Возвращайся.

Глава 1

Его кроссовки третий день стояли посреди прихожей. По дороге на кухню я всё время задевала их, отодвигала ногой к стене, а вечером почему-то опять спотыкалась. Надо было убрать на полку.

Я присела, взяла один за пятку. В бороздках подошвы засохла земля с нашей лесной тропы, под шнурком застряла сосновая иголка. В воскресенье он собирался их помыть, но мы долго завтракали, потом Бэрри нашла в саду крота, и к обеду у нас появились другие занятия.

Так они и остались рядом, носками к двери.

– Шер, пойдём гулять.

Он лежал на пороге, положив подбородок на лапы. Поднял глаза, но не встал, пришлось наклониться и почесать его за ухом.

– Пойдём, мальчик. Дождь кончился.

С кухни прибежала Бэрри, ткнулась мне носом под руку. Она умела подойти так, что ладонь сама оказывалась у неё на голове. Пока гладила её между ушами, Стингер ждал у двери, нетерпеливо переступая с лапы на лапу. Шер поднялся последним.

Первые две ночи он занимал Серёжино место на кровати. Днём его ещё можно было отвлечь – позвать, выпустить в сад, дать вкусняшку. А вот ночью он садился и скулил, негромко, с передышками, будто прислушивался: может, уже услышали?

Я садилась рядом, гладила его пушистую спину, перебирала пальцами густую шерсть. Он позволял, но смотреть на меня не хотел.

За две недели отпуска в кровати снова стало привычно тесно. Серёжа вытягивался во весь рост, Шер укладывался вдоль его спины, головой на подушке, и иногда я просыпалась оттого, что места практически не оставалось.

– Я вообще-то тоже здесь живу.

Серёжа, не открывая глаз, на ощупь искал мою руку, а Шер продолжал тихо сопеть ему в затылок.

Телефон, ключи, рулетка для Шера – вроде ничего не забыла. Можно идти.

На крыльце пахло мокрым деревом. Из водосточной трубы ещё капало, хотя дождь закончился ночью, а над рекой понемногу светлело небо. Вспомнив, вернулась за термосом – в рюкзаке как раз оставалось место. Дома всё равно нечего было делать. Во всяком случае, ничего такого, что я могла бы делать, не прислушиваясь к телефону.

Стингер понёсся вперёд, а Бэрри ещё немного прошла со мной, подставляя голову под ладонь. Шер задержался у калитки. Посмотрел на дом.

– Идём.

По дороге к реке мои штаны намокли до колен. Трава по краям тропинки лежала тяжёлыми мокрыми прядями. Собаки совали носы в траву, обходили лужи, останавливались над невидимыми мне находками.

В отпуск Серёжа приехал вечером. Я ещё возилась с замком калитки, а Шер уже лаял и выл, стараясь протиснуться мимо меня. Подбежали Стингер с Бэрри, и Серёже пришлось присесть, чтобы погладить всех. Шер прижимался к его ногам, Бэрри лезла целоваться, а Стингер протискивался между ними. Серёжа смеялся, прикрывал ладонью лицо и всё повторял:

– Да я это, я. Дайте хоть войти.

Ключ так и остался зажат в руке. Мне тоже хотелось к нему. Но можно было ещё постоять, посмотреть, сколько захочется.

У реки дуло; пришлось застегнуть куртку до подбородка и спрятать руки в карманы.

На другом берегу золотились деревья. Среди жёлтого проступали медные дубовые кроны, а вот сосны после дождя совсем потемнели. Ветер гнал по воде листья. Возле берега они сбивались в маленькие плоты, цеплялись за камыш, и один всё никак не мог пристать – кружился на месте, черпая воду загнутым краем. Пахло рекой и мокрыми ивовыми листьями.

Возле берега кормились утки. За последние несколько лет их стало намного больше. Самая крупная перевернулась хвостом вверх. Стингер вытянул шею, подошёл ближе, почти к кромке воды, но лапы мочить не стал. Посмотрел вслед уткам и сел.

Бэрри вдруг замерла над пучком полёгшей травы. Наклонила голову, прислушалась и прыгнула, разом сунув морду и передние лапы в мокрую землю.

– Бэрри, ну куда…

Поздно. Из-под лап уже летели комья. Она торопливо рыла, совала нос в ямку, фыркала и принималась снова. Бэрри мышковала с таким усердием, что вскоре земля была и на морде, и на груди, и на серебристых боках.

– А домой тебя кто такую пустит?

На слово «домой» Бэрри подняла голову и подбежала ласкаться. Усы были мокрые, к брови прилипла травинка. Пришлось придержать её за плечи, прежде чем она вытерлась об мои штаны.

Уголки губ дрогнули. Серёжа бы сейчас спросил, где наша белая собака и чья это пришла вместо неё.

Шер стоял чуть поодаль и грустно смотрел на тропинку, по которой мы пришли.

В телефоне по-прежнему было только вчерашнее сообщение: добрались, всё нормально, целую. Я знала его наизусть, но всё равно открыла.

В день отъезда Серёжа сидел на краю кровати и зашнуровывал берцы. Один шнурок всё время выскальзывал из пальцев. Я стояла у шкафа с двумя парами носков и спрашивала, взять ли ещё шерстяные. Он сказал, что там есть, потом посмотрел на меня и протянул руку:

– Давай.

В рюкзаке уже не было места, и мы вместе запихивали носки сбоку, у молнии. Куртка с шевроном висела на спинке стула. Я сняла с рукава светлую собачью шерстинку, увидела рядом ещё одну и оставила. Он надел куртку, проверил карманы.

– У вас там уже холодно по ночам?

– Пока терпимо.

Ещё одна пара всё-таки втиснулась в рюкзак.

Потом надо было идти к машине. Больше всего я боялась, что начну просить его остаться. Что вцеплюсь в рукав и скажу что-нибудь такое, с чем ему потом придётся ехать. Поэтому говорила про зарядку, про документы, про еду, которую положила сверху. Поцеловала его, отступила, снова подошла. Он обнял меня и шепнул:

– Напишу, как смогу.

За эти две недели я ни разу не спросила, сколько человек вернулось с ним с последнего выхода на позиции. Он однажды начал рассказывать про товарища, осёкся на середине фразы и пошёл ставить чайник. Всё стало понятно по тому, как он произнёс имя. Весь вечер после этого мы говорили только о собаках.

Теперь, стоя у реки, я всё пыталась по времени вчерашнего сообщения угадать, когда он снова сможет написать. Впереди был целый день. Он мог написать вечером, мог завтра. Мог никогда больше не написать. Я знала это, когда складывала носки, когда обнимала его у машины, когда смотрела вслед, и каждый раз мне удавалось заставить себя подумать о чём-нибудь другом.

– Ну что, насмотрелись? Идём гулять в лес?

Стингера пришлось позвать ещё раз, прежде чем удалось свернуть на лесную тропинку.

Под соснами было темнее. Вода впиталась в толстую подстилку, и шагов почти не было слышно. Между корнями лежали дубовые листья, коричневые, с набухшими чёрными черешками.

Шер опять оглянулся. Постоял, переступил передними лапами и вдруг уверенно пошёл обратно.

– Шер.

Он прибавил шагу. Бэрри тут же двинулась за ним. Стингер оторвался от своих находок под деревом и тоже развернулся. Ещё мгновение – и все пошли бы домой.

– Шер, стоять.

Он остановился. Я достала рулетку, подошла к нему. Карабин всё никак не хотел попадать в кольцо ошейника: шерсть лезла между пальцев, попала в застёжку, и Шер дёрнул головой.

— Прости. Подожди, сейчас.

Он терпеливо смотрел за моё плечо, в сторону реки.

— Его нет дома.

Голос прозвучал громче, чем хотелось. Бэрри подошла и ткнулась в мой локоть. Пришлось отодвинуть её, чтобы расправить шерсть под ошейником и наконец защёлкнуть карабин.

– Нет его там, Шер.

Уже тише.

Можно было, конечно, вернуться. Я бы открыла калитку, он побежал бы к двери, пробежал по комнатам, поднялся наверх. Проверил бы всё ещё раз. Ночью я сама просыпалась и протягивала руку на другую половину кровати, хотя прекрасно знала, что там пусто.

Я присела возле него на корточки. Шер повернул голову, коснулся носом моей щеки и отвернулся.

– Я тоже хочу обратно, – сказала я ему.

В то воскресенье. В кухню, где Серёжа сидел босиком, мешал ложечкой кофе и рассказывал, что ему приснилось. В ночь, когда приходилось отвоёвывать себе край одеяла. Хотя бы ненадолго, ещё раз.

– Пойдёмте к берёзам.

Первые несколько шагов Шер шёл неохотно, потом задержался у старого корня, принюхался, и лента провисла.

Тропинка огибала старый дуб. Из-за небольшого углубления здесь всегда стояли лужи, и мы обходили их по корням. Я наступила на скользкую кору, взмахнула свободной рукой и ухватилась за ствол. Сверху мне за воротник вылилось порядочно воды.

– Прекрасно, – сказала я дубу.

Пока оттягивала от шеи мокрый ворот, между соснами легла полоса солнца, и капли на ветке, с которой меня окатило, засияли в солнечном луче. Облака медленно отступали, и уже открывалось голубое небо.

За дубами начинались берёзы и солнце добралось сюда раньше нас. Роща была будто золотая, даже между деревьями. Свет проходил сквозь редеющие кроны, ложился на белую кору и мокрую траву; лужица возле корня светилась так ярко, что я не сразу разглядела в ней отражённую ветку. У каждой берёзы лежал свой круг опавшей листвы. Круги сливались и уходили в глубину рощи.

С ветки сорвался лист, медленно закружился и лёг на тропинку. За ним полетел второй, третий. Наверху чуть зашумело, листья посыпались чаще, заскользили по рукавам. Один прилип к влажной шерсти у Шера на шее. Я подцепила его за черешок, повертела в пальцах – небольшой, жёлтый до самых зубчиков, с зелёным пятнышком возле основания. Серёжа вечно приносил такие домой в капюшоне. Раздевался в прихожей, и они осыпались на пол.

В куртке стало жарко. Расстегнув её до конца, повернулась к солнцу. От намокшей листвы поднимался тот изумительный осенний запах, ради которого хотелось идти медленнее и дышать глубже. В нём были и прелость, и прохлада земли, и что-то чуть сладковатое. Возле сосен сильнее пахло хвоей; на сломанной ветке блестела смола. У старого пня потянуло грибами. Сверху виднелись только мох, потемневшая древесина и два прилипших берёзовых листочка. Серёжа бы непременно полез смотреть с другой стороны.

Захотелось чаю. И ещё постоять здесь, пока солнышко не ушло.

Между двумя тонкими стволами висела паутина. Солнце освещало её сбоку, и было видно, как мелко дрожат нити, унизанные крохотными каплями. Чуть дальше нашлась ещё одна, а над самой тропой – третья. На свету оказалось, что лес полон паутины: она серебрилась на ветках, провисала между травинками, тянулась высоко над тропинкой.

Под длинной нитью с каплей посередине пришлось пригнуться. Стингер в это время выискивал кого-то под листьями. Послушал, поскрёб землю, потом решил сменить место и бодро протиснулся между двумя кустами. Там тоже была паутина. Стингер замер. Скосил глаза к носу и тряхнул головой. Не помогло. Он отступил на шаг, поднял лапу и провёл по морде. К влажному чёрному носу прилипли нити и какая-то труха; одна ниточка тянулась от уха к ветке.

– Вот зачем ты туда полез?

Он принялся тереть нос попеременно обеими лапами, и вид у него был до того обиженный, что я невольно рассмеялась.

– Стой. Стингер, дай посмотрю.

Паук уцелел. Висел сбоку на длинной нитке, торопливо перебирая лапами, и его раскачивало всякий раз, когда Стингер дёргался. Я подставила сухую веточку, подождала, пока он на неё переберётся, и отнесла вместе с веточкой под куст. За моей спиной Стингер чихнул.

– Теперь ты.

Сняла с его уха нить, потом ещё одну – с носа, вместе с крошечным обрывком листа. Он жмурился, морщился, пытался лизнуть мне пальцы. Бэрри немедленно подлезла под руку: вдруг кому-то доставалась лишняя ласка. Стингер оттеснил её плечом.

– Не толкайся. И так опозорился на весь лес.

Я провела большим пальцем по его носу.

– Серёж, посмотри на него, – сказала я, поворачиваясь вправо.

Там была тропинка. Солнечное пятно на мху, берёзовый ствол, мой рюкзак, который я успела снять и бросить на землю. Я ещё улыбалась. Стингер нетерпеливо вывернул морду. Отпустив его, достала телефон и включила камеру.

– Смотри, что твой Стингер устроил. Только что всей мордой снёс паутину. Ты бы видел, как он от неё отбивался! Паук спасён. Стингер недоволен. Стингер, повернись к нам. Покажи нос.

Вблизи на носу всё ещё виднелась соринка. Я перевела телефон на деревья, провела медленно, чтобы не смазалось. Сквозь самые тонкие листья было видно тёмное ветвление прожилок; на одном задержалась капля, и я немного подвигала телефон, пока она не блеснула в кадре.

– У нас солнце вышло. После дождя так пахнет… Жаль, тебе не передать. Помнишь, ты говорил, что берёзы скоро пожелтеют? Вот, смотри, какая красота…

Я помолчала, чтобы записать лес: шорох листвы, возню собак, стук капли, упавшей с ветки.

Шер стоял возле меня, но стоило навести на него камеру, как он сразу отвёл морду.

– И Шер тут. Соскучился по тебе.

Палец завис над значком отправки. Хотелось дописать, что я тоже скучаю. Очень. Что вчера забыла поужинать, а ночью проверяла телефон всякий раз, когда просыпался Шер. А набрала: «У нас всё хорошо». Посмотрела на эти слова и стёрла. Отправила только видео.

Дальше тропа выходила на небольшую поляну, где мы всегда отдыхали на поваленном стволе. Трава вокруг полегла, на древесине темнел мокрый след от дождя. Я расстелила пакет, села и достала термос. Шер устроился рядом, вытянув передние лапы, рулетку я положила на колено.

Чай оказался обжигающе горячим. Пришлось дуть на него и пить понемногу, подставляя солнцу озябшие пальцы. Пар поднимался над чашкой, отклонялся от слабого ветерка и тут же таял.

Бэрри положила подбородок мне на бедро, оставив тёмный след. В боковом кармане нашлось собачье печенье. Первое я отдала Бэрри. Стингер услышал хруст, оставил в покое куст и подошёл за своей долей. Последнее печенье протянула Шеру. Он взял осторожно, почти не касаясь пальцев.

В отпуске Серёжа по утрам садился на кухне с чашкой, вытягивал ноги, и Шер немедленно устраивался под столом. Ложился на бок так, чтобы живот оказался под ступнёй. Серёжа разговаривал со мной, пил кофе, а ногой чесал собаку; стоило ему отвлечься, как Шер пододвигался.

Когда же он наклонялся и начинал гладить его рукой, Шер отворачивался. Лежал с независимым видом и только прижимался к ноге покрепче. Стоило погладить его сейчас, как он подался ближе, упёрся мне в голень.

На поляне становилось тепло, да так, что пришлось снять куртку. Вытянув ноги, пошевелила пальцами в сырых ботинках. У реки мы шли под сплошным серым небом, а здесь уже хотелось подставить осеннему солнышку лицо. С берёзы, кружась в медленном танце, слетали листья, еле слышно задевая веточки по пути вниз. Я закрыла глаза, чувствуя, как солнце греет веки, щёки, кончик носа.

В этот момент завибрировал телефон. Чашка так качнулась в руке, что чай выплеснулся на листья. Голосовое сообщение. Сначала послышался шорох, потом Серёжа коротко рассмеялся.

– Ну Стингер, ну балбес. Паук точно цел? Ты ему объясни, что он не со зла.

Шер поднял голову.

– Берёзы красивые… У вас уже совсем жёлтые. А Шер чего нос воротит? Шер! Привет, морда. Слышишь меня?

Шер вскочил так резко, что рулетка съехала с моего колена. Потянулся к телефону, коснулся носом края чехла.

– Ты её там не мучай, понял? Хороший мой.

Он завилял хвостом, посмотрел на меня, опять на телефон и вдруг отрывисто, требовательно залаял – точно так же, как встречал Серёжу у калитки. Бэрри подошла ближе. Я опустила руку, и Шер подался следом, заскулил, топчась у моих ног.

Из телефона ещё доносился голос:

– Ты себя тоже пришли. А то одни собаки. Соскучился.

Запись закончилась. Экран расплывался перед глазами. Никак не получалось нажать на него ещё раз. Подбородок дрожал, во рту стало солоно; я потянулась вытереть лицо рукавом и вспомнила, что сняла куртку.

Шер сунул голову мне под руку. Я обняла его за шею, уткнулась лицом в густую шерсть, которая пахла дождём и лесом, и заплакала так, что стало трудно вдохнуть. Он стоял, прижавшись ко мне. Бэрри лизнула запястье; я погладила её свободной рукой и только сильнее разревелась.

Тогда у машины я справилась. Махала ему, даже улыбнулась напоследок. Потом отвечала на звонки, кормила собак, убирала со стола вторую чашку. Всем говорила, что отпуск кончился, что он доехал, всё нормально. Сейчас сил хватало только держаться за Шера и слушать, как тот шумно дышит возле моего уха.

Мне хотелось ещё много раз собирать его носки, сердиться на незакрытый шкаф, спать на самом краю кровати. Мы слишком мало погуляли за эти две недели, я ещё не всё успела ему рассказать. И не знала, будет ли у меня ещё такая возможность.

Шер повернул голову и старательно лизнул меня поперёк щеки.

– Господи, Шер…

Он лизнул ещё раз, добрался до носа, Бэрри тут же решила ему помочь. Я отстранилась, попробовала заслониться ладонью, но они уже взялись за дело вдвоём, и пришлось поднять голову. Воздух вошёл в грудь со всхлипом, я закашлялась и вдруг засмеялась – хриплым, некрасивым смехом, вытирая щёки тыльной стороной ладони.

– Ну всё, всё. Умыли. Спасибо.

Я долго гладила их, пока не смогла ровно дышать. Потом нашла в рюкзаке салфетки, высморкалась, подобрала с земли рулетку. Чай уже остыл; я выпила его в два глотка и снова включила сообщение.

На этот раз Шер слушал, положив подбородок мне на колено. Хвост его тихо стучал по листве.

Переключила камеру на себя. На экране появилась женщина с красным носом и с прилипшей к щеке шерстинкой. За плечом торчали уши Шера. Захотелось сразу выключить, привести себя в порядок и снять потом. Я убрала шерстинку, посмотрела за спину: в кадр попали берёзы и кусочек голубого неба, уже почти чистого.

Нажала на запись.

– Привет. Только не пугайся. Это меня тут твои собаки умыли.

Шер повернулся на мой голос. Я обняла его свободной рукой, прижалась щекой к его голове.

– Мы в лесу. На нашей поляне. Тут, кажется, бабье лето начинается.

Бэрри сунула нос к телефону. Я чуть отодвинула её и посмотрела в камеру.

– Серёж, мы очень по тебе скучаем.

Голос дрогнул, но я договорила. И отправила сразу, пока не захотелось переснимать. Мы ещё посидели на поляне. Бэрри задремала у моих ног; не хотелось её тревожить. Над травой летала паутинка. Зацепилась за сухую травинку, вытянулась, отпустила её и поплыла выше, пока не пропала на свету.

Обратно мы пошли той же дорогой. Стингер деловито проверял кусты, а Бэрри то убегала вперёд, то возвращалась ко мне под руку. Грязь на её боках подсохла, но грудь по-прежнему была тёмной. Дома придётся мыть.

У реки мы задержались ещё раз. Вода стала совсем синей, а у самого берега плавали жёлтые листья. Утки разошлись далеко друг от друга. Было слышно, как они плещутся в камыше, как шуршит возле ботинок трава, как дышит рядом Шер.

Включила камеру: сначала вода с плывущими листьями, потом освещённый дальний берег. Несколько секунд постояла молча, чтобы записать и плеск, и шорох камыша. Ему будет что посмотреть вечером.

Дома я открыла калитку, пропустила собак, отстегнула Шера и задержалась, чтобы отправить Серёже реку. Следом написала: «Возвращайся. Мы ещё погуляем».

В прихожей Шер понюхал кроссовки, потом лёг возле них, как всегда, мордой к двери. Я присела рядом, почесала ему грудь. Он потянулся и подставил живот.

Через открытую дверь падало солнце. На крыльце сохли наши следы, а с крыши изредка срывалась капля. Бэрри остановилась рядом.

– А тебя сейчас пойдём мыть.

Она завиляла хвостом и оставила на полу ещё один след. Из сада доносилось сопение Стингера.

На экране снова качались берёзы. Собственный голос звучал непривычно весело: «Стингер, повернись к нам. Покажи нос».

В следующий раз надо будет взять термос побольше. Одного нам на двоих всегда мало: Серёжа наливает полную чашку, потом долго держит её в ладонях и рассказывает что-нибудь, пока чай остывает. А я тороплю, – пей уже, пойдём дальше.

Из волос на рукав упала сосновая иголка. Я подцепила её пальцем, вынесла за порог. С крыльца виднелись верхушки золотистых деревьев. В лесу ещё падали листья, прогревалась хвоя, подсыхал наш поваленный ствол.

Когда Серёжа приедет, мы первым делом пойдём туда. Выйдем пораньше, возьмём чай и что-нибудь перекусить. Пусть Шер сам ведёт его до поляны – всё равно всю дорогу будет оглядываться, проверять, идёт ли он.

А я пойду рядом.