой нежной душе, возможно, сапогами прошлась. И не раз…

Надеюсь, что почудилось.

"Мерило" любви

Первый муж о ней даже не говорил. Никогда…

Я, собственно, о чем? Много лет назад попались причитания нашей соотечественницы, вышедшей замуж, кажется, за финна. Или за датчанина?..

Значит, намыла наша дэвушка унитаз и оторвала изрядный кусок туалетной бумаги, чтоб грязь, значит, из щели выковырить.

— А я все-е ду-у-маю… — глядя на нее, начал финский муж, — откуда перерасхо-од…

Ясно, богатый человек. Каждую копейку считает.

Посочувствовала. Рано радовалась…

Мой второй муж — россиянин — через неделю просто поржал:

— Женщина в доме появилась, надо закупать побольше…

Третий, выйдя из сортира, нежно поинтересовался:

— Лапочка, а почему ты бумажку неровно отрываешь? Там же рисочки такие, чтобы ровно отрывать…

Он уже умер, а бумагу я до сих пор отрываю по рисочкам…

Четвертый. Не муж, бойфренд.

— Четыре рулона было. Четыре! Да с тобой одно разорение, — со смешком, со смешком, конечно. Чай, не финн какой, не подумайте! — Вон душик на стене висит. Пользуйся.

— Да?! Это ты голый по квартире ходишь, тебе удобно. А у меня халат. Снимать надо. Мне его на пол кидать? У тебя крючок прибит?

На следующий день:

— Заказал упаковку — двадцать четыре рулона…

Чел с длинными черными волосами, завязанными в хвост

Было мне, наверно, лет сорок пять.

И была большая любовь. Но поссорились. И тут он. Давно его знаю. Друзья, коллеги. Всегда ладили.

Подошёл.

Восхитилась, сама такая. Считаю, нравится человек, так вперёд! Либо пан, либо пропал.

Волосы у него длинные, черные, в хвост собраны, гибкий, глаза карие, блестящие… Нет, лучистые...

Весё-ёлый...

Вот в любовных романах пишут всякое. Я так не могу. Но у него, правда, глаза лучистые. И... зажмурилась. И заткнулась.

Из метро вышли, он меня на руки поднял — и к стенке припер.

— Я... тебя... сейчас…

Люди вокруг, а он тако-е-е говори-ил...

Потом в маршрутке целовались, и я всё твердила, что он…

— Да-а... да-а... — перебивал. —Зна-а-ю... знаю, я тебя моложе...

До парадной дошли.

— Все, — говорю, —дочка у меня ночует.

Соврала. Не ночевала дочка тогда. Пустая была квартира.

Отступил. Ни слова. Питерский интеллигент.

Почему соврала? Испугалась.

Хороший он человек. Знаю. Очень хороший. Но чумовой. Это тоже знаю.

Да и моложе намного.

Не ко мне это счастье. Не ко мне...

"Граф" со скорой (двадцать минут)

«Граф» со скорой

Что-то плохо было мне с утра. А потом еще хуже. Пульс, как ненормальный, жжение в груди. Вызвали скорую…

Приехала бригада. Сестричка гренадерского роста, раза в три больше чем в теле — форменная одежда так и хочет разойтись по швам, но еще держится.

И врач.

Тоже, конечно, по форме, брюки, правда, коротковаты, а ботинки… Ой, в глаза ему глянула.

Граф. Чисто граф. Во фраке и с бокалом вина в руке.

Сестричка была сурова. То ли стеснялась, то ли во врача влюблена и ревнует. То ли все сразу?

Вроде и не красавец, но шарм в нем…

Сделали ЭКГ, померили давление.

— Ну что, — рассматривая распечатку, говорит врач. — Инфаркта нет.

И улыбается.

— Здорово, — отвечаю.

— Щас мы вас полечим, — делает знак сестричке. Эдак небрежно указал на сумку с лекарствами. Пальчиком. Называет лекарства. — Это проглотите и запейте. А эти — под язык.

Включает планшет, пишет чего-то. А я сижу, рассасываю, лечусь. Давление 173…

— Ну? — отставляя бокал… То есть не бокал, конечно, планшет. Спрашивает граф. То есть, конечно же, не граф — врач.

— Трепыхается. — От души сказала.

Поднялся. Вальяжно. Вздохнул.

«А брючки-то коротковаты», — опять отмечаю мимоходом.

Кладет руку на пульс. Какие глаза! Брюки уже забыты. А улыбка! Чуть отвернулся, считает, видимо...

— А теперь как? — спрашивает.

— Лучше.

— Ну еще бы! Не вижу смысла отправлять вас в больницу. Подпишите.

— Хорошо-то как!

Сестричка еще посуровела. Хотя уж дальше вроде некуда.

«Бедняжка, — думаю. — С таким мужиком целый день разъезжать, и ни малейшего шанса...»

Вылечили меня, уехали.

Свежие огурцы

Свежие огурцы

— А чего огурцы не ешь? Не любишь?

— Не люблю, — привычно соврала Ольга.

На самом деле огурцы она любила, особенно свежие, но не будешь ведь объяснять всем и каждому?

Хотя мне рассказала…

***

С бывшим одноклассником они встретились случайно — на Невском. Обрадовались, разговорились, зарулили в ближайшую кафешку…

Сначала, как обычно: а знаешь, а помнишь? Потом Ольга разоткровенничалась: муж у нее пять лет назад погиб. А взрослый сын обвинил мать в его смерти…

— По глазам поняла: сейчас ударит. Бей, сказала, сильнее! Чтобы сразу насмерть — все равно после этого не смогу жить. Не ударил…

— А я ведь был в тебя влюблен, — грустно улыбнулся Игорь, — потому и не женился.

***

Роман закрутился быстро: бесконечные разговоры по телефону, переписка, встречи — когда Игорь по работе приезжал в Петербург. А в конце декабря, за несколько дней до Нового года позвонил и сказал:

— Приезжай в Москву, с родителями познакомлю.

«Вот оно счастье, — подумала Ольга. — Вот оно!» — ликовала она по дороге на вокзал.

Торопилась. Потому и приехала слишком рано, потому и оделась не по погоде.

Неприступный, с закрытыми дверями, поезд уже стоял на платформе, но посадку еще не объявили. Дрожа от холода, Ольга смотрела, как прибывшие пассажиры втягиваются в здание вокзала, как навстречу им, толкаясь, тоже с чемоданами и сумками, спешат другие.

— Скорый поезд номер…

«Скоро, скоро…» — следом мысленно повторяла Ольга.

Ждать внутри вокзала она не могла: казалось, так она ближе, так она уже будто в пути.

— Скорый поезд номер…

«Опять не мой…»

И тут из ее поезда выглянула проводница.

— Впустите меня, п-п-пожалуйста!

— Входите, — глянув на стройную молодящуюся дамочку в короткой курточке и легких сапожках, разрешила проводница.

***

Тепло-о-о…

Поставив чемодан, Ольга присела на нижнюю полку в своем купе, но тут же вскочила, скинула куртку, повесила на крючок, начала разбирать вещи.

Ольга не терпела беспорядка, да и не могла сейчас просто сидеть — нетерпение и ключом бившая в ней энергия требовали выхода, требовали движения.

Поднявшись на цыпочки, Ольга потянулась к верхней полке — та резко раскрылась и ударила по зубам…

— Ну, как устроили… — начала было проходившая мимо проводница и осеклась.

— У вас есть… водка? — с трудом выговорила Ольга.

***

Водка помогла: смыла и уняла кровь, чуть притушила боль. Ольга вытащила телефон и, едва попадая по кнопкам, набрала Игоря:

— Я не смогу приехать, мне надо к врачу…

Выслушал.

— Потерпи. Приедешь — я все решу.

«Какой мужчина! Я все решу… я решу… решу», — под стук колес поезда, который мчал ее к счастью, твердила про себя Ольга.

***

Игорь встретил, бережно обнял и прижал к себе, осторожно расцеловал в мокрые от слез глаза и щеки; подсадил в машину.

Однако поехали они не к врачу:

— Мать с отцом нас на шашлыки ждут. Потерпи…

И Ольга терпела: через силу улыбалась, кивала, даже кое-как размяла во рту и проглотила кусочек мяса. А вот с кусочком свежего огурца не справилась: незаметно спрятала в салфетку.

Родители Игоря тоже улыбались — кисло, из вежливости. Из вежливости поддерживали разговор. Ольга все кивала и все улыбалась — не разжимая губ. Почему-то Игорь ничего не объяснил, а самой ей было трудно говорить.

…До врача добралась только через три дня — когда вернулась домой. Оказалось, сломана челюсть.

Игорь позвонил через неделю. Ничего не спросил — сказал только:

— Знаешь, что-то у нас с тобой не складывается…

***

— Вот потому огурцы и не ем. Мне их не разжевать…

Гадкий утенок, Или история любви

Гадкий утёнок, Или история любви

Листик фиалки НК-Love Story мне достался в подарок. По сравнению с другими — крупными, яркими — он выглядел нежным, хрупким.

Пошли детки — тоже хрупкие, нежные, почти прозрачные. Пока не окрепли.

Три детки дружно росли ярко-зелеными, с бело-розовой пестролистностью. Но в какой-то момент третья, самая младшая, вдруг погнала светло-розовые листики.

«Ничего, — подумала я — подкормлю, позеленеет...»

К лету две старшие выросли в стартеры, а младшая, несмотря на подкормки, упорно выдавала свои бледно-розовые листья.

Старшие зацвели и отцвели; наступила осень. А младшая будто замерла. Три первых зеленых листика, что ее кормили, стали чахнуть…

«Выбросить? Зачем мне она?» — подумала я.

Но было очень жалко. Я к ней привязалась. Да и интересно: вдруг что получится?

Рискнула — полила концентрированным азотным удобрением. На глазок лила: все равно ведь погибнет. И тут неожиданно пошли зеленые листики. Бело-розовые я оборвала.

Детка, ни жива ни мертва, перезимовала на подоконнике — несчастная, кривая, с крохотными, ювенальными, но зато ярко-зелеными листиками.

В конце февраля я решила ее все же пересадить:

А что я теряю?»

Первое, что удивило: толстый стволик. Хотя чему удивляться: ей ведь уже больше года. А дальше начались чудеса: никогда не видела, чтобы с такой скоростью росли листья. Через две недели это уже был стартер.

И, естественно, она зацвела. И куда активнее старших сестренок — еще бы, ей же надо было наверстать упущенное...

Или надо просто подождать до весны?

Или просто надо подождать до весны?

Давай разроем снег и найдем хоть одну мечту!

Ты сказала, ты знаешь — она живет там.

Принесём домой и оставим с собой до весны,

А потом с балкона отпустим её — пусть летит!

Чиж и К. Полонез

Почему одна веточка вырастает в толстую могучую ветвь, а другая ломается при первом же порыве ветра? Почему одна любовь живет годами, десятилетиями, а другая даже не успевает распуститься?

Он вышел из поезда, и она поняла, что он не похож ни на одну из своих фотографий.

— Какая ты классная! — сказал он.

И обнял. И у неё закружилась голова. Нет, ещё раньше — когда он только шагнул на перрон…

Знаете, что такое любовь по интернету? Весь день и полночи за компом — переписка, фотографии, прежде чем наконец услышишь голос в телефоне:

— Я тебе не верю, нельзя полюбить по интернету.

— Можно!

— Нельзя доверять незнакомому человеку!

— Можно.

Но теперь он уже рядом, в такси, и они то и дело поглядывают друг на друга из-под полуопущенных ресниц.

— Какие у тебя ресницы! — шепчет она.

— Какие?

— Длинные.

— Не замечал, — он решительно придвигает её к себе.

Он не такой, как она представляла, — он лучше. Потому и приехал не весной, как собирался, а прямо сейчас, зимой — на два месяца раньше.

Они смеются. От смущения, или от радости, или от шампанского, которое пьют за встречу? Они не ошиблись, они угадали, и у них всё будет. Нет, они не торопятся — они и так слишком долго ждали.

— Моё, моё, моё… — шепчет он.

«Неужели и моё?» — обмирает она, потому что ни у кого нет таких блестящих смеющихся глаз, таких рук, таких губ…

Петербург — это Невский проспект, Эрмитаж, Исаакиевский собор, Нева, Медный всадник… Нет, они так туда и не добрались, и он ничего этого не увидел. Не успели, потому что бегали и искали ему работу. Гололед, потом грязный, подтаявший снег, но они держались за руки. Эйфория длилась… дней десять? В какой же момент он «разжал пальцы»? Или ей показалось?

— Нет. Ты всё это придумала. Сначала меня, а теперь, что мне не нужна.

Она качает головой.

— Иди ко мне…

Она снова качает головой. А по телу бегут мурашки, потому что он рядом.

И снова они на том же вокзале.

— Иди, — говорит он. — Замёрзнешь.

Она прячет лицо за полу его расстёгнутой куртки:

— Пойду, а то заплачу.

— Я тоже заплачу.

Она поднимает голову — он наклоняется. Поцелуй выходит совсем лёгким, но она не спешит отрываться. Последний раз прижимаются друг к другу — и она уходит. Несколько раз оглядывается:

«Остановить… Ещё ведь можно всё исправить, ещё не поздно… Он ждёт…»

«Ты всё испортила, — напишет он потом. — Если бы любила — не дала бы уехать. Хватило бы одного твоего слова…»

«Не знаю, кто испортил. Но ты прав: я тебя придумала. Или не придумала? Какая теперь разница? Всё равно я запомню тебя таким, каким ты вышел из поезда…»

Не распустилось, замёрзло. Или надо просто подождать до весны?

Давай растопим лёд и спасём хоть одну любовь!

Ты сказала, что видишь в этом новый восход.

Мы напишем стихи о том, как нам хорошо вдвоём,

А потом ты научишь меня танцевать полонез, и мы взлетим…

Безмятежность

Безмятежность

Собирались вместе поработать над текстом, но он всё какие-то мелкие дела, заказы доделывал — типа, сейчас-сейчас...

Обычно, когда он за компом, то мне спииится! Приятно, когда кто-то работает, а тебе не надо. Ночь на дворе — он работает, а я сплююю…

— Завидую, — сказал, — только голову на подушку положишь — и сразу дрыхнешь.

— Да не, — отвечаю, — одна я плоховато сплю.

Продолжает, не отрываясь от монитора:

— Помню, говорила, бабе нужно че-нить большое и волосатое.

— Ага, не меньше 80 кг: либо мужик, либо столько же по весу котиков.

Поржали. И вдруг тишина...

Слышу только, стучит и стучит по клаве...

Снова задремала, под ритм. Убаюююкивает...

И тут до меня доходит: он же программу — точно стихи пишет. Взгляд отрешенный, пальцы вслепую бегают по клаве... Накатило! А я, чурбан бесчувственный, дремлю!

— На каком языке? — спохватываюсь.

Он больше одиннадцати языков программирования знает. И знает, что я в них ни бум-бум, но начинает рассказывать...

Топазовая свадьба, Или мои три дня отпуска

Топазовая свадьба[1], Или мои три дня отпуска

Поехала на дачу, на годовщину свадьбы к школьной подруге. Топазовая свадьба, сорок четыре года вместе.

Нам всем по шестьдесят пять, ровесники. Хорошо посидели втроём. Как всегда. Я у них ещё свидетелем на свадьбе была. Ещё с моим первым мужем вместе сидели, у нас и дети погодки.

Подругу с десяти лет знаю, а ее мужа — с восемнадцати.

А на следующей день он поехал в город по делу...

Весь второй день шел дождь, а вот третий с утра задался: конец августа, север, Карельский перешеек, а солнце, жара; кабачки-огурцы собрали, понатрынделись с подружкой от души — ждём к вечеру возвращения ее мужа…

А там некая «глубинка»: автобус приезжает от станции четко по времени, идти оттуда до садоводства километр.

— Опаздывает, — поджала губы подруга.

И тут звонок:

— Я не могу дойти, встреть меня...

А у нас с подругой очень разный опыт.

— У него язык заплетается! Пьяный! — возмутилась.

Мой опыт хуже: подумала, язык может заплетаться не только у пьяного. А вдруг инсульт? Чай, не мальчик.

— Звони, — говори, — спрашивай, что случилось, я с тобой пойду!

— Да что там звонить? И тебе зачем идти?

Пошли. И тут пошёл дождь.

Весь километр от садоводства в горку, в горку, дорога просёлочная, с выбоинами, с камушками, неровная, ручьи под ногами...

Дождь усилился, ручейки наполнились и оживились. Подруга раскрыла зонт — я накинула капюшон.

Он стоял, прислонившись к забору.

Явно не инсульт, уже хорошо. Ногу, сказал, подвернул.

«А, может, и сломал…» — подумала.

Был у меня ещё и такой опыт, когда думали, что просто подвернул.

Подруга кричит, типа, нажрался, останавливает машину. Муж орёт, что сам дойдет и, мол, пошли на@уй! Непривычная к мату подруга, затыкает ушки...

А я стою и прикидываю: характер упертый, решил сам, а сам не дойдет. Мужик высокий, худощавый, но эту тяжесть я помню...

Подруга с рюкзаком, рассчитанным на мужскую силу (отобрали мы у него рюкзак), шла первой.

Мы — за ней.

Я вцепилась в него: он метр 80, а я метр 50.

Было уже такое. Только в тот раз был совсем другой человек, и он мне помогал, а этот сопротивлялся, вырывался...

Самое главное, я знала: если упадет — нам его не поднять! По сторонам канавы да кусты, а чтобы снова встать, ему надо руками за что-то схватиться.

Дождь, сельская дорога, темнеет; капюшон я уже давно скинула — жарко.

Ему больно, то благодарит, то убеждает, мол, сам, дойдет, кричит, отпусти.

Его качало; походу свою жизнь рассказал. Которую я и так знаю...

Добрели до дома.

Сидит на крыльце — пытается кроссовку с больной ноги стянуть. Жене ни за что не разрешил помочь! Я сижу рядом, курю — с волос вода капает, футболка от пота под курткой ещё мокрее.

Подруга спрашивает:

— Света, есть хочешь?

Хозяйственная она.

— Хочу.

Супруги продолжают выяснять отношения, а я сижу, как в театре, и ем. Нет, жру.

Он воду разлил, жена хотела подтереть пол.

— Я сам!

Ползает со своей больной ногой...

Ногу он специальным бинтом перебинтовал: сказал, связки порваны с молодости — когда ещё в баскетбол играл.

Молодые бранятся — только тешатся...

[1]Сорок четыре года совместной жизни называют топазовой свадьбой. Этот день символизирует чистые, крепкие и прозрачные отношения, в которых нет места обидам. Пара достигла полной гармонии, мира и душевного спокойствия.