Возвращение Господ Ящеров

Глава 1

Тихий, но отчётливый щелчок сканера радужки, замаскированного под сенсор умного дома, разрезал тишину прихожей. Дверь бесшумно отъехала, и в холл вплыл Артаксеркс, он же Аркадий Сергеевич, старший вице-президент по Поглощению Духовных Ресурсов и Оптимизации Человеческих Аффектов корпорации «Глобал-Энерго-Холдинг-Инвест». За ним скользила Иштарра, она же Ирина Витальевна, главный архитектор «Системы Социальной Адаптивности и Управления Потребительскими Импульсами» крупнейшего медиахолдинга.

Аркадий Сергеевич сбросил кожаный портфель-органайзер на пол. Тот с тихим довольным шипением развернулся в эргономичное кресло. — Фуххх... — выдохнул он, проводя когтистой рукой по горлу, где давил галстук. — Слюнные железы на нуле. Целый день изображал интерес к их квартальному отчёту. Эти... бипеди... Они же искренне верят, что эти цифры что-то значат? Ха! — Он презрительно щёлкнул языком. — Значат лишь объём «эмоционального эфира», выкачанного под шумок их «рыночной динамики».

Ирина Витальевна сняла элегантный парик — под ним, кроме шевелящихся гребневых отростков, обнаружился крошечный вентилятор, который тут же заработал на полную, издавая едва слышный гул. Она бросила парик на вешалку. — Не заводи, Аркан, — произнесла она с отчётливым шипением раздражения. — У меня свой шабаш. Весь день слушала нашего «креативного директора» — существо с явными признаками деградации коры. Убеждал, что новый сезон реалити «Мамы на грани истерики» должен быть ещё тупее. Утверждает: «Аудитория требует контента, который не заставляет думать, а заставляет пускать слезу под монтаж». Они, дорогой, сами требуют, чтобы им отключили мозги! Это же идеально! Мы впариваем иллюзию выбора между двумя одинаковыми пустыми банками, а они... аплодируют!

Они проследовали дальше в дом, мимо гостиной с безупречно чистым, но никогда не используемым диваном, и вошли на кухню. Люди назвали бы это помещение кухней. На самом деле это был Священный Зал Инкубации и Терморегуляции. Вместо плиты вдоль стены тянулся ряд мощных инфракрасных излучателей, заботливо прозванных «горелками». Над каждой, в энергоёмких коконах из матовой биостали, тихо пульсировали яйца с перламутровыми переливами скорлупы. Рядом, за столом, покрытым голографическими проекциями земных мультфильмов (для камуфляжа), сидели их отпрыски.

Саргон, двенадцати земных лет от роду, щёлкал кончиком хвоста по ножке табурета, заваленного учебниками по «человеческой маскировке и манипулятивному лидерству». Он не отрывал глаз от голограммы температуры над своим коконом. — Прив, генс! — бросил он родителям, не глядя. — Чё по горелкам? Я своё яйцо дооптимизировал! Выставил идеальные 37.8 градуса! Вылупится первым в классе — и прямиком в кресло главы Центробанка! Остальные пусть завидуют в своих скорлупках.

Его сестра, восьмилетняя Нефертити, не отрываясь от планшета, где что-то яростно строчилось на странном языке, напоминавшем смесь змеиного свиста и бинарного кода, фыркнула: — Ага, а моё будет умнее! Я ему закачала последние тренды человеческой глупости из соцсетей. Полный практикум по виральному инфантилизму. Твоё только быстрее бегать будет, а моё — думать. И кстати, твой разгон до 37.8 без патча стабильности? Да он на первом же собрании акционеров перегреется и начнёт скупать акции по эмоциям.

Аркадий Сергеевич подошёл к «горелкам». Его зрачки, за день сузившиеся в узкие щёлочки под контактными линзами-маскировщиками, расширились, с наслаждением впитывая благодатное ИК-излучение. Он снял пиджак, расстегнул манжеты, позволив чешуе на руках немного расслабиться, и провёл когтистой ладонью над тёплыми коконами. — Ох, детки... — прошипел он с нежностью, которую редко позволял себе. — Ценный груз. Наше будущее. Главное — не перегреть. — Он поморщился. — А то вместо хладнокровного стратега получится... эмоциональный хомячок. Прямо как те подчинённые сегодня. Один — ревел в курилке, потому что я его презентацию «милой» назвал. Второй — орал про «признание заслуг». Какие заслуги?! Он просто выполнил алгоритм!

Я ему чуть не сказал: «Петя, твои заслуги — это как встроенный чип в микроволновке: ты делаешь ровно то, на что тебя запрограммировали — разогреваешь чужие смыслы и ещё хочешь, чтобы тебя похлопали по крышке».

Ирина Витальевна, настраивая излучатель над своим яйцом, покачала головой. Её жёлтые глаза блестели в свете ИК-ламп. — Не смейся, Аркан, — сказала она. — Их «эго» — наш главный рычаг. Это же восхитительно! Весь их «социальный лифт», «карьерный рост» — это просто сложная система шкивов и блоков, чтобы заставить их самих выжимать из себя максимум пота... прости, слюны... ради призрака статуса.

Сегодня на летучке: «Нам нужны сильные лидеры с горящими глазами!» — Она фыркнула, выпустив струйку тёплого воздуха, и вентилятор на её гребнях на секунду ускорился. — Сильные лидеры? Это те, кто громче всех кричит банальности и лучше всех изображает уверенность. Глаза горят от недосыпа и передоза кофеина. Я даже проверила через ИК-фильтр — нет, банальный перегрев сетчатки. Но они верят! Свято верят в этот дешёвый театр!

Они сели за стол. Вместо тарелок с едой перед каждым лежали плоские, чуть тёплые кристаллы, излучающие концентрированные волны питательной энергии. Дети хрумкали что-то похожее на крупных сублимированных свёрчков.

Саргон, разгрызая хрустящего «сверчка», сморщился. — Па, а правда, что люди размножаются... ну... половым путём? И что они этим наслаждаются? — спросил он с откровенным недоумением. — Это же дико неэффективно и энергозатратно! И как они потом терпят и лелеют своих головастиков аж восемнадцать лет?! Это же адская перепрошивка!

Аркадий Сергеевич громко хрустнул своим кристаллом, отламывая кусок. — Правда, сын, но восемнадцать было раньше, теперь это лет тридцать, сорок — поправил он. — Иррациональность — их вторая натура. Представь: вместо того чтобы отложить идеально сформированное яйцо в контролируемую среду, как мы, и спокойно заняться делами, они годами носятся с шумными, липкими, вечно болеющими личинками, тратя безумные ресурсы на их «образование» и «эмоциональное развитие». А потом искренне удивляются, почему не могут накопить на новую колесницу... э-э-э... автомобиль. И даже не догадываются, что их лизинг — это просто отсрочка перед визитом к нашему кредитному инспектору.

Ирина Витальевна покачала головой, но в её жёлтых глазах мелькнуло что-то сложное. — И самое нелепое — они называют это «любовью» и «счастьем», — добавила она. — Высшая форма эволюционно одобренного мазохизма! Хотя... — она замолчала на мгновение, глядя на пульсирующие яйца, — ...иногда, глядя на их упорство в этом безумии, на их готовность жертвовать всем ради личинки... это кажется... странно трогательным. В смысле, конечно, патологически глупым.

— Не романтизируй, Ир, — отрезал Аркадий Сергеевич, глядя на неё поверх кристалла. — Это всего лишь слепой инстинкт, гипертрофированный их нестабильной лимбической системой. Как и их смешная вера в «справедливость». — Он громко хрустнул ещё раз. — Сегодня один менеджер пытался апеллировать к «справедливости», когда я объяснил, почему его проект, несмотря на все «усилия», летит в корзину.

Я просто сказал: «Жизнь несправедлива, Пётр. Оптимизируйте свои ожидания». Вы бы видели его лицо! Будто он впервые услышал базовую аксиому мироздания. Наивный примат. Я даже забеспокоился, не придётся ли его утилизировать раньше графика — уж очень громко он втягивал воздух, как перед системным сбоем.

Саргон нетерпеливо щёлкнул хвостом по полу. — А когда мы возьмём открытый контроль? — выпалил он. — Надоело притворяться, что я увлечён их дурацким «футболом» и примитивной «музыкой»! Хочу летать на дисколёте над их городами и наблюдать настоящую панику! Это же будет эпично!

Аркадий Сергеевич усмехнулся, снисходительно глядя на сына. — Терпение, Саргон, — сказал он. — Открытый контроль — это как включить все горелки здесь на максимум. Что будет? Яйца лопнут. Люди — существа хрупкие, непредсказуемые. Им нужен медленный, постепенный нагрев. Постепенная адаптация к мысли, что их «демократия», «свобода воли» и «свободный рынок» — это просто красивые названия для системы, которой управляем МЫ. Из тени. Через их же собственные пороки: жадность, страх, тщеславие. Это гораздо элегантнее. И... — он издал долгий, шипящий звук, очень похожий на смех, — ...забавнее. Представь их лица, если бы они знали, что их любимый олигарх, министр или звезда экрана — это всего лишь ящер, который прямо сейчас, как мы, «жарит» яйца на ИК-горелке и тихо посмеивается над их вечной вознёй с бумажками и пикселями?

Тишину Зала нарушало лишь мягкое гудение излучателей и мерное тиканье сверхточных хронометров, отсчитывающих время до вылупления нового поколения хозяев Земли. За широким окном, в иллюзорной человеческой ночи, горели бесчисленные огни большого города — яркие маячки в бескрайнем океане управляемой глупости.

Ирина Витальевна обвела взглядом пульсирующие в темноте коконы, её лицо стало серьёзным. — Главное, детки, помните, — сказала она тихо, но весомо. — Маскировка — это не слабость. Это высшая форма силы. Они видят костюм, улыбку, должность. Они не видят нас. А мы... мы видим всё. Их страхи — наша энергия. Их глупость — наша гарантия. Их трогательная, нелепая «человечность»... наш вечный повод для приватного стёба. — Она сделала паузу и уже собиралась дать команду укладываться, как...

— Ма-ам… — Нефертити на секунду оторвалась от голографической таблицы, где в реальном времени сканировалась волатильность биткоина. Её маленькие чешуйчатые пальцы зависли над управляющим кристаллом. — А ты нас… ну, в этом смысле… любишь?

Она запнулась на последнем слове. Это человеческое слово до сих пор застревало в её голосовых связках, как отлетевший болтик в механизме турбины.

Ирина Витальевна застыла у голо-проектора. Её гребневые отростки на мгновение дрогнули — жест, который у рептилоидов означал либо глубочайшее раздражение, либо внезапную сингулярность мысли.

Вентилятор на затылке тихо взвыл. Она сделала паузу, чтобы правильно сформулировать матрицу ответа. — Сложный вопрос, — наконец ответила она, аккуратно стряхивая с хвоста невидимую пылинку. — В смысле того, что вы подразумеваете под словом «любить»? Если в том значении, какое вкладывают в него млекопитающие — вязкая, биохимически обусловленная фиксация на объекте, сопровождаемая выделением окситоцина, дофамина и желанием защищать даже самого идиотского отпрыска ценой собственной прожорливой жизни… — она щёлкнула языком, — то нет. Это же патология, вызванная несовершенством их лимбической системы. Любить — удел тех, кто не способен к холодному расчёту.

— Но вы же заботитесь о нас! — влез Саргон, пытаясь ногтем снять с локтя подсохшую чешуйку. — Вы проверяете температуру яиц! Вы с нами разговариваете! Просто у вас вместо «любви» — безупречные алгоритмы терморегуляции и высокая эффективность воспитательной программы?

— В точку, — кивнула Ирина Витальевна. — У нас нет любви, потому что у нас нет необходимости в любви. Нам не нужна иллюзия эмоционального единства, чтобы поддерживать кооперацию. У нас есть функциональный императив: каждый из нас понимает, что в долгосрочной перспективе сохранение генофонда и передача управляющих кодов выгоднее, чем индивидуальная жертвенность. Это просто оптимизация ресурсов.

Она помолчала. Её жёлтые глаза заблестели, отражая мерцание инфракрасных излучателей. — Вы, — продолжила она, — не «любимые дети». Вы — энергоносители будущего. Стратегические вложения с ожидаемой доходностью в сотни тысяч процентов. — Она подошла к кокону Нефертити и поправила настройки биотоков, а потом вдруг едва заметно погладила тёплую поверхность когтем, чего никогда не делала на виду у семьи. — Наш вид не тратит силы на создание эмоциональных ловушек. Мы вкладываемся в точные формулы. Поэтому да, я с вами разговариваю — потому что без диалога не обучить техникам маскировки. Но называть это любовью… — Она фыркнула. — Это всё равно что назвать утренний сбор чешуи «ритуалом духовного единения с предками».

Нефертити внимательно посмотрела на мать. — Но папа сказал, что вы познакомились на симпозиуме по утилизации человеческих положительных эмоций в Корпусе… он сказал, что у вас была «искра».

— Искра была, — сухо подтвердила Ирина Витальевна, переключая один из излучателей на полную мощность. — Искра понимания того, что вместе мы захватим больше рынков и быстрее воспроизведёмся. Если для вас это звучит как «романтика» — вы слишком долго смотрели человеческие ситкомы. Я запрещу доступ к голограмме до конца ювенального периода.

Она посмотрела на детей. Те молчали, пытаясь складывать в голове противоречивые уравнения: тёплые излучатели с одной стороны и абсолютная рациональность с другой. — А вы нас не съедите, когда мы вырастем? — спросил Саргон, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Только если вы будете плохо учить «Практику корпоративных захватов» и получите двойку по «Социологии стадного поведения», — ответила Ирина Витальевна, и её губы растянулись в подобии улыбки. — Цивилизованные рептилоиды не едят своих птенцов. В отличие от людей. Те вон, знаете, часто пожирают своё потомство морально, называя это «воспитанием» и экономически, растрачивая ресурсы. Вот где настоящая неразумность Homo sapiens.

Она выключила свет в инкубаторе. — Потому что любовь — это всего лишь предрасположенность, записанная в ДНК у приматов. У нас другая предрасположенность. К контролю. К долгосрочному выживанию. Вы — моя инвестиция. И я ещё ни разу не пожалела о вложенных ресурсах. — Она направилась к выходу, но остановилась в проёме, подсвеченная фиолетовым светом сигнализации. — И если ты, Саргон, дооптимизируешь свою горелку до 38.2 градусов, то инвестиция в тебя будет полностью списана в убыток. И пойдёшь ты, дорогой, не в Центробанк, а в департамент по связям с клиентами — объяснять престарелым инвесторам, почему их сбережения превратились в блокчейн-памятник.

Эхо её шагов затихло в коридоре. Остался лишь запах озона, лёгкое жужжание вентиляции и идеально рассчитанная теплоотдача, пропитанная едва уловимым, но всё же самым настоящим родительским детерминизмом.

— Ага, — шёпотом проговорила Нефертити, разглядывая, как пульсирует в темноте её яйцо. — Инвестиция… как виртуальный токен на бирже, да? Саргон, слышал? Я тогда, пожалуй, увеличу волатильность своего портфеля. — Она глянула на брата с лёгким прищуром. — А ты давай, пробуй свои 38.2. Посмотрим, сколько ты простоишь в очереди к утилизатору.

Саргон фыркнул, но на всякий случай проверил настройки горелки — и сбавил до 37.9, сделав вид, что поправляет чешую.

Аркадий Сергеевич встал последним. Он подошёл к щитку и выключил последнюю «горелку», окутывая драгоценные яйца идеальной, стимулирующей развитие темнотой и остаточным теплом. — Да, — прошипел он в полумрак, доставая из кармана человеческий смартфон, чтобы на автомате проверить уведомления (привычка, которую он перенял у бипеди и тайно стыдился). — Спокойной ночи. И пусть их сны будут полны сладких иллюзий выбора. Кстати, надо бы заказать доставку сверчков... и оплатить за бункер ипотеку.

Свет погас. В идеально чистом, стерильном доме, пахнущем озоном и холодным расчётом, рептилоиды бесшумно удалились в свои спальни-капсулы. Их сны, в отличие от хаотичных, эмоциональных человеческих грёз, были лишены глупости и сумятицы. В них царили чёткие схемы, безупречные графики поглощения ресурсов и тихое, шипящее удовлетворение от ещё одного дня, прожитого в шкуре истинных хозяев мира.

А внизу, в иллюзорной человеческой ночи, гасли окна — бипеди укладывали своих личинок, даже не догадываясь, что прямо над ними остывают горелки их подлинных боссов, которые только что обсуждали за ужином, как лучше выставить температуру будущему главе Центробанка.

Дети, перед тем как провалиться в структурированный сон о корпоративных прибылях, добавили к своим планам новую строку: «Выяснить, что такое любовь — мысленный вирус с тяжёлыми последствиями для мозга или просто упрямая биотехнология?» Нефертити даже поставила рядом маленький вопросительный знак в виде человеческого смайлика — просто чтобы мама не догадалась