Возвращение с Марса

Глава 1

Предуведомление

Автор в очередной раз напоминает: он сочинитель. Фантаст. Данное произведение тоже выдумка. И потому любые совпадения с реальностью совершенно случайны. Неправда это всё, в общем.

Земную жизнь пройдя до половины, то бишь до черты, за которой уже угадывается финишная ленточка (ну, или стена, смотря куда бежишь), я обнаружил себя в положении, мягко говоря, неудобном. Как любили выражаться в моём бывшем институте, ситуация характеризуется следующими параметрами:

а) Семейный статус: нулевой. Полное отсутствие ячеек, единиц или даже осколков общества в личном пользовании.

б) Жилищный вопрос: завис. Ищу крышу, не обязательно над головой.

в) Финансовая устойчивость: абсолютная. Центр тяжести находится на околонулевой отметке, подкрепленного нулём же на счетах и в карманах.

д) Трудовая занятость: полная свобода от производственных отношений, что, впрочем, не приносит никакого морального удовлетворения, а приносит лишь печаль и тревогу.

Что досаднее всего, ведь всё было. Не роскошь, нет. Но семья была. Молодая жена, и падчерица четырёх лет. Вернёшься из Антарктиды, тогда и удочеришь, говорила жена. Был дом — не дворец, но и не лачуга должника. С книжными полками до потолка, с пианино, на котором можно играть Шопена, Шумана или Тухманов, и стареньким, но солидным кожаным диваном, где так удобно дремать под бормотание ютубовских лекций о главном. Деньги тоже — не сундуки злата, но кое-какие водились, позволяя не считать каждую копейку перед кассой, и даже иногда — по настроению — брать шампанское, икру чёрную, икру красную, вологодское масло и французскую булку, устраивая интимный ужин при свечах. Не буду ныть и плакаться на судьбу-злодейку. Сознаюсь честно: потерял я все это по собственной глупости и доверчивости. Романтизм, понимаешь, романтизм! Он свойственен, видимо, не только юности, но и некоторым вполне взрослым учёным мужам. Уезжая на полтора года в царство вечного льда и белого безмолвия, потрудиться на благо науки и своей докторской, на базу «Ломоносовская», что рядом с одноименным подлёдным озером, я оформил Генеральную Доверенность. На жену. Больше не на кого было. Доверил всё. Дом, сбережения, даже зарплату получала она — мне ведь в Антарктиде зарплата ни к чему. А жизнь теперь сложная, в любую минуту жди того самого, о чем говорить очень не рекомендуется. Я и не говорю. Наивный дурак. Дам лишь один совет, выстраданный ценой всего нажитого непосильным трудом: уезжая хоть на край света, хоть в подлёдное царство к реликтовым ракообразным, не оформляйте генеральной доверенности. Ни на кого. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Доверяйте только ледникам. Они хоть тают предсказуемо. Ладно. Проехали. Когда бегемот тоскует, глядя на луну, он напрасно расточает цветы своей селезенки. Слезами горю не поможешь, особенно когда слёзные железы промерзли насквозь где-то между полюсом холода и полюсом недоступности. Вот и стою я сейчас на главной площади родного города. «Родного» — это громко сказано. Что мне Гекуба? Город как город. Бетон, стекло, выхлопные газы, спешащие куда-то люди с озабоченными лицами. Площадь, впрочем, облагородили. Поставили какой-то футуристический фонтан, больше похожий на спутанные кишки Левиафана, и памятник — абстрактную композицию под названием «Восход Духа» или «Торжество Амбиций», чёрт его разберёт. Будто огромная собачка покакала, вот что мне кажется. Стою у его подножия, ощущая себя не то заблудшей овцой, не то лишним винтиком, выброшенным из проржавевшего и разболтанного механизма. Но это — из новенького, блестящего. А старое… Старое старится, как ему и положено судьбой и временем. Дома потихоньку ветшают, отсыревая от невидимых слёз, или тихо растворяясь в мареве выхлопных газов. Краски выцветают, теряют былую дерзость, превращаясь в блеклые акварели на сером холсте стен. Автобусы, неповоротливые тарантасы, чадят пуще прежнего, клубы их дыма напоминают дымы дешевых сигар. Зато их стало меньше, они реже бороздят асфальтовые просторы, словно устав от собственной неуклюжести. На пешеходных дорожках теперь царствуют электросамокаты, а то и мопеды. Летят они стремительно, беззвучно, словно мурены или скаты. И ездят на них и вдвоём, и втроём, молодежь, смеющаяся над ветром в ушах. Лучше посторониться, прижаться к стене, или вообще сойти на проезжую часть — туда, где опасность предсказуема. На проезжей части знаешь, откуда её ждать, опасность: спереди, из-за угла, из-за спины фургона. А электросамокат… Он может врезаться и спереди, вынырнув из-за спины прохожего, и сзади, подкравшись неслышно, и сбоку, словно абордажная команда с пиратской шхуны. Почти бесшумный, он тонет в уличном гуле, этом вечном гудящем море города. Отвык я в Антарктиде от грохота, от нервной дрожи асфальта. От многого отвык за годы белого безмолвия. Многое и в новинку. Например, сирены воздушной тревоги по ночам. Как заревёт внезапно! Голос голодного динозавра, разрывающий сон. И что? Что делать? Фер-то ке? Ничего. Повернуться на другой бок, уткнуться лицом в подушку-островок, и спать дальше, сквозь вой. Бомбоубежищ нет, и не будет, похоже. Да и не нужны они пока, эти убежища, заметил мне мой хозяин, двоюродный брат, у которого я временно поселился. Очень временно. От самокатов смертей куда больше, чем от тех дронов, что жужжат где-то в вышине, научный факт, сказал он. Я кивнул. Он — человек практичный, мой кузен. Жену и сына на лето он отправил в Калининград, тот, что на Балтийском море — к тёще, там спокойнее. Пусть и отдохнут, и разведают обстановку. Но скоро, скоро они вернутся, и в квартире станет тесно. К их возвращению съеду, успокоил я кузена. Даже раньше съеду. Есть наметки. Кузен и успокоился, будто с него сняли невидимый груз. Он хороший человек, кузен, честный малый, но на богатого родственника не тянет. Я-то на бедного родственника тяну, а он на богатого — нет, не вышло. Запал бизнес, говорит он, сел на мель. Нет, он не был капитаном этого бизнеса, скорее коком, но при нём, при этом корабле, кормился. Крошками с барского стола. Вполне себе приличными крошками, хватало на беспроблемную жизнь. Раньше хватало. Но теперь… теперь всё на тоненького, всё на тоненького, повторял он, и в глазах его читалась усталость от постоянного лавирования между рифами и мелями. Днями стояла жара невыносимая. Плюс тридцать пять, плюс тридцать восемь — в тени! Числа, как на стене дворца царя Валтасара. Зной пришёл откуда-то из самых глубин Африки, из пустынь, о которых я читал в юности, пришёл и не желал уходить. Ни в какую, проси, не проси. Даже крестный ход хотели провести, молебен о дожде, но передумали, решили годить. Ждать. Смириться. Если стоит жара, значит, тому есть веская причина. Без причины ведь ничего не бывает? Не бывает. И потому гулял я либо рано утром, когда ночная прохлада ещё цеплялась за листья деревьев, а улицы были пустынны, либо после заката А днём… Днём я посещал различные места, словно исследователь неведомых островов. Без особого, впрочем, успеха. Входил в прохладные, залитые искусственным светом холлы офисов, говорил о клетках, льдах, адаптациях. Смотрели на меня с вежливым недоумением. Ну, зачем нужен биолог в торговом центре, читал я в глазах менеджера по персоналу одной солидной, как броненосец, конторы. Зато в торговых центрах, этих современных базарах под стеклянными куполами, было прохладнее, нежели снаружи. Они были как оазисы, ледяные пещеры посреди пустыни. Если было электричество. Его тоже нередко отключали. И тогда лампы гасли, эскалаторы замирали, и зной штурмовал неприступные доселе крепости. Отключали и мобильный интернет — эту невидимую паутину, связующую всех. И мой смартфон, электронный компас в современной жизни, мгновенно превращался в обычный мобильник из прошлого века. Мобильная связь ещё работала. Но на звонки отвечали не всегда. И я оставался один на один с городом, с его жарой, с его странными новыми опасностями и призраками старого, уходящего уклада, чувствуя себя немного Робинзоном на незнакомом, шумном и пыльном острове цивилизации, где правила игры изменились, а карты перетасовал неведомый шулер. Время не лечит, оно лишь консервирует прошлое в янтаре памяти, а настоящее течет мимо, как чужая река, унося обломки знакомого мира. Я стоял на берегу и смотрел. И ждал попутного ветра. Но он не торопился, попутный. Стоял и думал. Мысли, как пингвины на берегу, толкаются, ныряют, выныривают, но общего направления нет. Что делать? С чего начать личный, персональный ренессанс с человеческим лицом? Куда податься существу, чья основная квалификация — умение отличать диатомовые водоросли от криофильных бактерий, и с аптекарской точностью описывать их среду обитания под трехкилометровой толщей тысячелетних льдов? Самое простое, очевидное, разумное — устроиться на работу. Ну, я так свято думал. Знал бы, где упаду… За те полтора года, что я провел в Антарктиде, исследуя флору и фауну озера Ломоносовское, в родных пенатах произошли тектонические сдвиги. Институт Арктической Биологии и Криоэкосистем, где я числился старшим научным сотрудником и восходящим светилом в области подлёдной микробиологии, благополучно. оптимизировали. Объединили с Институтом Рационального Природопользования и Космической Биологии. Объединили, как деликатно выразился секретарь в приемной нового директора, «для синергетического эффекта и повышения эффективности бюджетных расходов». Эффект оказался настолько синергетическим, что испарилась не только моя должность, но и весь мой отдел. Вместе с лабораторией, микроскопами, библиотекой и чашками Петри. «Временно, временно, — успокоил меня тот же секретарь, смотря куда-то мимо моей переносицы. — Реструктуризация. Годика через два, глядишь, восстановят отдел. Ну, в крайнем случае, через пять. Вы же человек науки, отнеситесь с пониманием.» Я отнёсся. Как относился к антарктическим штормам — стиснув зубы и думая о тёплой печке и волшебной щуке. С пониманием того, что кричать бесполезно, а холод неумолим. И пошел к старому приятелю, Сене, теперь уже Семёну Петровичу. Мы когда-то вместе начинали, на Камчатке гейзеры изучали. Он раньше других понял, что к чему, понял и смылся из науки, ушел в «прикладные сферы», как он это называл. Работал теперь в солидной конторе, занимавшейся чем-то между биомониторингом и экологическим пиаром для крупных корпораций. Принял в своем кабинете, пахнущем дорогим кофе и новой кожей. Выслушал мою ледовую сагу. Покачал головой. — Старик, — сказал он, отодвинув чашку. — Дело ясное. Биологи сейчас — как мамонты в эпоху Ивана Грозного. Вымирающий вид, не в обиду будь сказано. На многое рассчитывать не могут. Рынок труда… — он махнул рукой в сторону окна, за которым виднелись небоскребы делового центра. — Там правят бал айтишники, логисты, менеджеры продаж чего угодно, от нанотрубок до духов. А биологи… Нет спроса. Нет потребности в этой сфере, ты ведь понимаешь, о чем я. Можно найти два-три местечка, но не советую. — Но ты же знаешь всех, — попытался я вставить свой гривенник, ощущая, как под ногами тает последняя льдина надежды. — Может, где-то требуется человек с опытом? Полевым? Антарктическим? Со степенью! — Со степенью? Ты ведь кандидат? — уточнил он, глядя на меня оценивающе. По пять долларов за килограмм, в рублях, естественно, это будет… это будет недорого. — Кандидат наук. Докторская в работе, материалы собраны, осталось разложить по полочкам… — пробормотал я, чувствуя, как звание «кандидат наук» звучит сейчас как «мастер спорта по русским шашкам — почтенно, но абсолютно нефункционально в данной ситуации. — Ну вот, кандидат наук, — повторил Семён Петрович, делая ударение на каждом слове. — Взрослый, солидный мальчик. Должен понимать суровые реалии. Не академические кущи. — Так что же с местами-то? — не унимался я, цепляясь за соломинку. — Ты же сказал, знаешь два-три места? — Есть места, — вздохнул он. — Не райские кущи, предупреждаю сразу. Одно — лаборантом в санэпидстанции. Другое — преподавателем биологии, физкультуры и музыки в педагогическом колледже. Вечерняя смена. Оклад… — он помялся. — Двадцать четыре тысячи. До вычета налогов, разумеется. Чистыми — кот наплакал. Я остолбенел. Вот так покидаешь одну действительность, а возвращаешься в другую. — Двадцать четыре тысячи? Чего? Долларов? Хотя бы. — глупо пошутил я, чувствуя, как подкатывает тошнота. — Двадцать четыре тысячи российских рублей, вестимо, — без тени улыбки ответил Семён. — Серьёзно. Не до шуток сейчас. Я посмотрел на него. Лицо — как у бухгалтера, подписывающего акт списания. Ни капли иронии. — Серьёзно? — переспросил я, всё ещё не веря. — На лаборанта? С кандидатской? — Разве я похож на шутника? — спросил он, сделав брови домиком. Приятель мой на шутника не похож был ни разу. Ни в юности, ни сейчас. Суровый реалист. Так я ему и сказал: — Не похож, Сеня. Ни капли. — Вот видишь, — кивнул он. — Сейчас нужны руки. Токари высшего разряда. Слесари-универсалы. Электрики, которые могут починить что угодно, от чайника до ускорителя частиц. А биология… — он махнул рукой. — Это для фанатиков. Для тех, кто готов жить идеей. Но ведь даже фанатикам, старик, нужно где-то жить и чем-то питаться. У тебя есть где жить? Хоть комнатка в коммуналке? — Нет, — выдохнул я. — Ничего. — Тогда и говорить не о чем, — резюмировал он. — Эти двадцать четыре тысячи даже на съём каморки в пригороде не хватит. Можно, конечно, пойти в разносчики. Доставлять всякие товары людям. Пиццу, суши, посылки из интернет-маркетов. В старину этим занимались мальчики при лавках, а теперь кто придётся. Заработки, говорят, получше будет. Но опять же… — он посмотрел на меня оценивающе. — Транспорта-то у тебя нет? Скутера? Хотя бы велосипеда с корзинкой? — Нет, — признался я. — Ничего. — Значит, отпадает и доставка. Пешком с пиццей — не вариант. Я почувствовал, как земля окончательно уходит из-под ног. — Так что же мне делать, Семён? Куда податься? — в голосе моем прозвучала нота отчаяния, которую я тщетно пытался заглушить. Семён задумался, постукивая пальцем по столу. Потом взгляд его стал каким-то… отстраненным. — Есть вариант. Радикальный. Можно контракт заключить. С Министерством Обороны. — С Министерством… Обороны? — переспросил я. — Я биолог, Сеня. Не штурмовик. — Биологи им тоже нужны, — отмахнулся он. — Лаборатории всякие. Полевые исследования в… специфических условиях. Будет тебе и стол, и кров. Казарма, но крыша. И деньги будут. Не шикарно, но стабильно. И форма. Форма дисциплинирует. Я усмехнулся, горько. — Ты уже четвёртый, Семён. — В каком смысле — четвёртый? — Четвертый человек за эту неделю, предлагающий мне подписать контракт с военкоматом, — пояснил я. — Видимо, у них план по набору ученых мужей. — Не хочешь — как хочешь, — пожал плечами Семён, но в глазах мелькнуло что-то похожее на раздражение. — Тогда… — он снова задумался, потом взгляд его устремился куда-то вверх, в потолок, а может, и дальше. — Тогда тебе один путь. Прямой. Без вариантов. Полететь на Марс. Я смотрел на него, ожидая усмешки. Но лицо его было серьёзным. — А говоришь, не шутник, — пробормотал я. — Я и не шучу, — сухо ответил он. — Идёт набор. Добровольцев. На имитационный полёт. — Имитационный? — переспросил я, чувствуя, как странное сочетание слов переносит меня обратно в подлёдное царство. — Именно, — кивнул Семён. — Лететь никуда и не нужно. Физически. Тебя закупорят. Вместе с другими такими же добровольцами. В специальный комплекс. На Земле. Который будет имитировать космический корабль, летящий к Марсу. Полная изоляция. Строгий режим. Работа по программе — эксперименты, тесты, рутинные операции. Будешь сидеть там, в этом ящике, играть в космонавта в составе экипажа из шести человек. А тебе за это будут капать какие-то денежки. На счёт. За полгода, год… сколько там продлится эта имитация… накопишь. Прилетишь виртуально назад, все твои земные проблемы останутся при тебе, никуда не денутся, но зато денег заработаешь. Капитал для рестарта. И опыт необычный. — Какие… денежки? — спросил я осторожно, чувствуя, как в груди шевельнулся червяк надежды. Глупой, абсурдной, но надежды. — Не думаю, чтобы огромные, — честно признался Семён. — Наши ребята ходили на собеседование — никто не согласился. Цифры не впечатлили. Но из наших у всех положение, прямо скажу, куда как лучше твоего. У всех есть квартиры, семьи, машины и дачи. А ты… — он многозначительно посмотрел на меня. — Тебе терять нечего, кроме времени. А время у тебя сейчас есть. Вот телефон координатора. Звони. Узнавай подробности. Может, твой шанс. Он вырвал листок из блокнота, что-то быстро нацарапал и протянул мне. Я взял бумажку, как талисман, как пропуск в хоть какую-то, но альтернативу свободному падению. Мы пожали друг другу руки. Распрощались. Он даже из-за стола привстал. Как потом оказалось — расстались навсегда. Через три недели, когда я уже метался между мыслями о военкомате и звонком по тому самому номеру, пришла весть. Семён утонул. Во время дайвинга. Где-то в районе Большого Барьерного Рифа. То ли акула ненароком скушала, то ли акваланг оказался неисправным, а, может, ещё что — сердечный приступ, неконтролируемый подъём, наркоз глубины… Точного ответа не было. Об этом даже в местной газете, в разделе «Происшествия», маленькая заметка была. «При исследовании состояния коралловых рифов погиб наш земляк, известный учёный-эколог». И всё. Я смотрел на газетный листок, потом на телефонный номер на потрёпанном уже листке из блокнота. Я его при себе носил, листок. Доставал и прятал, доставал и прятал. Ирония судьбы горька и нелепа. Человек, предлагавший мне спасительный, хоть и виртуальный, Марс, сам нашел свой конец в необъятных просторах Океана. Остался я. На площади. С проблемами. И с телефонным номером, ведущим в герметичную бочку, имитирующую спасение.

Глава 2

Территория плодоконсервного комбината имени товарища Микояна представляла собой памятник ушедшей эпохи. Колосс консервации, некогда наполнявший округу ароматами тонн и тонн томатов, патиссонов, и неведомой ныне субстанции под кодовым названием «Ассорти Сельское», ныне почил в бозе, отдав свои внутренности на растерзание времени и мелкому предпринимательскому зуду. Но память о прошлом, как запах абрикосового повидла, въевшийся в бетон на молекулярном уровне, все ещё витала в воздухе, пропитанном пылью, ржавчиной и чем-то неуловимо сладковато-гнилостным. Поэтому в обиходе говорили просто, с почтительным лаконизмом: «У Микояна». Как о некоей константе в бурлящем море перемен от хорошего к замечательному.

Строить здесь ни торговый центр, ни жилищный комплекс пока не спешили. Решили годить, выжидать, терпеливо караулить у моря погоды, точнее, у Спасской башни — лучших времен. Времен, которые, как уверяли оптимистичные голоса из динамиков телевизоров, несомненно, вот-вот настанут, и прогресс распустит тысячи цветов всеобщего благоденствия. А пока пустующие цеха, бывшие лаборатории контроля качества и даже гигантские холодильные камеры, где некогда хранились стратегические запасы компота, сдавались в аренду. Под склады для товаров сомнительного происхождения и срока годности. Под автостоянки для транспортных средств, чей возраст и техническое состояние вызывали у инспекторов ГИБДД приступы экзистенциальной тоски. И, конечно же, под конторы. Конторы самой неясной, зыбкой, словно мираж в мареве раскаленного асфальта, принадлежности. Вроде той, куда я, преисполненный смеси надежды и глубочайшего скепсиса, направлялся на собеседование.

Три дня назад, в приступе отчаяния, после просмотра вакансий, обещавших либо космические гонорары за навыки владения экзотическими языками вымерших цивилизаций, либо бесплатный обед в нагрузку к каторжному труду, я позвонил-таки по оставленному другом Сеней телефону. В ответ мне прислали список документов, которые я должен отправить им по электронной почте, и я честно выслал резюме. Приложил сканы всех требуемых бумаг. Давеча, почти как чудо, пришел отклик. Сухой, лаконичный: место и время, Кабинет 11. 15:00. И вот я — здесь. У Микояна.

Поиски нужного кабинета заняли без малого двадцать минут, и лишь тот факт, что врожденный педантизм (или страх опоздать) заставил меня прибыть загодя, спас от паники. Нет, территориально Микоян не был безразмерным, как космос, но внутренняя логика его перерождения в арендный хаос оказалась заковыкой. Нумерация кабинетов подчинялась не линейной прогрессии, а скорее законам броуновского движения или капризам давно почившего проектировщика, находившегося под влиянием сильнодействующих веществ. За семнадцатым кабинетом (бывшая душевая для работниц) шёл шестой, склад кокосового масла в металлических бочках, а за ним — двадцать пятый, оккупированный брутального вида мужчинами, торгующими запчастями для тракторов советских времен. И нигде, ни на одной стене, покрытой слоями облупившейся краски и граффити сомнительного содержания, не висело спасительной схемы. Лабиринт Минотавра без нити Ариадны.

Я знал, что цель моя — кабинет одиннадцать. Но то, что под этим скромным номером скрывался не кабинет начальника смены, а целый фрагмент бывшего производственного цеха, вернее, выгороженная его часть, оказалось сюрпризом. Дверь… Нет, это была не дверь. Это были Врата. Широкие, высоченные, из рифленого металла, покрытого буграми ржавчины и следами былых ударов вилочных погрузчиков. Ворота, в которые без труда мог въехать грузовик средних размеров, нагруженный, скажем, конфискованной сантехникой или партией контрабандных бананов. Я, существо куда более скромных габаритов, тоже вписался, ощутив себя песчинкой, затянутой в жерло промышленного Левиафана.

Внутри пространство поражало своим масштабом и запустением. Воздух был густым коктейлем из запахов: вездесущей цементной пыли, старого, отсыревшего бетона, едкого масляного дыма и — странно, неуловимо — чего-то сладковато-химического, напоминающего дешевые духи, смешанные с автомобильным ароматизатором «Лесная ягода». Три или четыре существа женского пола сидели за конторскими столами довоенного вида, островками посреди бетонной пустыни. Они что-то сосредоточенно искали, каждая в своей амбарной книге внушительной толщины, с пожелтевшими страницами. Ноутбуки, впрочем, тоже присутствовали — устройства современные, с виду дорогие, украшенные надкусанными яблоками на крышках. Ноутбуки мерцали в сумраке помещения (да, день, но окна донельзя грязные) холодным светом экранов, словно кибернетические алтари в храме бумажного делопроизводства. А дальше, у дальней стены, где когда-то, вероятно, располагался конвейер по закатке банок, два здоровенных парня в замасленных комбинезонах колдовали над полуразобранным мотоциклом неопределенной марки и эпохи в свете свисающей с потолка лампочки в сто свечей. Звук упавшего гаечного ключа гулко раскатился по пустоте.

Моей персоной занялась Катерина (имя я мгновенно считал с бейджика на её строгом сером пиджаке). Девушка лет двадцати двух, худенькая, почти хрупкая на фоне индустриального монументализма окружающего пространства. Лицо её могло бы быть миловидным, даже привлекательным, если бы не абсолютное, ледяное выражение деловитой отстраненности. Ни тени любопытства, ни намека на человеческую теплоту. Взгляд — сканирующий, аналитический. Как у судебного эксперта, оценивающего кандидата на вскрытие.

Усадив меня на шаткий стул, явно помнивший лучшие, докризисные времена, она не торопилась приступать к делу. Нет. Катерина несколько минут рассматривала меня. Не просто смотрела — изучала. С методичностью опытного покупателя на рынке, осматривающего кусок мяса на жаркое. Взгляд её скользил по лицу, одежде, рукам, фиксируя детали с видом глубокой, почти профессиональной серьезности и легкой, едва уловимой брезгливости. Выражение говорило само за себя: «И это все? Неужели в биосфере нет ничего более кондиционного?»

Потом, словно удовлетворившись первичным осмотром, она взяла в руки стопку распечаток. Мои документы. Резюме, дипломы, сертификаты, справка. Всё было испещрено значками, оставленными фломастерами — красным и синим. Крестики, галочки, вопросительные знаки, какие-то цифры в кружочках. Много значков. Создавалось впечатление, что мою жизнь подвергли криптоанализу или оценивали по шкале пригодности для неведомой, но явно непростой миссии.

— Итак, — голос Катерины был ровным, металлическим, лишенным интонационных перепадов, — условия предельно просты и прозрачны. Вы обязуетесь выполнять все распоряжения и инструкции, поступающие к вам в рамках Экспериментального Протокола Маргус Си. Безоговорочно, оперативно и в полном объёме. Мы же, со своей стороны, гарантируем вам фиксированное денежное вознаграждение в размере десяти тысяч рублей. В месяц.

— Целых десять? — не удержался я от уточнения, пытаясь вложить в голос всю гамму чувств — от иронии до легкого шока.

— Да, — кивнула она, не моргнув. Её веки, казалось, были лишены рефлекса моргания, как у ящерицы. — Десять тысяч. Это установленная ставка для Добровольных Участников первой категории сметы.

— А как же минимальный размер оплаты труда? — рискнул я апеллировать к известному юридическому понятию. — Он ведь существенно…

— Вы не наёмный работник, — перебила Катерина, и в её голосе вдруг прозвучали нотки ласковой снисходительности, словно она обращалась к неразумному, но любопытному ребёнку. — Вы — Добровольный Участник Экспериментальной Программы. Это принципиально иная правовая категория. Эксперимент… — она на секунду задумалась, подбирая аналогию, — это вроде сплава на самодельном плоту по Енисею. Или экспедиция по поиску мифического града Китежа на дне Байкала. Волонтерство, — добавила она, как бы ставя точку. — Оно оплачивается совершенно другой строкой бюджета. А нередко, — её губы едва тронула подобие улыбки, — и вообще не оплачивается, вознаграждаясь лишь чувством выполненного долга и общественным признанием. Как субботники по уборке территории после падения чего-нибудь с неба, например. Но вы, — подчеркнула она, — ведь будете получать полное содержание на весь период эксперимента! А это, поверьте, дорогого стоит.

Я уже открывал рот, чтобы поинтересоваться конкретным составом этого загадочного «полного содержания», но Катерина, словно считывая мои мысли, опередила:

— Кроме того, действует система прогрессивного бонусного стимулирования. Если продержитесь три месяца — единовременная премия в размере пятидесяти тысяч рублей. Шесть месяцев — ещё двести тысяч. Ровно год — дополнительно двести пятьдесят тысяч. А если не выйдете из эксперимента раньше времени, и пройдёте весь предусмотренный Протоколом срок, то есть полтора года, то получите финальный бонус. Один миллион рублей.

Она сделала театральную паузу, предоставляя моему сознанию возможность переварить эти астрономические для моего кошелька цифры. Мой внутренний калькулятор лихорадочно зажужжал.

— В сумме, при успешном прохождении всего цикла, — добавила Катерина, закатывая глаза под высокий, покрытый паутиной и слоями пыли потолок цеха, как бы указывая на невероятную, почти небесную щедрость предложения, — это составит полтора миллиона рублей. Чистыми. На руки. Или на карту. По вашему выбору.

В голове пронеслось: такие суммы сулят по федеральной программе «Сельский доктор» — но там нужно пять лет пахать в глуши, где избушки с удобствами во дворе, по дорогам не всякий трактор проедет, а медведи — основные конкуренты на рынке малины. И я не доктор. А тут… всего полтора года. Хотя, «всего» — понятие относительное. В Антарктиде, на зимовке, контракт примерно такой же длительности. И примерно такая же оплата. Но там хотя бы пингвины, и материалы для докторской. А тут — цех Микояна и Катерина с ледяным взглядом.

— Плюс, разумеется, ежемесячные десять тысяч, — продолжила она, будто подбрасывая дрова в котёл моих сомнений. — Плюс упомянутое полное содержание: питание согласно нормативам Протокола, размещение на территории Экспериментальной Зоны, и спецодежда. Плюс, что немаловажно, — страхование жизни и здоровья от несчастных случаев. Указанные вами лица получат миллион рублей сверх заработанного вами в случае непредвиденной кончины Добровольного Участника.

— А предвиденной? — вопрос чуть не сорвался с губ, но я вовремя прикусил язык, ощутив вкус крови. Риторика Катерины не оставляла иллюзий. И так всё было кристально ясно. Ясно и тревожно.

— Если вам, конечно, кажется, что полтора миллиона — это недостаточно мотивирующая сумма для столь уникального опыта, — Катерина вдруг улыбнулась, и в этой улыбке было что-то жутковато сладкое, будто она предлагала не конфетку, а наживку с крючком, — я могу устроить вас на альтернативный контракт. С нашими партнерами из Министерства Обороны. Там суммы гораздо солиднее. Плюс льготы.

В её глазах мелькнул холодный огонёк.

— П-повременю, — выдавил я, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Сначала Марс. Остальное подождёт.

— Ну что ж, повремените, — она пожала узкими плечами с едва заметным, почти обидным разочарованием, как будто мой отказ был её маленькой личной неудачей в вербовочном плане. — Ваше право. Но предложение действительно только сегодня. Завтра квота может быть заполнена. Или закрыта.

А куда, собственно, мне было деваться? На будущей неделе возвращалась семья кузена из Калининграда, что у Балтийского моря, и мне предстояло в срочном порядке освобождать площадь, мою временную, но единственную крышу над головой. Перспектива ночевки на вокзале или под мостом (который тоже, вероятно, уже арендован под склад) не вдохновляла. А денег осталось чуть.

Катерина протянула через стол несколько листков бумаги, скрепленных скрепкой. И дешёвую шариковую ручку, ту самую, что разваливается после третьей подписи. Я медленно, с достоинством обречённого, достал свой старый «Паркер» — остаток былой роскоши, реликвию времен, когда будущее казалось безоблачным и стабильным. Но подписывать не спешил. Сначала я прочитал. Потом перечитал. Медленно, вдумчиво, вникая в каждую строчку, каждую запятую этого документа, больше напоминавшего договор с дьяволом, составленный юристами-киборгами.

«ООО „Маргус Си“ (ИНН/ОГРН скрыты в интересах Коммерческой и Государственной Тайны) проводит Научно-Исследовательскую Программу „Покорение Х“…»

«Добровольный Участник соглашается на постоянную видео-, аудио- и биометрическую фиксацию всех своих действий, реакций и физиологических параметров в течение всего срока эксперимента…»

«Запрет на разглашение любой информации, полученной в ходе Программы, включая описание условий, задач, внешнего вида персонала и помещений, сроком на 50 (Пятьдесят) лет после завершения участия…»

«Запрет на любой контакт со СМИ, блогерами, общественными организациями и частными лицами с целью обсуждения Программы…»

«Запрет на публикации любого вида (текстовые, фото-, видео-, аудио-, нейроинтерфейсные)…»

«…соглашается на возможные нестандартные методы стимуляции и коррекции поведения…»

«…несет полную ответственность за преждевременный выход из Программы по собственному желанию, включая финансовые санкции…»

«…передает Компании неисключительные, но бессрочные и безвозмездные права на использование своих биометрических данных, психологического профиля и любых производных творческих или интеллектуальных продуктов, возникших в ходе эксперимента, в любых целях, не противоречащих действующему законодательству РФ и внутренним регламентам Маргус Си…»

Запретов было много. Очень много. Они опутывали текст, как колючая проволока. Контора формально числилась частной, ООО, но от документа, от самой атмосферы этого бывшего цеха, от ледяной деловитости Катерины веяло чем-то глубинно, неискоренимо государственным. Тяжелым, бюрократическим, всепроникающим. Тайна! Понимать нужно! Время-то непростое. Кругом враги — видимые и невидимые. Экономические, идеологические, бактериологические. И Добровольный Участник — это винтик в огромной, непостижимой машине, работа которой скрыта за семью печатями и слоями пыли на воротах бывшего комбината имени Микояна.

Я вздохнул. Запах старого бетона, пыли, дешёвых духов и горелого масла с мотоцикла заполнил легкие. «Паркер» дрогнул в руке. Где-то высоко под потолком, на ржавой балке, уныло ворковали голуби. Я поставил подпись. Первую из многих, как я смутно догадывался, на пути в неизвестность. Добровольно.

Катерина вручила мне направление в центр подготовки к полету.

Центром оказалась заброшенная турбаза в сельском районе.

Добираться нужно было час на электричке и ещё два часа пешком. Если повезет поймать машину — быстрее.

Проблема в том, что электрички ходили не по расписанию, а по факту. Рельсовая война давала о себе знать. У нас-то пока спокойно, тьфу-тьфу, но железная дорога — она такая: подорвут мост далеко-далеко, а страдают и близко-близко.

Но выручил кузен. Отвез меня на своем «Логане» до самого места.

— Счастливого полёта, — усмехнулся он на прощание. Рад. И дело доброе сделал, и жену не рассердил.

Место оказалось живописным — слева поле, справа лес, внизу река.

Несколько домиков, ветхих, но ещё крепких. И кухня, над которой курился дымок — значит, кормить будут. Это радует.

Я подошел к центральному зданию. Рядом с дверью на стене висела бюджетная табличка: «Центр подготовки. Группа А-элита».

За дверью ждала новая жизнь.

Или что-то совсем другое.

Глава 3

Готовили нас четыре дня. Поначалу в команде было двенадцать человек, отобранных, верно, по каким-то своим, неведомым для подопытных, критериям. Отобранных так же безлико, как выбирают картофель для кухни детского сада: дешёвый, но вроде целый, вроде без явной гнили. Вроде как и я. Сомнение это, «вроде как», висело над нами весь срок подготовки, как чад над промзоной.

Собственно, сама подготовка свелась к ежедневной утренней зарядке, завершавшейся кроссом на полтора километра, чтению примерного сценария (так и написано, «примерный сценарий», с предупреждением, что всё может поменяться), и прохождению медосмотра в центральной районной больничке — учреждении скорее из прошлого, нежели из будущего. Пахло в больничке хлорамином, мокрыми половыми тряпками и щами, дух которых просачивался из стационара.

Сначала рентген — аппарат древний, семидесятые годы прошлого века, никакой цифровизации, всё по-честному. На глазок полученная доза — два миллизиверта, а не на глазок никто не мерил. Электрокардиограмма: тут аппарат поновее, сразу во всех отведениях сняли, милое дело. Осмотр хирурга — ну, какой это осмотр, дама лет шестидесяти спросила, нет ли грыжи, геморроя или опухолей, спросила и поверила на слово, не проверяя. Затем окулист, тот хотя бы погонял по таблице — Ш, Б, мнк, показал цветные картинки, провёл скиаскопию, прикинул на пальцах внутриглазное давление. Троим очки подобрал, выписал рецепты. Отоларинголог спросил, хорошо ли его слышно, тем и ограничился. Зато стоматолог на нас отыгрался. Молодой, как я узнал — студент на практике, он норовил запломбировать зубы, и побольше, побольше, впрочем, честно предупредив, что пломбировочный материал отечественный, а ультракаина нет и не будет, вы уж потерпите. У меня, по счастью, зубы в починке не нуждались. Перед Антарктидой чинил, и чинил на совесть.

А двое лечиться без анестезии отказались. Встали и ушли, больше мы их не видели. Думаю, сели на рейсовый автобус и вернулись в город. Не расстреляли же их. Нет, не думаю. Нам оставалось лишь завидовать им. Или презирать. Каждый выбирал в зависимости от внутренней убеждённости.

Потом были анализы. Кровь, пот, слезы, ну, и остальное тоже, да. Какие анализы, на что — нам, естественно, не сказали. Мы были биоматериалом, сырьём. Результаты тоже остались неизвестны.

На четвёртый день вновь привезли в районную больничку, нас осмотрел терапевт, имея результаты и анализов, и рентгена, и кардиограмм. По этим тайным результатам ещё троих без объяснений, без прощального слова, просто вызвали по фамилии и указали на ту же дверь — на выход. Они ушли, бледные, недоумевающие, возможно, даже испуганные. Что нашли? Гепатит Це? Туберкулез? СПИД? Или просто кому-то из начальства не понравились их анкетные данные? Гадать было бесполезно. Машина отбора работала без расшифровки, выдавливая лишних.

И вечером четвёртого дня, когда, казалось, худшее позади, и вот-вот начнётся то самое великое, один — самый молчаливый, с лицом ботаника-неудачника — отказался сам. Встал посреди казарменного помещения, где нас временно разместили, стукнул кулаком по шаткому столу, отчего подскочила жестяная кружка с недопитым чаем, и заявил хрипло, но громко:

— Я не на помойке себя нашел! Четвертый день — морока, унижения, и все это за копейки! За копейки гробиться? Нет уж! Нашли дураков!

Он выдохнул, обвел нас воспаленным взглядом, ища поддержки или осуждения, но нашёл лишь растерянность. Мы молчали. Его пафос казался неуместным, почти смешным в этой ситуации. Гробиться? А что мы делали до этого? Разве не гробились потихоньку?

Его не уговаривали. Даже не попытались. Начальник подготовки, по виду капитан-отставник, в полевой форме, но без погон, той самой, из военторга, лишь тяжело вздохнул, махнул рукой:

— Ваше дело. Контракт расторгается по инициативе исполнителя. Выходные не оплачиваются. Прощайте.

И отвернулся, демонстративно углубившись в бумаги. Отказник постоял секунду, словно ожидая хоть какого-то продолжения — спора, уговоров, — но ничего не произошло. Тишина давила. Он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Семь негритят дрова рубили вместе,

Зарубил один себя — и осталось шесть их

На пятый день нас, шестерых, с рассветом подняли, скормили какую-то бурду, именуемую завтраком, и усадили в старенький, видавший виды «Пазик». Автобус этот был подготовлен специально. Пассажирский отсек отделён от водителя фанерной переборкой. Фанера же закрывала все окна, свет шёл лишь из вентиляционных люков, но разве это свет? Для конспирации, сказал сопровождавший нас отставник. Какая конспирация в век спутников и мобильников — оставалось только гадать. Может, ритуал такой? Может, чтобы не смущать обывателей видом будущих «героев космоса»? Или просто чтобы мы не видели, куда нас везут? Скорее всего, последнее. У водителя, понятно, обзор был, но он, водитель, существовал отдельно, в мире дороги и руля. Мы — отдельно, в деревянном ящике, покачивающемся на ухабах.

Усадили и повезли на космодром. Слово «космодром» отставник сказал не без иронии. У него своя роль, у нас своя. Пора, пора. Пора ли? Вопрос повис в спертом воздухе салона, смешанном с запахом махорки, пота и фанерной пыли.

Наш космический корабль, как нам сообщили уже потом, внутри фанерного ковчега, носит гордое, почти пафосное название «Путь». Поистине величественно. Находится… Точное месторасположение оставалось для нас тайной. Не знаю точно, но, полагаю, в лесу, на месте какой-то заброшенной военной базы времён социализма. Ощущение было именно такое — глушь и безлюдье. Везли нас на космодром около двух часов. «Около» — потому что все электронные гаджеты, смартфоны, часы, всё, что связывало с прежней жизнью, мы по контракту сдали на хранение ещё в первый день, а механических часов ни у кого не оказалось.

Цивилизация окончательно отступила. Ладно, пусть будет два часа. Время текло тягуче, как антарктический ледник по склону купола. По прямой — километров сорок, а с поворотами, объездами, по разбитым проселкам все восемьдесят, или около того. Конечно, на глазок. Или на бочок — повороты я считал боками, вжимаясь в жесткое сиденье при каждом вираже, окна-то закрыты фанерными щитами. Навигация по инерции и собственным ушибам. Точность — враг конспирации.

В дороге, в полумраке и тесноте фанерного саркофага, мы молчали. О чем говорить-то? Перезнакомились раньше, было время. И роли были распределены заранее. Сверху, никакой самодеятельности. Им, наверху, лучше знать, кто на что годится.

Андрей Витальевич — командир корабля. Бывший военный летчик, почему не летает — не говорит. Поджарый, с жестким взглядом, но спокойный. Его не трожь, и он не тронет. Такое впечатление.

Иван и Антон — бортинженеры. Иван — типичный технарь, немногословный, с руками, привыкшими к инструментам. Антон — помоложе, выпускник факультета журналистики местного универа, работал в областной газетке, но был уволен. Бюджет урезали. Зачем журналисты, если есть МоскваЧат?

Василий и Олег — космонавты-исследователи. Назначили, а они что? Они ничего. Пусть исследователи. Василий — некогда метеоролог, наблюдатель и предсказатель погоды. Сейчас за него работу выполняют метеоспутники и суперкомпьютеры. Американские. И спутники, и компьютеры. Договор с Россией расторгнут, и теперь сведения черпаются из общедоступных источников, бесплатно. Американцы нарочно дурят нашего брата, и потому удивляться тому, что предсказана гроза, а на небе ни облачка, не стоит. Сколько заплатили, столько и получили. Ну, это Василий так говорит. Олег — в прошлой жизни геолог, крепкий, молчаливый, смотревший на мир как на неразработанное месторождение проблем.

Я по судовой роли врач. Посчитали, что биолог и доктор — почти одно и то же. И в самом деле, кое-какую подготовку я прошел ещё в университете, и в Антарктиде был дублёром настоящего врача. В Антарктиде все мы в некотором роде многостаночники. В полярную ночь станция Ломоносов отрезана от мира. И мы должны при необходимости подменить друг друга. Подставить плечо. Вдруг что случится со штатным врачом? Тут на сцену я и выйду. Но здесь, в полёте, я лишь играю роль. По пустякам — проконсультируюсь с Землёй, а случись что серьёзное, то, что само не проходит, и простыми средствами не лечится, тело страдальца выбросят в космос. То есть выведут из эксперимента, но человек будет оформлен, как скончавшийся. Поэтому лучше не болеть, если хотите получить бонус.

В команде корабля никого не было моложе тридцати лет, и никого — старше сорока. Возраст, когда иллюзии уже сдулись, как старый шарик, а отчаяние ещё не стало окончательным. Возраст последнего броска. Вот так. Экипаж «Пути». Шестеро — первооткрывателей Нового Мира, покорители Космоса!

Автобус сбросил скорость. По ощущениям — до пешеходной. Потом и вовсе остановились. Что-то поскрежетало, минуты полторы. Ворота открывались?

«Пазик» вновь тронулся, но ехал медленно и недалеко. Потом остановился окончательно.

— На выход, — скомандовал отставник

Открыли двери «Пазика». Вокруг, судя по всему, ангар, но какой, чей, зачем — нам знать не надобно. Мы и не узнали. Пустой и полутёмный. Водитель даже включил ближний свет. Пахло тем, что обыкновенно называют горюче-смазочными материалами, но запах слабый, едва-едва ощутимый.

Служащий в обыкновенной гражданской одежде (потертые джинсы, клетчатая рубашка) быстренько, почти бегом, провел нас по бетонному полу к неприметной двери в стене. Никаких формальностей, никаких речей. Из двери — в короткий, слабо освещенный коридорчик, пахнущий сыростью и озоном, и тут же открыл вторую дверь. На ней, криво привинченная, висела табличка «Путь». Обыкновенная жесть, и написано явно от руки киноварью. Кое-как. Никакого пафоса, только утилитарность. Дверь, впрочем, серьёзная. Тяжелая, стальная.

Проводник толкнул её, и мы вошли. В свете немногочисленных ламп под потолком, и дававших холодный, мертвенный свет, я увидел, что сделано всё капитально, на века. Массивные люки, пучки кабелей в металлических лотках. Но… чувствовалось и небрежение, пыль заброшенности. Следы недавних, но топорных ремонтов, облупившаяся кое-где краска, тумбочки с потертыми углами. Та самая мерзость запустения, знакомая по тысячам заброшенных заводов, НИИ и сельских клубов по всей необъятной. Космос, поставленный на консервацию, а потом вдруг спешно расконсервированный. Солидно, но мёртво.

Служащий запустил нас в то, что велено считать космическим кораблём, и закрыл за нами дверь. Она захлопнулась с глухим, тяжелым звуком, словно нас отправили в сейф, на депозит. Дверь хорошая, дерево плюс стальная прослойка, плюс что-то тяжёлое, вероятно, свинцовая прослойка — всё, конечно, я определил на глазок, по весу и звуку. Защита. От чего? От радиации? От любопытных? От нас самих? Объяснять не объясняли. Процесс не требовал слов.

Закрыл он, значит, дверь, а сам остался с той стороны. Через переговорное устройство буркнул:

— Обживайтесь. Четырнадцать минут до старта у вас есть. Точнее, до начала процедуры вывода, — голосом, лишенным всяких эмоций.

Сказал, и отключился. Мы остались одни. Внутри «Пути».

Более всего «Путь» изнутри напоминал не звездолет, а трехкомнатную хрущевку-распашонку, с той лишь разницей, что окон не было никаких. С крохотной кухонькой (электрическая плитка, раковина с бачком для воды), и совмещенным санузлом. Ванны нет, вместо нее душ. Оно и практичнее, и гигиеничнее.

Центральная комната — это отсек управления полетом. Сердце корабля. Скорее, его мозолистая пятка. Древнего вида приборы со стрелками и лампочками. Некоторые заводские шкалы были заменены самоделками, бумажками с новыми надписями, сделанными от руки. Телефон — проводной, красной пластмассы, без номеронабирателя. Громкоговоритель — репродуктор-тарелка как в фильмах о Великой Отечественной. И шесть кресел. Тоже старых, по виду — из разорившейся много лет назад парикмахерской: потрепанный кожезаменитель, хромированные железки, кое-где торчащая жёлтая поролоновая начинка. Ремни, похоже, автомобильные, кое-как прикрепленные.

Жилые отсеки — комнатки по двенадцать метров. В каждом по три кровати: панцирные сетки, грядушки, тонкие ватные матрасы, бязевые простыни, одеяла казарменного вида, скверные подушки. Каждому по тумбочке из прессованной стружки, чрезвычайно простые, и тоже подержанные. Общага последнего сорта. Только в общежитии окна есть, а у нас — картины. Да-да. Олеографии в дешевых пластиковых рамках: в одном отсеке — «Над вечным покоем» Левитана, в другом — «Утро в сосновом лесу» Шишкина, с медведями, глядящими на зарю Революции. В потолке люстры на три рожка. Лампочки светодиодные, по двадцать свечей каждая. Одна — тёплая, 2.700 К, две холодные, по 6.000 К. Ночь и день. На прикроватных тумбочках — маленькие светильнички, тоже светодиодные, совсем уже слабые, вроде детских ночников. Но перед сном почитать можно. В космосе. Умилительно.

Всё не просто экономно. Впечатление, что обстановку притащили со свалки. Или из расформированного училища младшего комсостава. Полёт за медный грош. Очень, очень бюджетно. Возможно, по документам на интерьер затрачены сотни тысяч рублей, а в реальности — просто на сотни. Разница ушла в нужном, но неведомом направлении.

Распределились почти молча, по утвержденному сценарию. Я и космонавты-исследователи — Василий и Олег — в отсеке с медведями. Командир и бортинженеры — Андрей Витальевич, Иван и Антон — в другом, с вечным покоем.

Не успели толком расположиться, скинуть тощие вещмешки, как надтреснуто зашипел громкоговоритель в отсеке управления. Зашипел и объявил:

— Экипаж «Пути»! Десятиминутная готовность! Быстро-быстро справить нужду и занять места в креслах! Пристегнуться!

Голос был металлический, синтезированный, но от этого не менее властный.

Быстро-быстро! Мы метнулись в совмещенный санузел. Очередь. Нервозный смешок Василия. Брезгливая гримаса Олега. Справить нужду в этом крошечном пространстве, пахнущем хлоркой и беженцами. И занять место в кресле. Плюхнулись в парикмахерские коконы. Ремни скрипели, плохо застегивались. Успели.

Андрей Витальевич пробурчал что-то о проверке систем. Иван и Антон уткнулись в свои древние приборы, нажимая какие-то тумблеры.

Станиславский бы закричал «не верю!», но Константина Сергеевича с нами не было. А для невидимых зрителей и так сойдёт. Как говорит метеоролог Василий, сколько заплатили, на столько и получили.

Тишина. Давящая. Лишь слабое гудение где-то в недрах — чего? Будем считать, корабля. Мы переглядывались. Напряжение висело в воздухе густым туманом. Что будет? Взрыв? Перегрузка? Или просто ничего? Может, это всё мистификация?

Не мистификация, а имитация, подсказывает сознание. В первый раз, что ли? Что сегодня не имитация? Семья — имитация, деньги — имитация, свободы — имитация, права — имитация, и так далее, и так далее, и так далее. Приехали, станция «Вылезайка», трамвай дальше не идёт. Рельсы кончились. И электричество. Зато терпения полные штаны.

Лампочки в люстре замигали. По очереди. Холодная, тёплая, холодная.

И — вдруг громкоговоритель рявкнул уже человеческим, но незнакомым голосом, перекрывая нарастающий гул за стеной:

— Поехали!

Грохот — из репродуктора. Спину вдавило в спинку кресла, но это лишь иллюзия, самовнушение, люстра-то не шевельнулась. Но будем считать — летим! В неизвестность. В «Путь». На корабле, больше похожем на общежитие с олеографиями.

Старт состоялся. Обратной дороги нет.

Глава 4

Через пять минут голос из репродуктора известил, что выход на околоземную орбиту завершён успешно, и наступила полная невесомость. По программе на околоземной орбите мы проведём трое суток, в течение которых будут проведены проверки всех систем, и лишь затем возьмём курс на Марс. Не такое это простое дело — дальний космос.

Трое суток! Семьдесят два часа болтаться вот так, меж небом и землей, вернее, меж космосом и еще большим космосом, проверяя системы. Системы… А что там проверять? Трубки, провода, лампочки, которые могут и перегореть, как последняя надежда пьяницы на заначку. Все это наше, родное, отечественное. Как и обед. О, этот праздничный обед! Борщок «Императорский»… Императорский! Ха! Как будто Николай Второй лично его в котле помешивал, а не какой-нибудь лысый технолог сочинил, технолог завода «Красный Концентрат» в Чернозёмске, у которого единственная империя — это взятая по ипотеке трёшка и тёща на шее.

И картофельное пюре «Торопыжка». Со вкусом грибов. Со вкусом! Это ж надо было так изгаляться, чтобы из этого серого порошка, больше похожего на пепел Бикини, выудить обещание грибного аромата! Обещание, которое растворяется в космической пустоте быстрее, чем капли коньяка на языке.

Вскипятили воду. Чайник, опять же, наш, «Тайга». Почему «Тайга», где в тайге найти розетку, ведь чайнику электричество нужно? Думаю, изготовлен, как и всё, в Китае, а отечественным его делает название.

Неважно. Вода зашумела, чайник задрожал — и отключился со звонким щелчком. Готово! Настоящий космический кипяток!

Разлили по кружкам, Алюминиевым. Без изысков, зато с номерами. От одного до шести. Мне достался четвертый номер. Вечная четверка. Ни троечник, ни отличник. Так, середнячок по жизни, заброшенный в космос. Высыпали содержимое пакетиков, всяк в свою кружку. Этот серо-буро-малиновый порошок должен стать борщом. Размешали пластмассовыми ложками. О, эти ложки! Они гнутся, мерзкие, как совесть под ветром обстоятельств. Подождали, пока остынет. В космосе всё остывает как-то по-иному, медленно, нехотя. И вот он — борщок. Готов. Вкус… Да какой там вкус! Вакуумный. Пустота.

Потом — пюре. «Торопыжка». Торопыжка… Ага, торопыжка был голодный, проглотил утюг холодный.

Через силу запихнул в себя серую, липкую массу, которая предательски лезла изо рта обратно. Со вкусом грибов? Нет, это не грибы. Что я, грибов не ел никогда? Кто его знает, что этим импортозаместителям в голову стукнуло? Наверное, подсыпали ароматизатор «Грибы лесные». Синтезированный из отходов нефтепереработки. Отечественных, разумеется. Ведь и Китай для кого-то Отечество.

Поели. Обтёрлись. Бумажными салфетками. По одной на брата. Три грамма веса. Три грамма! В космосе вода дороже золота, дороже крови, дороже слез матери, провожающей сына на Марс. А каждая салфетка — это сэкономленная вода. Лайфхак прост, как мычание: вылизать тару. Дочиста. До последней молекулы крахмала, до последнего атома «императорского» буряка. Вылизать, как котенок миску. Или как алкаш последние капли из стакана после тоста за светлое будущее. Тогда и салфетки хватит.

И вот он, кульминационный момент земного бытия, вознесенного на орбиту: доклад. Командир, красивый, как молодой Сами Знаете Кто на портрете, берёт телефон.

— Полет проходит нормально, самочувствие хорошее, готовы выполнить любое задание правительства!

Любое! Хоть Луну из пулемёта расстрелять, хоть марсиан научить «Подмосковным вечерам» под баян. Любое задание. С чувством глубокого удовлетворения и легким привкусом борща с алюминием.

И пошли мы. В смысле — мы пошли. Не спеша. Русские не торопятся! Особенно в космосе. Нам нужно привыкать. К невесомости. К вечному падению. Ложимся на кровати. И подушку — не под голову. Голова и так пустая. Под ноги. Чтобы кровь не е скапливалась в нижних конечностях, а приливала к голове. В ногах правды нет. Известий тоже. В космосе всегда так. На то он и космос — чтобы всё было шиворот-навыворот. Ноги вверх, голова вниз. Или наоборот? Всё равно. Пьяному море по колено, а космонавту — невесомость по пояс.

Читать не возбранялось. Напротив! Обязательно. Каждый должен был вести личный дневник полёта. Общая тетрадь в клеточку, девяносто шесть листов. Записывать: что читал, сколько времени затратил, впечатление.

Время у нас корабельное, московское. В каждом отсеке часы «Янтарь», отечественные, настенные. А в центральном отсеке настенный же шкафчик. И в нём — книги. Около пяти дюжин. Старые. Потрепанные. Из районной библиотеки имени Чехова. Чехова! Антона Павловича! Мастера малых форм и грустных улыбок. Как они сюда попали? Уж не знаю, по какому случаю. Может, библиотеку закрыли на ремонт? Может, списали? Как старые, никому не нужные идеи. Томики, пахнущие пылью, плесенью и чужими, давно угасшими мыслями.

Я протянул руку, выудил том. Жюль Верн. Серый. Толстый. Тяжёлый, даже здесь, как бы в невесомости. «Двадцать тысяч лье под водой». Или «С Земли на Луну»? Не разглядел. Какая разница? Фантазии. Мечты. О море, о глубине, о полетах… Ирония судьбы — читать о полете на Луну, болтаясь на воображаемой орбите Земли, по пути к Марсу. Раскрыть не успел. Веки слипаются. То ли переволновался. То ли невесомость влияет. А может, и борщок виноват. Этот «Императорский» борщок. Кто знает, что это за зелье? Кто знает, что туда подсыпали? вдруг снотворное? Для успокоения нервов перед дальним прыжком? Или экстракт валерианы? Кто знает… Голова тяжёлая. Мысли путаются. Жюль Верн выпадает из ослабевших пальцев и медленно поднимается к потолку, кружась, как осенний лист. Я сплю. Я в мире покоя, в мире, где нет ни борща «Императорского», ни пюре «Торопыжка», ни заданий правительства, а только тихий шелест страниц старой библиотечной книги и далекий запах настоящих лесных грибов.

Глава 5

В космосе, помимо неудобств обыкновенных, земных, которые мы, конечно же, прихватили с собой, есть и свои, особенные, космические неудобства. Возьмём, к примеру, невесомость. Вещь, в общем-то, занятная, особенно на экранах кинотеатров. Лечу этак я, лечу по небу… Что-то вроде лягушки-путешественницы. На практике же — постоянное ощущение, что вот-вот уронишь стакан, а он, подлец, полетит к потолку, прямо к портрету Сами Знаете Кого, Полетит, и выплеснет содержимое на лик, а это уже дискредитация и покушение на основы. И что проку в том, что невесомость у нас в головах только, ведь мысль, овладевшая массами, становится реальностью.

Но невесомость — это цветочки. Ягодки — это космические лучи. Всех мастей и калибров. Электромагнитное излучение — это само собой. Корпускулярное — тоже. Недавно открытый Зет-фактор — таинственный, как взгляд незнакомца в подъезде своего дома. А сколько еще неоткрытого носится вокруг нашего «Пути»! Я подозреваю, что нас потихоньку облучают. Не со зла, конечно. Просто так, для науки. Может, какой-нибудь сегодняшний аспирант, а завтрашний академик, весь в белом халате, потирая руки, гадает: интересно, а сколько они там выдержат? А если прибавить? А если ещё?

Но подозрения эти я, разумеется, оставляю при себе. Кому охота прослыть паникером, да вдобавок и в сомневающиеся попасть?

Имитация невесомости с помощью кровати — дело важное. Приоритетное дело. Потому в положенные часы все, кроме вахтенного, который обязан сидеть с карандашом над графиками и с тоской смотреть на часы «Янтарь», должны лежать. Строго горизонтально. Сон, согласно Инструкции № 47-бис, ровно семь часов. Не шесть с половиной, не семь и пять минут. Семь. Остальное время — бодрствование. Лежим и работаем. Кто как. В основном, конечно, заполняем документацию. Бесконечную, и расширяющуюся. Как Вселенная. Бортовые журналы, акты приема-передачи дежурства, ведомости расхода гречневой крупы и туалетной бумаги, отчеты о самочувствии (графа «Жалобы» традиционно остается пустой, ибо жаловаться — признак слабости духа). В тетрадях и блокнотах, в заметках беглых, от руки — что-то о космическом полёте, да. Хотя чаще — о Земле. О том, как хорошо было сидеть на Арбате, пить кофе и наблюдать за прохожими. Или на скамейке в Летнем саду. И глядеть на птичек. Да хоть на травке посидеть, на берегу Оки, глядя букашечек… Но это — мысли для себя, не для бумаги. Не для отчётности.

А вокруг теперь тишина. Совершенная, беспросветная. Снаружи до нас не доносится ничего. Ни гула мотора, ни крика петуха, ни даже отдаленного гудка поезда. Только собственное сердцебиение, да шелест страниц бортового журнала. Вентиляция? Ах да, вентиляция. Вентилятор гоняет воздух, да. С легким дребезжанием, как старый холодильник «ЗИЛ». Но вентилятор-то внутри корабля. И нужен он, по моим наблюдениям, больше для антуража, для успокоения нервов. Мол, работает что-то, крутится, значит, жизнь идет. А поступает воздух, собственно, снаружи. Естественным путем. Профильтрованный через сложную инженерную систему, известную, кстати, со времен египетских фараонов — внутри их гробниц и пирамид нечто подобное и было. Правда, фараоны в космос не летали. Им хватало и земных забот. Воздуха нам, теоретически, должно хватать. Но велено его беречь пуще зеницы ока. Не курить (что, впрочем, и так запрещено категорически), не сорить (пыль — враг номер один), и дышать неглубоко. Экономно. Как будто воздух платный. Со временем, согласно новейшим теориям, разработанным в одном очень закрытом НИИ, у нас потребность в кислороде должна упасть. Вдвое. Или даже втрое. Впятеро, чего уж там мелочиться. Доживем ли мы до этого счастливого момента — большой вопрос.

Взаимодействие людей в малых закрытых сообществах изучено давно и досконально. На примере арктических и антарктических станций. Известно: главный враг — безделье. Оно рождает скуку, скука — раздражение, раздражение — конфликты, конфликты — саботаж, а там и до бунта недалеко. Бунт на орбите никому, похоже, не нужен. Потому мы стараемся. Изо всех сил. До седьмого пота, который, в условиях невесомости, немедленно превращается в облачко мелких капелек, дрейфующее по отсеку. Разумеется, только в воображении.

Девиз нашего полёта, вывешенный на видном месте рядом с портретом Сами Знаете Кого, гласит: «Труд, труд и еще раз труд!» Портрет старый, начала века, на нём он похож на агента Смита: в чёрном костюме, чёрных очках, и юный Октябрь впереди.

Командир, Андрей Витальевич, человек железной воли и несгибаемого духа, не дает ни малейшего шанса бациллам лени, разгильдяйства и пессимизма. Он, как опытный санитар леса, выкуривает их календарным планом работ. Каждый занят делом. Физическим или умственным. Главное — занят. А это поддерживает дисциплину лучше любых призывов. Хотя призывы тоже имеют место быть.

Итак, работа.

Мне, к примеру, поручено ответственное задание: пересчитать количество запятых в романе «Из Пушки на Луну». Роман этот был взят как художественная литература для культурного досуга. Теперь моя доля — считать запятые. Интересно, зачем? Может, там зашифровано послание? Или проверяется моя усидчивость? Нет, улёжчивость. Пока я досчитал до трёх тысяч семьсот четырнадцати. Запятых, не страниц. Работа кропотливая. Отвлекает от мыслей о Земле.

Бортинженеры заняты не менее важным делом — ремонтируют старый, 1975 года выпуска, ламповый телевизор «Рекорд-312». Он хранился здесь, видимо, с прежних счастливых дней, когда ровно в двадцать один час просыпалось Время. Зачем его ремонтировать? Аналоговый сигнал остался в прошлом. Но приказ есть приказ. Они сидят, вооружившись паяльником и инструкцией на пожелтевшей бумаге, и спорят о назначении каких-то закорючек. Периодически раздается: «Держи!» и звон разбитого стекла, то гуманитарий Антон проявляет инициативу. Труд облагораживает.

Научные же работники, Василий и Олег, фиксируют скорость прохождения крысы по лабиринту. Лабиринт — картонный, склеенный из упаковок пюре «Торопыжка». Крыса — игрушечная, пластмассовая, на палочке. Её по строгому графику, утвержденному командиром, по очереди водят то Василий, то Олег. Засекают время по часам «Янтарь», записывают в журнал наблюдений. «Крыса № 1 (красная). Заход в сектор „А“: 14:03:15. Выход из сектора „Г“: 14:05:42. Отмечена дезориентация в секторе „Д“. Причина не установлена». Важнейшее исследование! Возможно, оно прольёт свет на проблемы ориентации в невесомости. Или на проблемы пластмассовой промышленности. Опять жизнь кипит! Настоящая научная мысль то бьёт ключом Сариг, то капает, как неисправный кран. Наш кран не капает, наш кран починили бортинженеры в первый же день.

Взаимодействие людей в малых закрытых сообществах изучено давно… Ну, вы поняли. И мы стараемся. Из последних сил. Потому что расслабиться — значит подставить себя под удар командирского взгляда, ледяного, как космическая синева, опять же воображаемая.

Отдыхаем лишь в часы приёма пищи. Сакральные минуты! Здесь включается искусственная сила тяжести. Отечественная разработка, не имеющая аналогов в мире. Говорят, на западе ахнули, когда узнали. Миллиарды обещали заплатить, но нет, накося, выкуси!

Включается она по команде вахтенного: внимание, весомость! На эти полчаса мы становимся людьми. Можно поставить чашку на стол! Не примагниченную, а просто так! Чудо. Мы кипятим воду в чайнике «Тайга», строго по норме — 250 миллилитров на человека, полтора литра на всю команду, и завтракаем, обедаем или ужинаем. Меню циклическое, как смена дежурств.

На первое у нас либо «Борщок Императорский», либо вермишелевый супчик «Перапёлка» на как бы курином бульоне. Вклад братской Беларуси, да-да, полёт — пример современной международной интеграции в области Космоса. На второе — либо кашка овсяная «Рассвет», либо картофельное пюре «Торопыжка». На третье — кисель «Розовое детство», или чай зелёный, краснодарский.

Не ресторанное питание, конечно. Но это же космос, а не ресторан «Прага»! Здесь другие приоритеты. Другие задачи. Здесь мы покоряем просторы, а не меню. Зато — и в этом главное утешение — всё даром. Ни копейки из своего кармана. Государство обеспечивает. Полностью. Борщом Императорским и пластмассовой крысой. Чего еще не хватает для счастья на орбите? Разве что еще одной запятой в романе «Из Пушки на Луну». До конца задания осталось триста страниц. Или десять тысяч запятых? Всё смешалось в моей голове, как ароматы в невесомости. Работаем дальше.

Глава 6

Сегодня мы удалились от Земли на миллион километров. Так далеко человечество ещё не забиралось, автоматические станции не в счёт. По этому поводу выпустили стенгазету: «К звёздам!». Командир велел, да. Выдал лист ватмана, тушь, фломастеры и прочие письменные принадлежности. Убрали крошки со стола, распределили обязанности, и работа закипела.

Я плакатным пером изобразил заголовок, красной тушью, но почему-то готическим шрифтом. Командир хмыкнул, но возражать не стал.

Космонавты-исследователи Василий и Олег сочинили поэму, маленькую, но симпатичную, с торжественным началом: «Ты лети, моя ракета// Сквозь пространство пустоты».

Бортмеханик Антон нарисовал наш космический корабль, в его воображении он вышел весьма импозантным, на фоне красных марсианских гор, с большим зеркалом-отражателем на корме, слегка, правда, кривоватым. Это я с намёком, сказал Антон, но каким намёком, не сказал.

Бортмеханик Иван в шесть фломастеров изобразил человека у штурвала, но кто это, мы не разгадали. Лысый, ростом невелик (что особенно контрастировало с монументальностью корабля Антона), с хитрющим прищуром, странной, будто бы односторонней усмешкой (коричневый фломастер дал сбой на половине рта), с маленькими поросячьими глазками. И в этих глазках читалась какая-то необъяснимая, всепрощающая доброта. Изобразил, а затем превратил лист ватмана в полноценную стенгазету: сверху и снизу посадил на реечки, приспособил верёвочку, и, при общих аплодисментах, повесил всё на гвоздик в отсеке управления полётом, он же столовая, он же библиотека, а отныне и красный уголок тоже.

И здесь, за рубежом миллиона километров, обнаружилось, что мы в далеком космосе не одни.

В разгар торжественного обеда (по случаю первого миллиона — двойная порция «Торопыжки), на стол выбежал таракан. Большой. Рыжий. Усатый. Он шевелил усиками с видом полного хозяина положения.

Воцарилась тишина. Шесть пар глаз уставились на незваного гостя. Мысли пронеслись параллельно, как в голове шахматного чемпиона:

Проблема? Несанкционированная биологическая единица на борту! Возможный переносчик бактериальной или вирусной инфекции!

Ресурс! Источник живого, свежего белка! В условиях ограниченного рациона — бесценный!

Наука! Откуда? Как выжил? Можно поставить интересные эксперименты!

Командир первым опомнился. Он поднял руку, останавливая порыв Василия, уже потянувшегося за салфеткой (явно с негуманными намерениями).

— Стоп! — скомандовал Андрей Витальевич. — Живьём брать демона! Он подлежит изоляции и изучению!

Пришлось оставить в живых. Ради науки. Ради отчетов. Ради возможности написать: «Обнаружен и изучен представитель земной фауны»

— Ничего, — философски заметил Олег, наблюдая, как Иван ловко накрывает таракана пластиковым стаканчиком от «Торопыжки», — где один, там, по законам вероятности и биологии, рано или поздно, должно быть много. Стратегический запас белка, так сказать.

Вот так и проходит наш полёт.

После обеда опять погрузились в невесомость.

Запятые я стал вписывать в журнал на глазок. Опытным путём рассчитал, что в среднем на страницу приходится двадцать восемь запятых, и стал отмечать около этого числа. Плюс-минус. От двадцати двух до тридцати четырех. За десять тысяч в месяц и это слишком точно.

На ум приходят странные мысли: не сошёл ли я с ума? Имитация имитацией, но как-то уж больно всё убого. Тоска.

А где не убого, спросил внутренний голос строго, но справедливо. Куда ни глянь, всюду имитация, унылая и бесполезная. Здесь хоть ничего такого делать не нужно. Лежи, да читай Жюля Верна.

Ну, лежу. Ну, читаю. И засыпаю, вопреки строгому распорядку.

И серый томик проплывает по отсеку…

Глава 7

Экипаж начал лысеть. Дружно и повсеместно, с каким-то восторженным единодушием, словно подчиняясь неведомому приказу извне или изнутри. Волосы оседали то там, то сям, на полу, на панелях приборов, забивались в вентиляционные решетки, в сток душевой, везде. Мы конечно, сражались с напастью, не покладая рук. И решили проблему кардинально — постриглись наголо, под Котовского. Григория Ивановича который. Не только постриглись, но и побрились.

Мне было поручено понять, в чем причина. Это ведь не просто урон красоте, это симптом, но симптом чего? Того ли, что таинственный космические лучи, не встречая должной защиты в наших жалких переборках, выжигают все живое? То бишь гипотетический аспирант поднял дозу повыше? Или же — куда вероятнее, трудно ведь поверить в умысел на злодейство нашего, российского учёного — виной всему скудость питания? Рацион составляет жалкие девятьсот сорок килокалорий в сутки на всё про всё. Теоретически, в условиях невесомости этого должно хватать. Теоретически! Ах, эта сладостная магия слова «теоретически»! Оно покрывало все просчеты, все недоделки, всю разницу между обещаниями и реальностью. Гладко были на бумаге, но забыли, что невесомость у нас не настоящая, а как бы. Здесь девятисот сорока калорий хватало лишь на то, чтобы медленно, но верно угасать. И лысеть.

Я предположил, что изначальный рацион был составлен иным — с витаминами, с протеинами, с калориями, рассчитанными не на выживание, а на работу. Но… Но предположим, что сыну руководителя проекта внезапно потребовалась вилла. Новая. В Эмиратах. Или где-нибудь еще, в нейтральной стране. Ведь остались же в мире нейтральные страны?

Разве на «Торопыжке» виллу построишь, усомнился Антон, дитя Тик-Тока и Фейсбука. Олег же, человек земли, исходивший половину Сибири, разъяснил экс-журналисту, что «Торопыжка» не причина, «Торопыжка» следствие. Маленькое и неприметное. А гребут тут, брат, будь здоров. Как, впрочем, и там. Там, где строятся виллы. Где принимаются решения. Где теоретически всё должно быть иначе.

Но уточнять, где именно «там», никто не стал. И так все было ясно.

Вестей снаружи мы не получали. Только команды. Бортинженеры бились над телевизором неделями. Вытаскивали платы, паяли, чистили контакты, гуманитарий Антон выражался так, что даже стыдливые тараканы забивались поглубже в щели. Результат? Аппарат как бы заработал. Зажужжал знакомым, почти забытым гулом. Экран светился. И… показал одну лишь рябь. Белый шум. Вечное ничто. Аналоговое телевидение, пацаны, отменили, констатировал Иван. Везде цифра. Ну, и не факт, что антенна — это действительно антенна. Уходит провод в стену, а что дальше, нам неизвестно. Может, для галочки всё это. Чтоб в отчете написать: «Средствами рекреации (в скобках — телевизор одна штука) обеспечены». А кабель антенны ведет в никуда. Или туда же, куда и наши калории. Бутафория всё это. Имитация.

На фоне облысения, неопределенности и экрана белого шума, началось нечто новое. Азартное. Практически первобытное. Охота. На тараканов. Какой ни есть, а все ж белок. Живой. Натуральный. Наш скудный рацион в девятьсот сорок калорий не предусматривал деликатесов. Таракан, зажаренный на микросковородке, которую смастерил Иван, становился не просто едой. Он был крошечной победой над системой. Над теоретически достаточным рационом. Над теми, кто греб будь здоров. Над абсурдом, который заставлял лысеть и шептаться в темноте под мертвый шум телевизора, ведущего в никуда. Это была охота за самой жизнью, за крошечным кусочком той самой Земли, что уплывала все дальше, оставляя нас с нашими облысевшими головами, и вечным вопросом: куда же ведет этот проклятый кабель?

Глава 8

Лицо Антона, обычно оживленное и насмешливое, сейчас выражало глубокую, почти театральную скорбь. На протянутой ладони лежало нечто маленькое и белесое.

— Доктор, — произнес он с пафосом, достойным античной трагедии, — у меня выпал зуб.

Я принял вид предельно деловой и озабоченный. Надень маску профессионализма — первое правило выживания в любой системе, будь то настоящая антарктическая станция или космический корабль «Путь», в котором мы летим к Красной Планете за смешные десять тысяч в месяц.

— Какой? — спросил я, наклонившись, будто изучал образец инопланетной фауны.

— Вот этот, — он почти благоговейно поднес ладонь ближе. На ней покоился зубик. Скромный, однокоренной труженик переднего ряда. Резец. Маленький солдат, павший на поле битвы за наше скудное питание.

— Ну-ка, открой рот! — скомандовал я с интонацией, позаимствованной у строгого дантиста моего детства.

Антон послушно разинул пасть, словно птенец, ожидающий червяка. Но вместо червяка я увидел печальную панораму. Там, где должен был красоваться зуб, зияла темная, слегка кровоточащая лунка. И не только там.

— Мдя… — вырвалось у меня. — Точно резец. Правый верхний второй. Так и запишем. Выбыл из строя без права на замену.

— И еще три шатаются! — пожаловался Антон. Голос его звучал печально, но в глубине глаз я прочитал немой укор. Что же это такое делается, доктор?

Я провел пальцем в нестерильной перчатке по соседним зубам. Да, шатались. Словно подгнившие столбики забора перед осенним штормом. Чуть тронь — и полетят.

— И по телу какая-то сыпь пошла, — продолжил он свой скорбный список, — и синяки. На руках тоже. Чуть задену стол или кровать — и синяк! — С этими словами он решительно стянул свою синюю «олимпийку» — униформу нашего экипажа. Не «Адидас», конечно, а нечто анонимное, но внешне похоже. Под ней открылась картина, достойная кисти экспрессиониста: бледная кожа, усыпанная мелкими, точными, как уколы булавкой, красновато-багровыми точками — петехиями. И несколько внушительных синяков цвета перезрелой сливы украшали предплечья. Признаки не космической радиации, а гораздо более древнего и прозаического врага.

— Петехии, — констатировал я вслух, больше для себя. Слово звучало холодно и научно, как гробовая крышка.

Медлить было нельзя. Я направился к «командному модулю» — кабинету Андрея Витальевича, нашего командира экипажа, и, одновременно, нашей кухоньке. Скромно и практично.

Он сидел за столом, изучая график «полетных заданий» — расписание уборки, физических упражнений на допотопных тренажерах и психологических тестов на устойчивость к тоске.

— Андрей Витальевич, нужен внеочередной медосмотр, — заявил я, стараясь вложить в голос ту самую спокойную твердость, которой меня учили Там, в Настоящей Антарктиде. Настоящий Доктор, сорока лет, но уже седой, как айсберг, и мудрый, как все пингвины разом, вбил мне в голову железное правило: никогда, слышишь, никогда не иди на поводу у начальства. Если твоя врачебная совесть кричит «Надо!», значит — НАДО. Если какое-нибудь «высокое» руководство чинит препятствия — немедленно, при свидетелях, фиксируй это письменно и шли на самый верх. Помни, парень, если случится беда — осложнения или, не дай бог, труп — начальство мигом открестится. Оно ни сном, ни духом! Не знало оно ничего! Это доктор виноват, бездельник и саботажник! Под суд его, подлеца! Не бойся их, этих начальников. Ну, что они тебе сделают-то? Выговор влепят? Уволят без выходного пособия? Ну, и отлично! От беды подальше будешь. А беда с таким вот руководством, которое экономит на витаминах ради отчета о сокращении издержек, случится обязательно. Как с броненосцем «Потемкиным». Помнишь?

Я помнил. Я помнил лекцию, прочитанную доктором долгой полярной ночью в кают-компании «Ломоносова»

Мичман, ответственный за провиант, закупил у своего купчика-приятеля мясо. Двадцать восемь пудов! Прекрасный бизнес-план: один продает тухлятину по цене парной телятины, другой покупает, скармливает матросам, а прибыль делят по-братски.

Потом закупали провиант для господ офицеров, потом долго добирались до броненосца, по пути едва не потопив рыбаков, пока то, пока сё — мясо стухло окончательно, покрылось ковром из опарышей. Когда варили борщ, дух стоял тот ещё.

Что должен был сделать корабельный врач? Должен был, зажав нос одной рукой, а другой крепко держа перо, составить акт: продукт непригоден к употреблению. И приказать — борщ за борт, на радость морской фауне.

Однако командир «Потемкина» воспротивился: какой позор для Андреевского флага! Выбросить добро? Да мы осмеяны будем всем флотом!. И доктор малодушно махнул рукой, записал борщ как продукт доброкачественный. Итог? Кровавый бунт. И доктора убили. И командира убили. И еще множество всякого народа полегло. Нет, уж лучше иметь твердый шанкр, чем мягкий характер!

Эту максиму я усвоил намертво. Возможно, именно благодаря ей я и не нашел себе места лучше, чем имитация полёта на Марс за гроши, зато на хозяйских харчах, от которых зубы выпадают раньше времени.

Но одно дело — гроши, а другое — зубы. Зубы, знаете ли, вещь дорогая. За десять тысяч в месяц новые не вставишь.

— Медосмотр? — Андрей Витальевич оторвался от графика, бровь поползла вверх, изображая легкое недоумение и занятость более важными делами. — Он будет через… — он ткнул пальцем в календарь на стене, — через четыре дня. Тогда и проведете, по плану. Всё по графику.

— Я настаиваю, — повторил я. Спокойно. Без надрыва. Без истерики. Это работает лучше крика.

Короткая пауза. Командир взвешивал: рискнуть или перестраховаться?

— Хм… Если настаиваете, — произнес он, наконец, с легкой гримасой человека, уступающего назойливому просителю, — то проводите. Сразу после обеда. Чтобы не сбивать распорядок дня.

После обеда. О, этот обед! Вечная «Перапёлка» Вечная кашка «Рассвет». И венец творения — витаминный чай «Крузенштерн» на лимонной цедре. Цедра, должно быть, видела лимон лишь в иллюстрированном атласе растений. На чайном пакетике честно написано «Аскорбиновая кислота — 2 мг». В сутки же человеку требуется минимум пятьдесят! И это только витамин С. А где В? Где К? Где железо? Где элементарная свежая зелень?

Я приступил к осмотру. Начал со взвешивания. Весы у нас бытовые, но электронные. Самые дешевые, конечно. Да еще юзаные, кто-то из дома принес. Батарейка, без которой они не работают, хранилась у командира. Стратегический запас! Чтобы мы не баловались, не портили инструмент и не пугались горящих чисел, мене такел, упарсин. Командир выдал драгоценную батарейку. И весы ожили, чтобы огласить приговор.

Цифры высветились на дисплее с беспощадной ясностью. За сорок два дня полёта лично я потерял одиннадцать с половиной килограммов массы. Одиннадцать с половиной! Имитация — имитацией, но потеря-то была самой что ни на есть настоящей. Масса эта была отнюдь не лишняя. Совсем не лишняя. Она была моей плотью, моей силой, моим запасом прочности.

Результаты остальных были не лучше. Плюс-минус килограмм-другой в ту или иную сторону. Меньше всех похудел сам Андрей Витальевич — всего семь килограммов. Но он и перед стартом весил негусто — шестьдесят четыре килограмма, летчики-истребители, они такие. Небольшие, но твердые. Бриллианты наших вооруженных сил.

Больше всех пострадал Антон: восемьдесят девять было — семьдесят шесть стало. Бортмеханик таял на глазах.

Но цифры на весах были лишь верхушкой айсберга. Хуже было другое. Куда хуже. Когда я заглянул в рты коллегам-астронавтам, меня ждало единодушное и безрадостное зрелище. У всех без исключения, даже у командира, я увидел опухшие, рыхлые, кровоточащие десны. Увидел шатающиеся зубы. Увидел ту самую бледность, ломкость ногтей, общую вялость и апатию, что кричали об одном: цинга. Классическая, беспощадная, морская, полярная, а теперь и марсианская цинга.

Там, в Настоящей Антарктиде, с этой незваной гостьей боролись. Во-первых, физическим трудом. Издавна замечено: когда человек ворочает тяжести, рубит лед, таскает снаряжение — цинга отступает. Мускулы напрягаются, кровь бежит быстрее, организм мобилизуется. Во-вторых, овощи. Пусть не первой свежести — но картошка, лук, морковь, квашеная капуста — каждый день. И в-третьих, профилактика — витаминно-минеральные таблетки «глутамевит». Спецзаказ для полярников, с ударными дозами всего необходимого. В обычной аптеке сегодня такое чудо не купишь.

А у нас? А у нас — что? Наш физический труд сводился к двадцати минутам на велотренажере, резиновый эспандер, да уборка по кораблю. Овощей никаких, только жалкая щепотка сушеной зелени в «Перапёлке», больше для цвета, чем для пользы. Витамины? Ах, да! Наш «Крузенштерн»! Целых два миллиграмма аскорбинки на пакетик! Суточная потребность — минимум пятьдесят. И это только один витамин! А где остальные? Где витамины группы В, без которых нервная система превращается в оголенный провод? Где витамин К, отвечающий за свертываемость крови, чтобы синяки не расползались как пятна масла? Где витамин А? Где железо?

А солнце? У нас, правда, есть «горное солнце» которое по десять минут через день, облучает нас. Но песок плохая замена овсу.

Отсюда и цинга. Отсюда и выпадающие зубы. Отсюда и сыпь, и синяки, и эта всепроникающая усталость, что тяжелее свинцового скафандра. Мы не летим к Марсу. Мы медленно тлеем под землей, жертвы скупости, глупости и прекраснодушной игры в космонавтику. И самое страшное — что начальство, как тот командир с «Потемкина», вероятно, сочтет все это незначительными издержками эксперимента, а доктора, то есть меня, паникером, не умеющим поддерживать бодрый дух экипажа.

Но я помню уроки Настоящего Доктора. Я напишу акт. В двух экземплярах. Один — командиру. Второй — в конверте, на Большую землю. Пусть знают. А зубы… Зубы Антона — это только начало. Пока не поздно. Хотя, боюсь, поздно уже. Мы все уже на дне этой витаминной ямы. И вылезать из нее предстоит долго, мучительно и, главное, безо всякой гарантии, что начальство признает свою ошибку. Они скорее спишут все на индивидуальные особенности организма или непредвиденные сложности симуляции.

Глава 9

Воздух в крошечной кухоньке нашего космического корабля был несвежим, как застоявшийся суп, и отдавал подгорелыми насекомыми, стиральным порошком и чем-то ещё — чем-то глубоко неправильным, скрытым под поверхностью. Сладковато-гнилостным. Запахом, который напоминал о том, что все здесь было неправильным, ненастоящим, кроме, возможно, медленного умирания.

Я закончил осмотр, обдумал результат. Картина была яснее прозрачного иллюминатора в открытом космосе, если бы такие иллюминаторы у нас были. Их не было. Только серые стены, давящие на сознание.

— Андрей Витальевич, — начал я, и мой голос прозвучал чужим, слишком громким в этой гробовой тишине. — Цинга. Это не просто… ну, вы знаете, истории про выпавшие зубы моряков прошлых лет, Колумб, Магеллан, Георгий Седов… — я посмотрел на свои руки. Они слегка дрожали. От усталости? Голода? Или от того самого сладковатого запаха, исходящего неизвестно откуда. Порой так пахнет сдохшая крыса в городской квартире — съела ядовитую приманку, и умерла под полом. Но здесь крыс никто не видел — нечем им тут поживиться. Или есть чем?

— Цинга — это гниение изнутри. Она подтачивает сосуды, как ржавчина — сталь. Размягчает кости. Превращает мышцы в тряпку. Она не просто причиняет дискомфорт, командир. Она методично убивает. Каждого из нас. И если не принять мер…

Я оставил фразу висеть в спертом воздухе. Меры. Слово звучало как насмешка в этой комнате, имитирующей металлическую конструкцию, летящую в никуда, а на самом деле спрятанную где-то глубоко под землей. Первоначально, это было противоатомное убежище из пятидесятых годов — так мы решили всем экипажем. Убежище для первых лиц области. Семьи первого секретаря обкома, например.

Командир, Андрей Витальевич, сидел напротив, откинувшись на пластиковом стуле. Его лицо, обычно собранное, сейчас казалось одутловатым, серым. Под глазами залегли синие тени, похожие на синяки. Но взгляд оставался острым, как лезвие. Холодным.

— Так принимайте эти меры, доктор, — отрезал он. Голос — ровный, без тени сомнения или тревоги. — На то вы и врач. Что положено делать, должны знать. Теоретически.

Теоретически. Ключевое слово нашей жалкой пародии на космическую одиссею. Мы имитировали полет. Имитировали невесомость с помощью скрипучих кроватей. Имитировали связь с Землей — телефон и репродуктор. Имитировали жизнь. А теперь предлагалось имитировать спасение от реальной, осязаемой смерти, подкрадывающейся к нам. Цинга-то ничего не имитировала. Она была абсолютно реальна.

— Во-первых, — я начал загибать пальцы, стараясь, чтобы они не дрожали. Каждый сустав болел. Мои собственные десны кровоточили по утрам. — Питание. Настоящая, свежая картошка. Два клубня. В день. Каждому. — я представил её — твердую, с красноватой кожурой. Сварить? Пожарить? Да хоть сырую, лишь бы не пюре. Образ был таким ярким, таким настоящим, что слюна предательски хлынула во рту, смешиваясь с металлическим привкусом тоски.

— Капуста. Свежая, квашеная — не важно. Сто пятьдесят граммов на нос. Хлеб. Черный, «Бородинский», двести граммов… — я видел, как глотнул Антон, стоявший у входа. Его щеки ввалились, как у старика.

— Гранаты. Красные. Спелые. Не те, что бабахают, а те, что лопаются от сладости. И яблоки. Обязательно яблоки. Два средних. Каждому. В день, — я произносил эти слова монотонно, как пономарь, читающий священную книгу кое-как, не вникая в смысл. Меньше эмоций, больше обыденности.

Командир слушал, его лицо было гипсовой маской. Ещё прижизненной. Только легкое подрагивание желваков на скулах выдавало напряжение.

— Это всё? — спросил он, и в его голосе прозвучало не понимание, а раздражение. Как будто я требовал золотых унитазов.

«Нет, не все, — продолжил я, чувствуя, как поднимается гнев, холодный и острый. — Яйца. Куриные. Через день. Рыба. Селёдка, желательно норвежская, бочкового засола — пятьдесят граммов ежедневно. Морковка. Сто граммов. И тёрка к ней, Андрей Витальевич. С такими зубами… — я кивнул в сторону Антона, который инстинктивно прикрыл рот ладонью. — С такими зубами грызть морковку нельзя. Репа. Редька. Оливковое масло, — я приводил рацион „Ломоносова“, опустив мясо. Все-таки там, в Антарктиде, мы трудились всерьёз, много.

— Доктор! — голос командира резко взлетел, ударившись о низкий потолок. Он встал, и его тень, искаженная тусклым светом лампы, заколебалась на стене, став вдруг огромной, угрожающей. — Доктор, у нас здесь не ресторан «Плакучая ива», у нас — космический полёт! Полёт, доктор! Откуда, по-вашему, в космосе возьмутся свежие яблоки? Или куриные яйца? Вы видели у нас птицеферму? Она осталась на Земле! Здесь, в космосе, на пути к Марсу, каждый грамм воды, воздуха, дерьма в унитазе — на счету! А вы мне вещаете о тоннах картошки и капусты! О яблоках! И как, интересно, хранить этот скоропортящийся рай в длительном полёте, а? Как?

Его дыхание стало учащенным, на лбу выступила испарина. Страх. В его голосе был страх. Но не перед цингой. Перед чем-то другим. Перед ними. Перед теми, кто слушал. Всегда слушал. Я бросил взгляд на вентиляционную решетку в углу. Она была темной. Безжизненной. Обычно оттуда доносилось ровное, успокаивающее жужжание. Сейчас — тишина. Глухая, давящая. Выключили. Зачем? Чтобы лучше слышать? Чтобы мы лучше почувствовали, что мы в ловушке?

— В космосе — не знаю, — ответил я тихо, почти шепотом, глядя ему прямо в глаза. — Но вот яблоки… яблоки можно купить в любом продуктовом, на углу. И капусту тоже. На Земле, Андрей Витальевич.

Он отвернулся, потер виски. Его плечи слегка ссутулились.

— Это… не предусмотрено программой, — пробормотал он, и в его тоне появилась какая-то жалкая, собачья нотка оправдания. — Но вы сказали — «во-первых, питание». Значит, есть и «во-вторых»?»

Он повернулся ко мне, похоже было, что он ищет лазейку. Соломинку.

— Во-вторых, — я вздохнул, понимая тщетность, но цепляясь за эту соломинку сам. — Витаминно-минеральный комплекс. Таблеточки, Андрей Витальевич. Обычные, как горох. Глутамевит, Компливит, что-то подобное. Никаких тонн. Хранятся годами. Холодильников не требуют. Дёшево и сердито, — я усмехнулся. Дешевизна здесь была понятием относительным. — Опыт есть. Наши настоящие космонавты, те, что на орбите годами кружат, наверняка получают что-то подобное.

Командир покачал головой.

— Дёшево — это было лет пятьдесят назад, доктор. Сейчас всё дорого. Очень дорого. А витамины… витамины по программе должен обеспечивать чай. Чай «Крузенштерн». Специальная формула. Сбалансированная.

Я почувствовал, как горячая волна ярости поднимается от живота к горлу. Чай. Этот слабенький настой, который мы пили три раза в день вместо нормальной еды.

— В чае, Андрей Витальевич, — сказал я, стараясь говорить максимально четко, как тупому ребенку, — витаминов — пять процентов. От нормы. Пя-ть про-цен-тов. Это не спасение. Это преступная насмешка.

Командир вдруг выпрямился. На его лице появилось странное выражение — смесь высокомерия и сектантской убежденности.

— Вы отстали от науки, доктор. Не знаете новейших исследований наших отечественных светил. Доказано! Организм человека — совершенная система. Он способен синтезировать недостающие витамины! Сам! А чай «Крузенштерн» — он запускает этот процесс. Как ключ зажигания. Запускает внутренний витаминный реактор!

Я уставился на него. Тишина в кухоньке стала почти абсолютной. Даже собственное дыхание казалось громким.

— Запускает внутренний… — я повторил медленно. — Реактор. Слышу в первый раз, — и это была чистая правда. Такого бреда я не слышал даже на пьяной сходке деревенских знахарей. Потому что не хожу на эти сходки. Блажен муж…

— Это новейшие исследования! Не имеющие аналогов! — горячо, с каким-то патологическим блеском в глазах, произнёс командир. — Наш полет… наш уникальный эксперимент «Путь»… он должен утвердить наш приоритет! Практически!

Я посмотрел на его распухшие десны, на синеву под глазами, на тусклые волосы. На себя в грязное пятно на пластиковой стене, служившее зеркалом. На свой собственный, уже шатающийся зуб.

— Или не подтвердить, — тихо сказал я. — Или просто похоронить нас здесь.

Он сделал шаг ко мне. Слишком близко. Я почувствовал его дыхание — тоже с тем самым сладковато-гнилым оттенком.

— Вы врач, — прошипел он. — Вы клятву Гиппократа давали! Неужели вам неинтересно? Неужели не горит душа стать частью великого открытия?

И тут во мне что-то сорвалось. Ледяной комок нерешительности растаял, оставив только ясную, холодную пустоту и жгучую ненависть к этому фарсу, к этой лжи, к этому человеку, который верил или делал вид, что верит.

— Я имитатор, Андрей Витальевич! — мой голос прозвучал резко, звеняще в тишине. — Как и вы! Как и все мы здесь! Никаких клятв я не давал! Но те знания, что у меня есть, те, настоящие, из учебников и практики, они кричат мне, что из ничего — выйдет ничего! Никакой чай, назови его хоть «Крузенштерном», хоть «Святым Пантелеймоном», не спасет от цинги! Необходимо. Немедленно. Изменить. Режим. Питания. — я сделал паузу, глядя на командира. — Или…

— Что «или»? — спросил он вдруг ласково, слишком ласково, как палач, успокаивающий жертву перед казнью.

— Или, — выдохнул я, — цинга перейдет в терминальную стадию. Когда кости ломаются от кашля. Когда старые шрамы расползаются, как гнилая ткань. Когда выздоровление станет физически невозможным. И тогда, Андрей Витальевич, все мы — вы, я, Антон, Иван, все — будем не космонавтами, не имитаторами. Мы будем живыми трупами. Инвалидами с гниющим мясом вместо мышц. Если, конечно, вообще останемся в живых к тому моменту.

Я наклонился к нему ещё ближе, почти касаясь лбом. Тишина вокруг была звенящей, пугающей. Даже скрип вентилятора, обычно постоянный фон, стих. Как будто сам «Путь» затаил дыхание.

— Есть у меня, Андрей Витальевич, одна догадка. Думаю, что здесь имитируют вовсе не полёт, — я произнес последние слова шепотом, но они прозвучали громче крика. — Здесь имитируют что-то другое. И проверяют. Проверяют границы человеческого терпения. И покорности. До какой черты можно давить, прежде чем человек сломается… или взорвется.

Лицо командира исказилось. Гипсовая маска треснула, обнажив животный страх и бешенство.

— Это вы хватили, доктор! — он отпрянул, как от гадюки. — Давно известно! Никаких границ у покорности нет! Покорность… она безгранична! Как космос!

Я усмехнулся. Сухо, беззвучно.

— У кого как, командир. У кого как.

Тишина. Полная, абсолютная. Даже эхо наших голосов растворилось в ней. Я осознал, что не слышу даже того, что слышал всегда — слабого дребезжания вентилятора. Выключили. Окончательно. Зачем? Чтобы ни один наш шепот, ни один стон, ни предсмертный хрип не ускользнул от микрофонов? Чтобы мы почувствовали себя крысами в герметичной клетке, на которую медленно, неумолимо опускается колпак?

— Я… — Андрей Витальевич откашлялся, пытаясь вернуть себе командный тон, но в голосе чувствовалось сомнение. — Я передам ваши… соображения. В Центр Управления Полётом. Обязательно передам. Прямо завтра.

— Прямо сегодня, — сказал я ровно. — Сейчас.

— Не вам указывать мне, доктор! — отрезал он, но это был уже не приказ, а жалкая попытка восстановить авторитет. Он, авторитет, как лавина: копится годами, а рушится за минуты.

— Не мне, — согласился я вежливо. — Конечно, не мне.

И вышел из душной кухоньки в центральный отсек. Он был чуть просторнее, но не менее давящий. Экипаж разместился в парикмахерских креслах, не стоять же. Тяжело стоять. Их лица были серыми, глаза — лихорадочно блестящими, полными тревог и сомнений. Они все слышали. Каждое слово. Дверь на кухоньку приоткрыта. Да хоть бы и полностью закрыта, она ж тоненькая. Дешевая.

— Цинга, — сказал я просто, глядя им в глаза. — У нас у всех цинга. Лечения в этих условиях невозможно. Командир передаст запрос… завтра.

Они переглянулись. Мгновенное, почти телепатическое понимание промелькнуло между ними. Без слов. Иван первым встал. Потом Антон. Потом космонавты-исследователи, Василий и Олег. Никто не сказал ни слова. Они просто начали собирать вещички. Если их жалкие пожитки — потрепанная книга, фотография, запасная пара носков — можно было назвать вещами. Нищему собраться — только подпоясаться. Мы от нищих ушли недалеко.

Звук застегиваемой молнии на рюкзаке Антона прозвучал как автоматная очередь.

— Это вы что делаете?! — громко спросил командир, выскакивая из кухоньки. — Прекратить немедленно! Так нельзя!

— Можно, — тихо, но очень отчетливо сказал Антон, не глядя на него. — Можно, командир. Ещё как можно.

Андрей Витальевич метнулся к Ивану, схватил его за руку. Иван просто посмотрел на него. Мертвым, пустым взглядом. Рука командира сама разжалась.

— Вы потом напишите в рапорте, Андрей Витальевич, — сказал я спокойно, — что экипаж почувствовал Зов Бездны. И ушел. В открытое космическое пространство. Без скафандров. Трагическая потеря. Непредвиденный фактор, — я даже улыбнулся. Чувствовал себя свободным. Это было непривычно, да. Всегда был кому-то должен. Родителям, школе, семье, начальству. И Родине, конечно. Всегда должен. До последней капли крови.

— Для Зова… для Зова ещё рано! — забормотал командир, отступая. — По графику фаза «Экзистенциальный кризис и метафизический соблазн» только через месяц! , — он вдруг осекся. — А вы…, а вы-то откуда знаете про Зов? Про график? Его… его не разглашают!

Я не ответил. Просто взял со столика у своей койки книгу. Потрепанный томик. «Похитители бриллиантов» Луи Буссенара. Издание пятьдесят седьмого года. Удивительно сохранный. Я дочитал только до пятой главы. А что там дальше? Удалось ли героям отыскать сокровища кафрских королей? Или их ждала смерть в африканских джунглях? Мне очень хотелось узнать.

— Показывай выход, командир, — сказал Василий. Он стоял уже одетый, с рюкзаком за плечами. Он сказал это без злобы, без угрозы. Просто констатация факта. Но в его тихом голосе, в его прямой спине, в его глазах, которые больше ничего не боялись, было столько неумолимой силы, что стало ясно: сопротивляться бесполезно. Лучше показать. Быстрее. Пока мы не передумали и не решили забрать командира с собой. В открытый космос. Без скафандра.

Командир оглядел нас — Олега, застегивавшего последнюю пуговицу на своей выцветшей рубашке; Ивана, задумчиво смотревшего в стену; Антона, неподвижного, как скала; меня, листавшего старую книгу про приключения, которые мы никогда не повторим.

— Я… я сначала позвоню. Сообщу о ситуации. В Центр Управления. Центр даст указания.

Ему не мешали. Мы просто ждали, заканчивая последние приготовления к уходу в небытие. Я сунул Буссенара в карман ветровки. Она пахла потом и пылью. Настоящей земной пылью. Как и книга. Командир подошел к телефону, нашему каналу связи с ЦУПом. Снял трубку. Прижал к уху. Нажал кнопку вызова. Раз. Два. Десять раз.

— Не работает… — пробормотал он. Голос его был странным. Отрешенным. Без удивления.

— Что не работает? — спросил я, хотя знал ответ. Мы все знали.

— Телефон… — Андрей Витальевич повернулся к нам. Его лицо было пепельно-серым. Лицом человека, увидевшего призрак. Или осознавшего, что он сам — призрак. — Связи нет. Ни ответа, ни гудка. Ничего. Абсолютно ничего.

Он опустил трубку. Она повисла на шнуре, раскачиваясь, как повешенный. В глазах командира мне почудилась паника. Паника крысы, понявшей, что крышку клетки не просто закрыли — её заварили. Но только почудилась.

И в этот миг погас свет.

Разом.

Везде.

Абсолютная, непроглядная, всепоглощающая тьма. Тишина, нарушаемая только нашим учащенным дыханием и тихим, безумным смешком командира.

Тьма была живой. И она знала, что мы здесь.

Знала и ждала.

Глава 10

Тьма — это не отсутствие света. Тьма существует сама по себе, густая, вязкая, пропитанная запахом отчаяния, въевшимся в стены, в одежду, в саму душу. Она давит на глаза, заставляя видеть фантомы — мерцающие пятна, зловещие тени, которые пульсируют в такт бешеному стуку сердца где-то в груди, но бьет-то в голову.

— Курильщики, на вас вся надежда — сказал командир.

Курильщиков было двое: Олег и Антон. Но курить было, во-первых нечего, а во-вторых, запрещено. Потому коробок спичек Олега и зажигалка Антона сохранили огненный запас в неприкосновенности.

— Похоже, наш корабль потерпел катастрофу, — сказал я. — Мы на каком топливе летим, на ядерном? Ну, значит, скоро бахнет.

— Ничего не бахнет, потому что это же имитация! — отрезал Андрей Витальевич, сделав вид, будто не уловил иронии.

— А кто мешал заложить пудик-другой обыкновенного тола? — спокойно проговорил Иван из темноты. — Мол, возникла нештатная ситуация, активирована система самоподрыва, и концы в воду.

— Зачем? — выдавил командир. Одно слово, но оно повисло в темноте тяжелым, влажным комом.

— А кто знает, сколько бабла вбухано в этот проклятый проект? — встрял Антон, его нервный смешок сорвался в кашель. — Распилили по-быстрому, а что предъявлять публике? Нас, что ли?

В темноте кто-то резко вдохнул. Воздух и без того был спертым, а теперь вдобавок отдавал страхом.

— Ладно, где выход-то? — рявкнул Иван, нетерпение в его голосе перешло в животную ярость. — А то мне кажется, что и воздух сейчас кончится. Вот прямо сейчас.

— И мне! — тут же выкрикнул Антон, его голос сорвался на визг.

— И мне! — присоединился Олег.

— И… и мне — констатировал Василий.

А я промолчал. Зачем? И так всем было ясно. Эта тишина перед удушьем. Эта тяжесть в легких, которая становилась все ощутимее. Каждый вдох казался драгоценным и одновременно — ворованным у соседа.

— Тут, понимаете… — начал Андрей Витальевич, и его голос вдруг стал старым и слабым. — Тут выхода нет, — Он сделал паузу, будто собираясь с духом перед признанием в убийстве. — Дверь… дверь можно открыть только снаружи. Такая конструкция. Контроль безопасности. Чтобы… чтобы никто не сбежал раньше времени, — последние слова он произнес почти беззвучно.

Тишина. Густая, как смола. И в этой тишине родилось что-то новое. Не надежда. Отчаяние, сжатое в кулак. Ярость выживания.

— Мдя, — выдохнул кто-то. Неважно кто. Это было коллективное — мдя.

И работа закипела. Вернее, не закипела — заскрежетала, застонала, зазвенела в темноте. Нет, не в темноте. Из книг вырвали листы, скрутили в трубочки — вот и лучины. Горят недолго, так ведь у книги страниц много. Горение, оно, конечно, кислород пожирает, каждый вдох становится труднее, в висках стучит сильнее, в ушах звенит громче. Но выбора нет.

Наши бортинженеры, Иван и Антон, не подкачали. С жалким, позорным набором инструментов они совершили маленькое чудо. Дверь, конечно, непростая. Но не неприступная крепость. Если знать — или, как в нашем случае, интуитивно понять, почувствовать пальцами слабое место, точку приложения силы, где металл устал, где сварной шов неидеален…

Скрип металла, скрежещущего по металлу, звон ударов молотка по зубилу — эти звуки резали тишину, как нож по холсту. Каждый удар отдавался в зубах. Каждая искра от напильника была крошечной вспышкой надежды, тут же гаснущей во тьме. Воздух становился сладковато-тошнотворным. Голова кружилась. Иван молчал, Антон ругался. Василий и Олег светили. Мы жгли последние секунды нашей жизни, пытаясь вырваться из крысоловки.

И смогли. Дверь поддалась.

Гуськом мы пробирались наружу. Факелоносцы впереди. Нам светил Брежнев. Толстенный том речей «Ленинским Курсом», Мы вырывали страницы. Одну за одной. Бумага горела удивительно хорошо: ровным, почти бездымным пламенем. Не слишком быстро, не слишком медленно. Листки превращались в пепел, осыпаясь черными бабочками, освещая нам путь на несколько шагов вперед. Леонид Ильич, сам того не ведая, стал нашим проводником, нашим светочем.

К середине первого тома мы вывалились наружу.

Наружу… в другую тьму.

Но иную. Бескрайнюю. Не давящую стенами, а разверзшуюся над нами, как черная бездонная пасть. Ночь. Ни звезд. Ни луны. Никаких намеков на далекие огни городов, нет даже одинокого фонаря на околице. Светильники объекта? Мертвы. Абсолютно. Как и всё остальное.

Воздух ударил в лицо — холодный, влажный, невероятно свежий после спёртой атмосферы «Пути», полный запахов: сырость недавнего дождя, терпкую хвою сосен, которые должны были где-то стоять стеной, и «Перапёлку». Узнаваемый, тошнотворно-химический запах дешёвой лапши быстрого приготовления, но с какой-то липкой нотой, как будто в нее подмешали старое машинное масло и лекарство от глистов.

— Ну да, я прихватил мешочек, — раздался голос Андрея Витальевича где-то сзади. — Недельный запас. Это ж не простая лапша, а спецпаёк.

Что лапша была непростая, я догадывался. В таких местах — будь то реальная Антарктида, подземный командный узел, или вот этот проклятый симулятор космоса — кормят всегда непростыми продуктами. Нейромодификаторы, чтобы держать мозги в узде и гасить панику. Кальцестатины, чтобы кости не рассыпались от невесомости, которой не было. Декарцинаторы… Вот это слово особенно отвратительно. Средство, препятствующее образованию рака. Звучит как благословение, да? Замечательно. Если не знать мелким шрифтом, что неделя его приема аккуратно вырезает из твоей жизни две недели — просто по другим причинам. Ускоренное выгорание.

— Что-то одиноко здесь, — прошептал Антон. Его фигура, освещенная догорающим листком с речью о неуклонном росте благосостояния, казалась маленькой и потерянной. — Уж не забыли ли о нас? Или ночная смена не предусмотрена в целях экономии?

Он засмеялся, коротко и истерично.

— И где, наконец, можно включить освещение? Хоть бы один фонарь?

— Отвечаю по пунктам, — сказал Андрей Витальевич. Он стоял чуть в стороне, его лицо было скрыто тенью. Голос его с каждой минутой возвращался к командирской норме. — Место, как вы, Антон, точно подметили, одинокое. Глухомань. Ближайший населенный пункт — деревня Мошка. Семнадцать душ. Исключительно пенсионеры. До неё — девять километров лесной дороги. Напрямую — пять.

Он сделал паузу. Тишина вокруг была не просто отсутствием звука. Она была активной, слушающей.

— Наш эксперимент, — продолжил командир, — предусматривает как удалённое наблюдение — камеры, датчики — так и непосредственное присутствие персонала. Экспериментаторов, техников, охраны. В ночную смену — не менее шести человек. Всегда. Освещение… Я пытался включить по ходу нашего движения. Ничего. Нет напряжения. Вообще.

— Но где люди? — в голосе Ивана зазвенела сталь. Куда делись шесть человек ночной смены? Испарились?

— Не знаю, — коротко ответил Андрей Витальевич.

— Хорошо, — сказал я, — у меня вопрос попроще Который сейчас час? А заодно число и месяц? Корабельному календарю и часам я как-то не верю. Они могли показывать что угодно, пока мы находились внутри «Пути».

— Да, — командир кивнул. Глаза уже кое-что различали. Не мимику, но вот кивок в темноте различали. — В ходе эксперимента проверялось субъективное ощущение течения времени. Для чистоты опыта я тоже оставался в неведении. Могу лишь сказать, что больших отклонений не было. Дней семь-восемь, не более.

— В какую сторону? — уточнил неугомонный Антон. — Мы проспали будущее? Или нас выдернули из прошлого?

— Не знаю, — снова тот же ледяной ответ.

— Тогда что вы знаете? — мой голос зазвучал резче, чем хотелось. — Есть ли здесь устройство связи? Хоть что-то с автономным питанием? Спутниковый телефон? Есть ли запас нормальной еды и воды? Фонари, да хоть свечки? Оружие?

Последнее слово повисло в воздухе особенно тяжело.

— А зачем вам оружие? — Андрей Витальевич повернулся ко мне, и в тусклом свете догорающего Брежнева его глаза выглядели огромными, пустыми.

— Почему мне? — я фыркнул. — Всем. Прежде всего — вам. Вот выйдет сейчас из лесу — из этого леса — стая одичавших псов. Голодных. Или что похуже. Что будем делать? Закидаем их речами о мирном сосуществовании? Или будем жевать свою непростую лапшу, пока они рвут нам глотки?

— Не должно здесь быть собак, — автоматически ответил командир. — Территория огорожена, контролируется…

— Не должно или нет? — перебил я. — И потом, я ж не в лес зову партизанить, Андрей Витальевич. Просто — обеспечить минимальную охрану вверенного объекта на время отсутствия штатных сотрудников. Которые, напомню, куда-то бесследно испарились. Вместе с электричеством.

— Пустое, доктор, — отмахнулся он, но в его голосе слышалась неуверенность. — Рассветет, тогда и будем разбираться. В этой кромешной тьме мы внутри только ноги переломаем. Или шеи. И речи Брежнева нам не очень помогут. Они почти кончились.

— Что ж вы предлагаете? — спросил Олег.

— Ждать, — сказал Андрей Витальевич. — Просто ждать. Рассвет все расставит по местам.

Рассвет. Слово, от которого веяло миражом спасения. Но в этой тотальной, всепоглощающей Тьме, под небом без единой звезды, рассвет казался такой же невероятной сказкой, как и выход из могилы.

Но мы же вышли!

Мы стояли, прислонившись спинами к холодной стене объекта Каждый шорох в лесу — а шорохи были, сухие щелчки, будто ломали ветки, тихий шелест в подлеске — заставлял сердца колотиться быстрее, хотя куда уж быстрее. Брежнев кончился совсем. Тьма сомкнулась над нами, живая, дышащая, полная невидимых глаз. Мы слушали ее. Мы слушали свое дыхание — хриплое, учащенное. Слушали, как стучит кровь в висках. Слушали тиканье невидимых часов, отсчитывающих последние минуты перед тем, как что-то из этой бескрайней тьмы сделает первый шаг навстречу. Рассвет? Он казался теперь не спасением, а лишь отсрочкой. Или… предвестником чего-то гораздо худшего. Ведь что может скрываться в свете нового дня в таком месте, где исчезают люди, гаснет свет, а тьма чувствует себя полноправной хозяйкой? Мы ждали.

И Тьма была с нами.