Врачебная комиссия

Глава 1

Врачебная комиссия

В больничном коридоре собралась толпа. Блёклые мужчины неопределённого возраста с серыми лицами, спелёнатые то ли простынями, то ли смирительными рубахами, топтались возле стен. Каждого сопровождал санитар с лицом противоположного румяно-бордового цвета. Косьянов уже знал, что небритые связанные мужчины —это принудчики. Принудчики —это такие психи, которые не просто лечатся в психушке, а лечатся по приговору суда. Они совершили преступление, но так как они психи, то их отправляют не в тюрьму, а лечиться. Лица у них серые от постоянного пребывания в помещении, курения и употребления чифира. Других развлечений всё равно нет. Всё это Косьянову рассказал сосед по палате Анатолич. Он лечился в психушке пару раз в год уже пятнадцать лет и всё про всех знал. Когда-то он был милиционером, и его подстрелили. Ранили в голову. Молодой сержант Анатолич не вспомнил ничего из своей прошлой жизни. Его теперешняя жизнь начиналась примерно через год после ранения, в этой вот психиатрической больнице. Поначалу он ещё был сильно болен. Случались судороги, страшно раскалывалась голова, по ночам он в беспамятстве чудил. Иногда чудил сильно. Например, однажды утром ему рассказали, что он ночью выгнал всех больных из палаты, забаррикадировал койками выход и так в засаде ждал нападения бандитов. На просьбы персонала выйти кричал матом, что всех, мол, сук, перестреляет. Анатолич о ночных приключениях ничего не помнил, а рассказывая эти истории новичкам, от души смеялся. Потом ему полегчало, и его стали госпитализировать как ветерана, с почестями, «покапаться» дважды в год в открытые отделения. На правах старожила он называл медсестёр на «ты», угощал их шоколадками, помогал с мелким ремонтом или отнести что-нибудь тяжёлое.

В больнице ему нравилось больше, чем дома. Жил он со старой, но властной матерью, которая отбирала пенсию Анатолича и постоянно на него ворчала. Когда Анатолич в больнице пришёл в себя, он не вспомнил, что женат, что у него растёт дочка. Зато хорошо помнил мать и её тяжёлую руку. Так что для него было как-то естественно вернуться домой, к маме, словно он просто припозднился из школы. Иногда мать приходила в больницу навестить его. Она строго отчитывала санитарок за грязь, отбирала у Анатолича сигареты, если он не успевал их спрятать в вещах соседей, и шла на беседу с доктором. После таких бесед доктор Наталья Сергеевна приходила в палату, присаживалась на край койки Анатолича, и между ними возникало такое тоскливое родство, от которого у Косьянова появлялся ком в горле, и он уходил на улицу курить спасённые от материнского шмона сигареты. Когда он возвращался, Анатолич лежал лицом к стене, поджав ноги, тихо-тихо.

Косьянов улыбнулся, с нежностью вспоминая, как грусть, ненадолго поселившаяся в палате после визита родительницы, постепенно уходила и вновь воцарялась обстановка подростковой дружбы против родителей и медсестёр, как в летнем лагере. Глядя на вишнёвые морды санитаров, охраняющих принудчиков, Косьянов вспомнил объяснение Анатолича: «У них морды красные от стыда за низкооплачиваемую работу и от постоянной борьбы за своё утраченное достоинство».

Коридор, где Косьянов ожидал вызова на врачебную комиссию, был весь в движении. Кроме принудчиков и их санитаров стояли ещё полные рыхлые женщины. Парочка из них плакала, парочка вздыхала. Одна постоянно спрашивала у Косьянова:

— Скажите, страшно там? Я боюсь!

Косьянов пожимал плечом и норовил отодвинуться. Но сзади стояла девочка-подросток с исполосованными шрамами руками и дырами от тоннелей в ушах. На лице её было несколько татуировок в виде символов, из которых для Косьянова был понятен только один — обглоданный рыбий скелет. Девочка пугала Косьянова больше, чем врачебная комиссия. И вообще по сравнению с этими психами он чувствовал себя не просто здоровым, а сверхчеловеком. Так что будущий вердикт врачебной комиссии был для него ясен: психически здоров. Как же иначе?

После всех принудчиков и рыдающих дам наконец пригласили и его. Косьянов зашёл в кабинет и устало плюхнулся на стул. Ноги уже гудели после коридорного ожидания. Перед ним сидели пятеро в халатах. Докторша Наталья Сергеевна затараторила:

— Косьянов Дмитрий Андреевич, двадцать восемь лет. Образование среднеспециальное. Работает на овощебазе водителем. Поступил на обследование, так как ему было отказано в выдаче разрешения на вождение автомобиля, так как он был уволен из армии на основании решения ВВК № ...в связи с диагнозом «расстройство личности неустойчивого типа». Поступил 16 июля, прошёл психологическое тестирование, электроэнцефалограмму, осмотр невролога и терапевта. Патологии не обнаружено. В отделении поведение без нарушений.

— Спасибо, Наталья Сергеевна, — сказала сидящая посередине ярко накрашенная женщина с крупными перстнями на сухих пальцах. Она глядела на Косьянова поверх очков.

—Я председатель комиссии. Дмитрий Андреевич, скажите, вы знаете, зачем вас сюда пригласили?

Косьянов немного опешил. Было непонятно, это проверка или Председательша не слушала доклад. Он покраснел, закашлялся и каким-то жалким писклявым голосом сказал:

—Да.

—Ну, поясните нам, —продолжала странную игру, шевеля перстнями, Председательша.

—Мне права надо продлить. Я водитель.

—Скажите, как же вы получали права раньше?

—Я их ещё до армии получил. Теперь срок вышел.

—Понятно. Тогда расскажите, что случилось во время службы? Почему вас комиссовали?

Косьянов понимал, что придётся об этом говорить, но всё равно оказался не готов. Лицо пылало, голос не слушался, и к горлу подступили какие-то спазмы. Уткнувши взгляд в пол, он молча сопел.

—Ну, смелее, —унизительно ободряла другая доктор, справа от первой.

—Так. Молодой человек! Соберитесь уже, —раздражённо вмешался пожилой, уставшего вида, врач из-за женских спин,—времени мало, работы много. Что там произошло? Вы же хотите дальше работать на этой, как там?..

—На овощебазе, —подсказала Наталья Сергеевна.

Косьянову полегчало немного от мужского прагматизма, и он, вздохнув, начал осиплым непонятным голосом:

—Я руку порезал. Не выдержал. Дедовщина там была.

—А что тогда случилось? —помогала Правая доктор.

Косьянов поднял глаза на комиссию. Председательша, прикрывая перстнями рот и наполовину отвернувшись, гневно шипела в телефон:

— Я на комиссии. Понятно. Обязательно. Ну что ж, следовало ожидать.

Косьянову вдруг стало интересно, о чём разговор. Только бы уйти от допроса. Но телефонный разговор оборвался. И пристальное внимание снова пригвоздило Косьянова, как мотылька булавкой.

—Наталья Сергеевна, дайте-ка заключение психолога, —попросил Старый доктор.—Ну, вот! Психолог указывает на слабость волевых механизмов и высокий нейротизм. Вы, любезный, расскажите нам, как живётся после службы в вооружённых силах?

—Работаю. Семья у меня. Две дочки. Отец с матерью — инвалиды. Я единственный кормилец. Мне нельзя без прав.

—Это понятно. А как насчёт алкоголя? —не унимался Старый.

Косьянов начинал слегка заводиться.

—Я характеристику с работы принёс. У меня замечаний нет. Медконтроль прохожу каждое утро.

—Зависимости нет, —робко вставила Наталья Сергеевна.

—Понимаю ваше участие в судьбе красивого молодого человека, —ехидничал Старый, — но не может же психопатическая реакция проявиться только раз. Было и ещё наверняка! И нам нельзя идти на поводу у симпатий. Включайте ваш профессионализм уже, —и, обернувшись к председателю, продолжил: — Вы считаете, он компенсирован?

—Вербализация низковата, —влезла молчавшая до этого полная блондинка в коротком халатике, обтянувшем округлости.

—Ну, скажем, в его профессии вербализация большого значения не имеет. Зато важно держать себя в руках и быть внимательным. А мы видим, что стрессоустойчивость оставляет желать лучшего. Проба Шульте выполнена плохо.

—Павел Кириллович, уровень его адаптации хороший, ну, может, стресс на момент инцидента был слишком сильный. Дедовщина всё-таки. Дмитрий Андреевич, расскажите подробно, что произошло?—распухала добротой Круглая.

Косьянов вспомнил, как проснулся от струи горячей мочи, льющейся на лицо. Как до крови на костяшках измолотил сослуживцев, устроивших эту гнусность. И как потом, уже днём, его запугивал капитан, что доведёт дело до трибунала, так как у одного из побитых лопнула барабанная перепонка. У самого Косьянова был сломан нос, но тогда он этого ещё не знал. Руку он порезал осколком стеклянной бутылки через пару дней, когда посидел на гауптвахте и прошёл ещё через пару бесед с капитаном. Сейчас было даже смешно вспоминать. Но тогда жизнь показалась конченой, а достоинство — растоптанным. Непонятно было, как можно после этого вернуться в казарму или домой, к невесте. Оклик председателя заставил очнуться.

—Да, сейчас. Я там подрался. Не я первый начал. Капитан сказал, будет трибунал.

—Так вы испугались? —подсказывала Председательша.

—Нет. Просто унизительно.

—Ну а с женой? —допрашивал Старый.

—Что с женой? —не понял Косьянов.

—С женой позволяете себе грубости, агрессию?

—Нет.

—Понятно. Вот в карте есть указание на черепно-мозговую травму. По срокам уже после армии. Тоже драка?

—Нет. Я разгружался. На меня ящик упал, —у Косьянова уже ломило всё тело и крутило живот. Хотелось выбежать за дверь или провалиться сквозь землю.

—У меня ещё два пациента. Не успеем! Давайте поскорее, —просящим голоском тихонько заныла Круглая.

Председательша вздохнула. Скрестила пальцы, выставляя сверкающие камни почти к лицу Косьянова, и голосом ведущего детской передачи начала:

—Дорогой Дмитрий Андреевич, поймите нас правильно. Мы всей душой болеем за ваше профессиональное будущее. Но у нас нет оснований сомневаться в том диагнозе, который наши коллеги определили вам в прошлом. Даже если учесть длительность прошедшего срока и перемены, произошедшие в вашем характере. Ведь, согласитесь, все люди немного меняются с годами. Но те особенности, которые не позволили вам тогда, в армии, преодолеть стресс, и сегодня обнаруживают себя. По крайней мере в специальных исследованиях. Мы не имеем права брать на себя ответственность за безопасность вашей работы при таких нарушениях.

Косьянов тупо таращился, стараясь расшифровывать в голове поток слов. Но слова, как бусины с порванной нити, прыгали и разбегались, пропадали под стульями и в щелях дощатого пола.

—Причём тут безопасность? Я же работаю. Восемь лет. Ни одного замечания, даже в аварии не попадал. Другие попадали, а я нет. Какие нарушения?

—Мы очень рады, что вы не попадали в аварии. Это прекрасно. Это говорит о том, что вы сможете, если очень постараетесь, найти себя на новом, более интересном поприще.

—Я в селе живу. У нас работы и так нет. Без прав я останусь без копейки! Что не так-то? Что я, псих, что ли?

—Не горячитесь, Дмитрий Андреевич. Задача комиссии в сохранении и ваших гражданских прав, и вашего здоровья. А вот нюансы психических отклонений в вашей эмоционально-волевой сфере, о которых мы уже говорили сегодня, вам разъяснит Наталья Сергеевна в отделении. Всего вам доброго.

—Подождите, —тупил Косьянов,— так не дадите разрешения? Как же…

—Решение принято, вы можете его опротестовать в судебном порядке! —холодно отчеканила Председательша.

В отделение, где обследовался Косьянов, они понуро брели с Натальей Сергеевной через летний больничный сад. Стояла такая прекрасная погода, что это показалось насмешкой. Косьянову чудилось, что он должен куда-то уйти из этой хорошей погоды в плохую. Как будто для тех, у кого есть диагноз, должна быть и собственная, нездоровая погода. А в нормальном мире места для себя он больше не ощущал.

—Что теперь делать? —спросил он Наталью Сергеевну.

Он спросил не про водительские права и не про справки, а про то, что теперь, сию минуту, надо делать. Он плохо понимал и совсем не ощущал себя самостоятельным. «Наверное, я и правда болен. Как Анатолич, когда он не знал, что всю ночь просидел на баррикадах из коек. Так и я. Чего-то не понимаю сам про себя». Ему стало страшно и тоскливо. Лезли в голову мысли, что он может быть опасен для детей. «Спросил, бью ли я жену. Неужели в дурацких тестах так видно?»

—Завтра я вас выпишу, —тихо сказала Наталья Сергеевна.

Они уже пришли в свой корпус. Анатолич курил у порога и улыбался, как радушный хозяин, поджидая родню.

—Ну чё, Косьяныч? —и протянул другу сигарету.

Доктор пошла внутрь, и они остались вдвоём в уюте своего взаимного сочувствия.

—Анатолич, тут можно водки где-нибудь достать?

—Понятно. Не дали, значит, разрешение?

Косьянов помотал отяжелевшей головой.

—Пошли. Там магазин есть. Ну ты не горюй. Психи —они тоже люди. Им тоже водки иногда выпить надо.

Утром Наталья Сергеевна, оформляя выписку, укоризненно спрашивала:

—Голова болит?

Косьянов аккуратно кивнул.

—Таблетку аспирина дать?

Косьянов кивнул ещё осторожней, потому что голова и правда сильно болела. Врач смотрела на расплывшийся на скуле синяк и разбитую губу.

—Подрались?

—Немножко.

—Не тошнит?

—Чуть-чуть.

—Ну что ж вы так расстроились? Ну, вчера отказали —в следующий раз разрешат. Приезжайте через полгода. Председатель будет другой, а та в отпуск уйдёт. Попробуем. Только не напивайтесь больше.

—Спасибо, Наталья Сергеевна. Я лучше взятку кому-нибудь дам. Куплю эту справку. Мне на базе говорили, даже фамилию врача дали. Сразу надо было. Хотел поступить правильно. По-честному, блин.

—Ну, может, и правда. Быстрее купить. И нервов меньше. Вы на комиссию не сердитесь. Они просто перестраховываются. Боятся. Это я вас успела узнать, понять, что вы хороший человек. Это моя вина. Надо было отстаивать.

—Да всё равно бы не дали. Этот Старый сразу настроен был. Но вы мне правду только скажите. Псих я?

Наталья Сергеевна засмеялась.

— Идите уже, а то, боюсь, отделение в запой уйдёт, если я вас не выгоню.