Возлюбленная Пушкина

Глава 1

Наверное, смерть этих двух девочек предоставила мне шанс показать, кто я есть на самом деле. Однако до сих пор не знаю, прошла тест на порядочность или «провалилась». В этом странном мире не выдают табели с комментариями Учителя по завершении ключевых событий. Никакого распределения очков, перехода на следующий уровень. Поэтому многие из нас делают ошибочные выводы, следуют неверному пути и в конце концов становятся настоящими, убеждёнными в собственной правоте мерзавцами.

Например, как с тётей Асей с третьего этажа. Старухе было семьдесят, когда она стала утверждать, что беременна. Выглядело это грустно и смешно, а также немножечко страшно. Живот у бабули действительно был огромный, непропорциональный по отношению к тщедушному телу. Мне, малой, представлялось, что тётя Ася родит что-то ужасное, крошечное смертоносное чудище. Точнее, эта штуковина сожрёт женщину изнутри, как запертый голодный пёс. Очень было жалко её.

Чтобы меня успокоить, мама объяснила: у бабушек детей не бывает. Наоборот, это старушки впадают в детство и сами себе рассказывают сказки. Так что не нужно расспрашивать, на каком месяце, мальчик или девочка, и как назовёт. И ржать, как глупая пони. Нельзя дразнить, орать: «Жрать надо меньше!», «Из ума выжила, стыдобище!» - как это делалось многими взрослыми. Если уж старуха останавливалась, чтобы показать невесть откуда выкопанные крошечные пинетки или, беззащитно и гордо улыбаясь пустым ртом, подведать о том, как «поматросил и бросил», тогда рекомендовалось мирно, без замечаний донести соседке сумку до квартиры. Можно было вежливо поинтересоваться, как там тёти Асин радикулит. Давно ли навещали внуки из Стерлитамака. И всё, и хватит.

Мама примерно раз в неделю проветривала-пылесосила однушку «беременной». Но не выкидывала коллекцию кукол и коляску-развалюху с помойки, как настойчиво советовали в подъезде. Едва тётя Ася принималась выкрикивать про скорые роды и мужиков-козлов, мама гладила соседку по совершенно облысевшей макушке и убеждала: мы с тобой, никто тебя в обиду не даст. Поможем, если надо. Хоть роды, хоть что.

Нигде этому не учат, грамотной доброте. Дома стараются воспитать силу и упорство, чтоб снаружи чужие не затоптали. В школе тренируют обращение со знаками и цифрами. Это полезно, заставляет мозг совершать непривычную, изящную, трудную работу. Развивает ловкость. Как фигурное катание. Но ни оно, ни задачки про бассейн с трубами совершенно не готовят нас к ситуациям, когда бешеный носорог судьбы делает нежданный скачок над пропастью.

Если обижают и мучают прямо у нас на глазах, или некто срывается и падает по собственной глупости, ничего не предпринимать в такой ситуации — тоже поступок. Он таскается за тобой всю жизнь, как унылый, тягостный кошмар. Гремит и дёргает ржавыми цепями, прикованными к чувствительному месту примерно там, где сидит душа. В церковь сходить — не панацея. Там табель с пересданным на пятёрку экзаменом тоже не выдают.

Или он подписан трудовиком, а не самим Учителем.

Моя мудрая мама, удивительное существо, приводящее в движение мироздание вместе со звёздами, понедельниками и земляничным вареньем, убеждала, что ленивым и нахальным время от времени устраивается что-то вроде жизненной контрольной. Так называемый «последний шанс». А потом — новая тема. Если испытание предстоит особенно сложное, предупреждают заранее. Мне было сказано так:

- Ты едешь в Артек. Дочь завуча не может, ей предстоит операция на почке, так что... Почему ты не скачешь от радости? Что за идиотский характер? Послушай, это твой шанс научиться общаться со сверстниками, завести друзей, привести бардак на антресолях в порядок.

Подразумевался мой мозг.

- Я не слепая, вижу, что с тобой делается. Это нормально. 12 лет скоро, завтра-послезавтра тебя перестанут интересовать пятёрки и стихи. Если кого и заведёшь, то не подружек, а мальчика. Эта поездка — может быть, последняя возможность побыть человеком. Ребёнком, а не ведьмой с Лысой Горы, не Маргаритой, не Королевой Червей и мёртвой Ленорой.

- Ленор. Не склоняется.

- Хамка, свинья неблагодарная. В школе запрещаю говорить об этом, а то будут неприятности. Не у одной у тебя пятёрки... Артек — это легенда! Туда попадают только лучшие из лучших. Попробуй хотя бы не отсвечивать на их фоне. Рот на замок, слушай, смотри, учись, как надо, ну, это самое... дружить. А начнутся месячные — и всё, прощай, «Пионерская правда»!

В дорогу традиционно полагалась сумка цвета носорожьего бока с потёртыми ручками, трофейная, дедушка привёз в сорок пятом из Румынии. На обратную сторону накидного клапана мама вшила картонку с полным перечнем вещей. Было ясно, что половина домой не вернётся.

- Массажная расчёска! - горестно вздыхала мама. - Три белых футболки! Зубная паста! - словно зачитывала список павших героев.

Свитера и юбки вытягивалась, сплющивалась практически до двухмерного состояния: если смотреть на срез рубашки сбоку, она исчезала. Так в сумке поместилось вообще всё моё имущество. Зарождалось смутное подозрение, что и для мамы эта история представляла собой последний шанс почувствовать себя молодой и свободной.

В назначенный день нас пересчитали, закинули в вагон и повлекли в Крым. Писать письма разрешалось, реветь — нет. Народу следовало принимать меня за нормальную. Это оказалось несложным, потому что там ещё была Наташка.

Закончив своё первое письмо словами: «Люблю тебя, скучаю ужасно, не знаю, как дальше жить!» - я помахала из окна вслед удаляющей пёстрой маминой кофте и увидела другую девочку, сидящую на полке напротив. Незнакомка читала газету, перевернув её вверх ногами. Через некоторое время она поглядела через бумажный край и оценила мои мучительные попытки найти достойный вопрос для начала беседы.

- Знаешь, - сказала она, - если читать «Вечёрку» наоборот, можно получить пророчество о собственной смерти.

- И? - уточнила я после длинной паузы, во время которой девочка выжидательно смотрела на меня большими, слегка навыкате, глазами над россыпью веснушек. - Узнала что-нибудь?

- Уфимские нефтяники перевыполнили план...

- А смерть?

- Про это я пока не стала читать. Пойдём лучше с остальными знакомиться?

И мы отправились бродить по вагону — почему-то босиком. Сапоги Наташки (так звали попутчицу) остались сторожить мои боты, «чтобы не убежали». Девочка, слегка подпрыгивая, заглядывала в каждое купе, назвалась, уточняла, не здесь ли едет бабушка Хася, хлопала дверцей, шла дальше. Я покорно плелась следом, пытаясь быть в центре событий, насколько возможно: если не участвовать, то хотя бы наблюдать из первого ряда.

- Что за Хася такая?

- Бабулька моя из Биробиджана. Умерла полтора года назад. Представь, какое было бы удивительное совпадение.

Наконец, нас поймали вожатые и призвали к общему «столу знакомства». На этот случай меня снарядили пряниками. А Наташка с невероятно загадочным видом выложила двухцветное «курабье», ванильное и шоколадное.

- Осторожненько, - посоветовала она, высунув кончик языка от волнения. - Это особенные печеньки. Мамуля их делает так: одни исполняют желания, а другие — наоборот. И нельзя запомнить, какие. Всё время говоришь себе: «Белые — прямо, чёрные наоборот!» - а потом: «Нет, чёрные же!... а белые...» - Наташка покрутила руками среди потрясённоого молчания. - Так что надо есть их быстро и ни про какие желания не думать. Просто забудьте, что я сказала, ешьте, и вообще выбросьте всё из головы. Вот! Пробуйте, очень вкусные!

Нужно ли говорить, что к курабье никто не притронулся?

Примерно с этой минуты Наташку начали потихонечку ненавидеть. Кроме меня. И не только из-за без разбору пожираемых в темноте печенек. Очаровывал градус наташкиного нонконформизма, настолько высокий, что казался несовместимым с жизнью.

По мере приближения к Чёрному морю мы выиграли друг у друга в односложные слова, в «дурака» и в «ведьму», и перешли к философским беседам. Кто мы есть, откуда пришли, куда путь держим. Обнаружилось общее: я и она оказались отличницами, которых к школе не били. Наташку — потому что два старших брата не давали в обиду. А меня защищали страшные истории. Честное слово! Одноклассники настолько ценили постоянно обновляющиеся сюжеты про покойников в кладовках и тёток-людоедок, что даже ни разу не изваляли мне сумку с учебниками в снегу.

На этом сходство закончилось. Наташка была смешливой, тощей, белобрысой с косичками, ярко одетой в самовязанное, в сапожках, которые «достали», а не купили в обувном. Я — тоскующей толстушкой, стриженой мужским мастером из соображений гигиены и нравственности. А мою одежду синтезировали методом противоестественных манипуляций со шмотками далёких предков, в том числе тех, которым было чуждо прямохождение. Почти не шучу! Новая приятельница, посети её внезапная идея или безумная мысль, немедленно делилась таким «сокровищем» с окружающими. Я прилежно, часами размышляла о Боге и законах природы и не говорила о выводах никому. В наше родословное древо затесались немцы, в её — евреи. Чтобы посекретничать, моя родня переходила на мекленбургский диалект, у Наташки — на идиш.

Было решено единогласно, что такой расклад — восхитительная основа для дружбы.

От вокзала наша группа направилась к автобусам. Наташка сочувственно наблюдала, как я пытаюсь волочить свою ужасную сумку. Затем подскочила к компании мальчиков, убеждала их, дико размахивая руками, упоминая мушкетёров, героев Красной Армии и Добрыню Никитича. Двое пацанов очень мрачно отобрали дедова монстра с ручками и занесли в автобус. Меня с подружкой вожатые почему-то позвали в другой. «Что ж, - Наташку всё ещё переполняла гордость за собственное красноречие, - по приезде заберёшь». Одного мы не учли: Артек — очень... очень большое место. Вроде княжества Монако. Наверняка существовало сообщение между разными областями. Но просто так сходить в гости к земляку в соседнюю дружину было далеко, непросто и запрещено. А нас, вот именно, распределили по разным: парней в Хрустальную, меня с Наташкой — в Лазурную.

Забавно в неполные двенадцать оказаться в одиночку в чужих краях поздней осенью без смены нижнего белья и без зубной щётки. Форменную одежду нам выдавали, даже таким круглым, как я. Трусы, стало ясно, придётся стирать ежедневно и сушить на батарее... Вожатые попросили составить перечень вещей, без которых не обойтись. От меня, рыдающей до кровавых соплей, толку не было, Наташке пришлось взять составление списка на себя.

Когда он был готов, то имел следующий вид:

«Зубная паста и щётка, расчёска, большой блокнот и ручка, книги (лучше Детскую Энциклопедию и антологию «Сказки народов мира»), полотенце, роликовые коньки, мир во всём мире».

Не помню, что сказали взрослые, но после описанного эпизода мы лишились всякой защиты со стороны вожатых. Когда подружке в кровать кидали горсть жучков типа божьих коровок или мочили её брюки и вязали гордиевым узлом, никого не наказывали. «Вожатых очень много, - убеждает местный фольклор, - но есть среди них вожатые-лазурники, и нет других таких». Насколько я помню, никто из них за всю смену так с нашей «парочкой» и не заговорил.

По сути в отряде были неплохие ребята: пионеры-активисты, отличники и дети влиятельных коммунистов. В норме конфронтация закончилась бы неделькой бойкота, которого самодостаточная Наташка и не заметила бы. К несчастью, с нами рядом оказалась девочка Оксана, обидчивая и целеустремлённая, проще говоря, мстительная. Ей и подружкам требовалось, чтобы возмутительница спокойствия получила по заслугам. Впала в отчаянье и осознала ошибки.

День начинался с ненависти:

- Наташка опять не застелила постель!

- Ничего подобного! Это новая форма заправки. Давайте все застелим так, подушкой вниз?

- Нет! Перестеливай! Нас снова штрафанут, мы из-за тебя никогда не выиграем!

В Артеке все со всеми соревновались. Даже в чёткости подушечных уголков и чистоте спален, называемых «палатами». Как в госпитале. Впрочем, Наташке слово «палаты» напоминало о боярах. «Типа, весь сияя в злате царь Салтан сидит в палате... С грустной думой на лице муха ест его це-це», - поясняла она, растягивая простыню, как на дыбе.

- Наташа опять издевается над Пушкиным!

- Я же любя.

Наибольшую сложность в корректной застилке представляла собой подушка. Объекту следовало быть взбитым и установленным правильной пирамидой. Народ одерживал над подушками ежеутреннюю победу. Кроме Наташки. Приходилось спасать её порой из белой перьевой утробы. Брались каждый за два уха врага, трясли подушку так, что будь у неё душа, уже валялась бы под кроватью! Затем Наташка била кулаком в белое брюхо, и мы быстро ставили её, чтоб не опомнилась, на попа, ухом кверху. Подруга отступала в сторону, чтобы полюбоваться на сотворённый монумент, и декламировала что-то вроде:

Плывёт подушка-ледокол

Через торосы одеяла:

Он Полюс с юга обошёл

И держит путь на Гватемалу!

После этого Оксана толкала её в спину, Наташка валилась на свой шедевр, и всё приходилось начинать заново.

По дороге на зарядку, на линейку, в столовку или куда служба пошлёт, мы передвигались перебежками, и ненависть следовала по пятам.

- Наташка, ты же не русская.

- Русская.

- Что, прямо вся? А чё губы толстые и нос крючком? Негры, наверное, в родне были или евреи.

- Точно. А у тебя фашисты.

- Че-го?!

- Ну а откуда такие разговоры-то? От мамы с папой, само собой. Или у вас в Житомире расизму в школе учат?

За такое предположение полагалось слегонца по ушам. Дальше дело не шло: мы, дети, были постоянно заняты.

У каждого в отряде имелось некое поручение, должность или роль. Барабанщик, член совета и тому подобное. Наташку назначили политинформатором. По утрам её будили на полчаса раньше остальных, чтобы успела прослушать новости по радио, записать их на специальном листке и положить на полочку. Отряд мог при желании прочесть. Потребности не испытавал никто. Как позже выяснилось, очень зря.

Мы ездили в школу. Там я получила первую в жизни тройку за корни — по биологии, не по математике. К счастью, подруга объяснила, как потерять ведомость на обратном пути. Сама Наташка умела перемножать в уме трёхзначные числа и там же совершать сложные вычисления. Никто не верил, разумеется. За неописание промежуточных действий ей ставили двойки.

Помимо полезных и в чём-то понятных дел, традиция тех времён предписывала детям каждую свободную минуту посвящать декламационному трансу. Народ вставал в круг, хлопал в определённом ритме и выкрикивал ерунду, речёвки. Сегодня, вспоминая об этом, я думаю об афроамериканском госпеле, песнопениях и танцах чернокожих. Эффект тот же: народ воодушевлялся и чувствовал себя причастным великому делу. Пионерскому таинству. Наташка в групповых вакханалиях не участвовала, так что приходилось и мне оставаться в сторонке от такого праздника жизни. Время от времени подружка вставала столбом посреди дороги и начинала распевать артековские самодельные песенки - соло. Её подталкивали, ругали, но бывало, что присоединялись, подпевали и хлопали.

Такое случалось всё реже. Враждебность и готовность вершить самосуд проявлялась исподволь, незаметно, словно симптомы туберкулёза. Болезни, чтобы лечить которую Артек был, собственно, и построен.

Сперва Наташка затемпературила и не поехала с дружиной в Севастополь. Оксана заявила, что такое случается исключительно в результате гнусной антисоветской мягкотелости.

Затем подругу обсыпало мерзопакостными прыщами. Ветрянка! Наташка до последнего скрывала «каинову печать» под капюшоном и за воротником. «Призналась бы сразу — первый прыщ прижгли бы, и всё. А так — будет эпидемия», - заявила при отряде фельдшерица. Сегодня, обладая специальными знаниями, утверждаю: бред! Так вирусы не работают. Наташка глядела растерянно, но весело из-под гнойных корок и остатков зубной пасты, которой её обмазали ночью. Заразную отправили в изолятор. Меня тоже: я чесалась за компанию, как лишайный мопс.

Две недели мы наслаждались артековской жизнью в больнице и пытались проанализировать негативное поведение пионеров.

- Всё дело в том, что мы не эльфы, Люська, - предполагала подруга. - Ломимся через их волшебный лес, топочем, под ноги не глядим. А они живут своей непостижимой таинственной жизнью, поют в цветах...

- Да ты и не пытаешься понять, - робко убеждала я. - Попробуй, может, понравится.

Наташка рассеянно колупала прыщи, то ли соглашаясь, то ли нет.

- Знаешь, - сказала вдруг она. - Если встать на левую ногу, поджать правую, закрыть глаза и думать о медведе, то можно за указательный палец извлечь из себя лучшую, альтернативную сущность. Единственная проблема в том, что обратно её уже не засунешь.

Заявление относилось к сорту тех, которые лучше всего игнорировать и по возможности сразу забыть.

- Как по-твоему, что самое гнусное в жизни? - спросила Наташка помолчав.

- Штокфиш, - быстро ответила я. - Папа у меня рыбак. Берёт живую рыбу, надевает на палку и жарит над костром.

- Жестоко, да. Но ещё хуже, по-моему, замуж. Фу-у. Хотелось бы побыть старой девой, умереть и там стать возлюбленной Пушкина.

- А не женой? - уточнила я нейтрально, стараясь обойтись совершенно без сарказма.

- Тёмная ты, Люся. Он ведь женат.

Наступил последний день смены. Нас выпустили из изолятора, и я уже решила, что всё обойдётся.

Сходили на торжественную линейку, где награждали вымпелами и прочей красной мишурой. Народ держался на расстоянии от нас обеих. Обменивался мнениями, заразные мы или нет. Наташка улыбалась обворожительно, как Баба Яга, пообедавшая козлёночком Иванушкой. Наступил вечер, и народ отправился на «массовку», советскую дискотеку. Мы — тоже, но после того, как нам отказали в медленном танце все мальчики, пошли гулять по крымским скалам. Артек, если не брать в рассчёт население, был ошеломляюще красивым местом: зелёным, диким, почти не изуродованным бронзой и бетоном. Наташка обожала обрыв с видом на Адалары, туда мы и побрели почти в полной темноте. Наверху, под предательски мощным фонарём, мы столкнулись с бандой Оксаны. Я оглянулась по сторонам: неподалёку прогуливались вожатые-лазурники. Значит, ничего действительно страшного произойти не могло.

После обмена гадостями (с их стороны — претензиями к нашей коже, с нашей — к их интеллекту) Оксана достала из кармана мятые листочки с политинформаторской полочки.

- Третье ноября! - прочитала она торжествующе. - Наши бьют французов под Вязьмой. Ура. Так вам и надо, пожиратели коней и лягушек. Зато после долгих кровопролитных боёв советские войска оставили Курск. Лайке сегодня тоже не повезло. Сварилась! Нехорошо это, посылать в космос собак.

Никто не засмеялся. Зашуршала бумага, Оксана в непонятной мне ярости искала запись подраматичнее.

- Одиннадцатое ноября. Закончилось монгольское иго. Давно пора бы уже! Из Санкт-Петербурга пустили поезд. Народ воодушевлённо приветствует технические новшества и щедрость государя. Это что вообще такое? - Оксана постепенно теряла остатки самообладания. И стала легонько толкать Наташку в грудь. - Ты всю смену произдевалась. Всю смену!

Подруга оставалась внешне спокойной. Может быть, побледнела немного. Оксана перешла на базарный ор:

- Как ты сюда попала вообще, уродка психическая?!

Нужно было сказать: «По блату». Или: «Извини, больше так не буду».

- На поезде, - произнесла Наташка.

Я стояла в двух шагах, но видела только лицо подруги. Как оно теряет ироничное выражение, как округляется рот и зажмуриваются большие глаза. Оксана, отступив на шаг для разгона, кинулась вперёд и с силой толкнула ненавистную девочку. Та вскинула руки, схватилась за куртку обидчицы. Я снова обернулась и увидела, что вожатые ушли. Мимо с задушенными криками пронеслись девчонки и скрылись в темноте. Я посмотрела: ни Наташки, ни Оксаны на обрыве больше не было.

Море стало на мгновение очень шумным. Что-то ужасно больно ударило в спину, выбило воздух из груди, на какие-то время отняло способность видеть и понимать. Это оказался асфальт, ухоженная артековская дорожка. Я поднялась на четвереньки, и меня вырвало.

Что было дальше, вспоминается с трудом.

Ночь снова провела в изоляторе с температурой сорок. На следующий день нас отвезли на поезд: мои сборы были, понятно дело, недолгими. Парень из Хрустальной дружины смущённо вручил мне дедову сумку.

- Я её и не открывал, - заявил он, почему-то оправдываясь, - проверь!

Ещё чего.

Обратная дорога заняла, кажется, гораздо больше времени, чем путь в Артек, потому что со мной всё время кто-то сидел и доказывал, что никакой Наташки в нашей группе не было. Значит, в это время где-то в житомирском поезде девочек точно так же убеждали, что Оксана — выдумка, думала я.

Ближе к дому стало понятно: были эти девочки или придуманы мною, не так уж и важно. Факты таковы: ни в начале, ни потом я так и не решилась что-нибудь сделать, вступиться или потребовать помощи от взрослых. Да просто громко заорать - и не замолкать, пока не стало легче. Пока другие, которым, может быть, тоже к горлу подступает, не заголосят в ответ.

Мама встретила на вокзале. Внесла сумку в дом, открыла, задумчиво вынула аккуратно, по описи сложенные вещи, одну за другой. Массажная расчёска и зубная паста присутствовали на своих местах.

- Н-да-а... - только и сказала бабуля.

Я зарыдала.

Семья кинулась обнимать. Целый месяц потом приходили мои душераздирающие письма из Крыма. Мама пообещала не читать и прятала в комод, но братья украли их, наделали корабликов и уток для ванны. Моё самочувствие было тогда настолько поганым, что и это не взволновало. Много раз я вставала на левую ногу, поджимала правую и, зажмурившись, старательно думала о медведе. Но завершить превращение так и не решилась.

А потом умер Брежнев. И у меня начались месячные.

Словом, новая тема.