Воскресный обед у Софии

Воскресный обед у Софии

Воскресенье у Софии

В воскресенье София проснулась без будильника, как просыпалась всю жизнь, — без четверти семь.

За окном было серо. Ноябрьский дождь, начавшийся ещё ночью, к утру прекратился, но крыши домов оставались мокрыми, а на подоконнике с наружной стороны блестели мелкие капли. Где-то далеко звонили колокола. В доме было тихо.

София полежала ещё несколько минут, прислушиваясь к этой тишине.

Когда-то в такие утра Анджело непременно просыпался первым. Он отправлялся на кухню, ставил кофейник и начинал нарочито громко греметь чашками, давая понять, что завтрак сам себя не приготовит.

— Я тебя когда-нибудь убью, — говорила София из спальни.

— Сначала позавтракай, — отвечал Анджело. — На голодный желудок такие решения принимать нельзя.

Теперь кофейник приходилось ставить самой.

София поднялась, надела халат, тапочки и отправилась на кухню.

Сегодня приезжали дети.

Все трое.

А это означало, что к часу дня дом должен был вместить десять человек, из которых четверо были несовершеннолетними, двое считали себя превосходными кулинарами, один не умел вовремя приезжать, а ещё один — её младший сын Томмазо — категорически отказывался жениться.

Последнее обстоятельство беспокоило Софию значительно больше остальных.

Она налила воду в кофейник, достала чашку и посмотрела на фотографию Анджело, стоявшую на маленькой полке возле окна.

— Вот скажи мне, — обратилась она к покойному мужу, — что мне с ним делать?

Анджело с фотографии улыбался.

— Ты, конечно, доволен, — сказала София. — Весь в тебя.

Она выпила кофе стоя, как делала каждое воскресенье, когда предстояло много работы.

Потом достала из холодильника мясо, проверила бульон, который поставила вариться ещё накануне, и освободила большой деревянный стол.

Сегодня будут каппеллетти.

Не потому, что кто-то специально просил. Просто Лоренцо любил каппеллетти, Беатриче уверяла, что делает их ничуть не хуже матери, Томмазо ел всё, что ему подавали, а внуки предпочитали маленькие фаршированные изделия из теста любой другой пасте.

И ещё потому, что Анджело всегда говорил:

— В воскресенье бульон должен пахнуть так, чтобы соседи начали завидовать ещё до обеда.

София просеяла муку, сделала углубление посередине и разбила яйца.

Тесто под руками постепенно становилось гладким и упругим.

Она работала неторопливо, без лишних движений. За десятилетия руки научились делать своё дело почти независимо от мыслей.

А мысли сегодня, как это нередко бывало по воскресеньям, возвращались к семье.

Лоренцо уже сорок шесть. У самого сын почти взрослый. Беатриче сорок два, обе девочки растут как на дрожжах.

А Томмазо…

София сердито прижала тесто ладонью.

Тридцать пять лет!

Нет, она решительно не понимала, чего он ждёт.

В половине десятого в дверь позвонили.

София удивлённо посмотрела на часы.

— Кого это принесло?

На пороге стоял Томмазо с бумажным пакетом в одной руке и бутылкой вина в другой.

— Доброе утро, мама.

— Ты заболел?

— Нет.

— Что-нибудь случилось?

— Нет.

— Тогда почему ты так рано?

— Потому что соскучился.

София подозрительно посмотрела на сына.

— Денег не дам.

— Я тоже тебя люблю, мама.

Он поцеловал её в обе щеки, вошёл и поставил пакет на кухонный стол.

— Я принёс хлеб. Ещё тёплый.

— У меня есть хлеб.

— Значит, будет больше.

— А это что?

— Вино.

— Я вижу, что не средство для мытья полов. Какое?

— Барбера.

София посмотрела на этикетку и одобрительно кивнула.

— Хорошо. Поставь на буфет. И вымой руки.

Томмазо послушно отправился к раковине.

— Чем помочь?

— Ничем.

— Тогда зачем ты велела вымыть руки?

— Потому что я твоя мать и не хочу, чтобы ты ходил по дому с грязными руками.

Томмазо сел за стол.

Некоторое время они молчали.

София раскатывала тесто. Томмазо отрезал кусок принесённого хлеба и потянулся к баночке с вареньем.

— Томмазо.

— Да, мама?

— Ты когда женишься?

Он закрыл глаза.

— Господи, как же хорошо всё начиналось.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Я пришёл к матери позавтракать, а меня уже ведут к алтарю.

— Тебе тридцать пять лет.

— Ты мне это в прошлое воскресенье говорила.

— И что изменилось?

— Мне по-прежнему тридцать пять.

— В твоём возрасте у твоего отца было трое детей.

— И один из них до сих пор не женат. Ужасная история, правда?

— Не дерзи матери!

Томмазо намазал варенье на хлеб.

— Лучше скажи, что там с той девушкой, которую ты приводил весной, — продолжала София.

— Мы расстались.

— Почему?!

— Она хотела замуж.

София отложила скалку.

— Прекрасная девушка! И что тебя не устроило?!

— То, что она хотела замуж за меня.

— Томмазо!

— Мама, я же не запрещаю ей выходить замуж. Пусть выходит. Я только желаю ей счастья.

София возвела глаза к потолку.

— Господи, Анджело! Ну почему он весь в тебя?!

Томмазо улыбнулся.

— Потому что ты всегда говорила, что вышла замуж за самого красивого мужчину в городе.

София хотела ответить, но не нашлась.

Она отвернулась к столу и снова взялась за скалку.

— Ешь свой хлеб, — сказала она наконец. — И не мешай мне работать.

Томмазо послушно откусил.

А потом, немного помолчав, добавил:

— Между прочим, папа женился только потому, что встретил тебя.

София продолжала раскатывать тесто.

— Знаю.

— Вот и я жду.

Она посмотрела на него.

На этот раз без раздражения.

— Только не жди слишком долго, сынок.

— Постараюсь, мама.

К одиннадцати часам кухня была полна запахов.

Бульон тихо вздрагивал под крышкой. В духовке медленно готовилась телятина с розмарином. На доске рядами лежали каппеллетти, похожие на маленькие сложенные шляпки.

Томмазо, которому всё-таки удалось получить разрешение помогать, чистил картофель.

— Толще срезай, — сказала София.

Он посмотрел на картофелину.

— Мама, если я буду срезать толще, у нас останутся одни очистки.

— Не умничай.

— Я пытаюсь экономить семейный бюджет.

— Ты пытаешься спорить с собственной матерью.

— Это семейная традиция.

София фыркнула.

И тут в дверь позвонили снова.

— Вот и началось, — сказала она.

Из прихожей донёсся голос Беатриче:

— Мамочка! Мы приехали!

Следом послышался топот детских ног, громкое приветствие Маттео и возмущённый возглас младшей внучки, обнаружившей, что её новая обувь намокла.

— Вытрите ноги! — крикнула София.

— Мы вытерли!

— Я не тебе, Беатриче! Я всем!

На кухню влетела шестилетняя девочка и немедленно обняла бабушку за талию.

— Нонна! А что у нас на обед?

— Ничего, если ты сейчас же не снимешь мокрые ботинки.

— А потом?

— Потом посмотрим.

Девочка задумалась.

— А десерт будет?

— Будет.

— Какой?

— Секрет.

— С яблоками?

София вздохнула.

— Кто тебе сказал?

— Пахнет.

Томмазо повернулся к племяннице.

— Видишь, какая у нас бабушка? Даже секреты хранить не умеет.

— Томмазо, — сказала София, — займись картофелем.

— Слушаюсь, синьора.

Беатриче тем временем уже успела снять пальто, заглянуть в кастрюлю, попробовать начинку для каппеллетти и сообщить, что лично она добавила бы немного больше мускатного ореха.

София медленно повернула к ней голову.

— Беатриче.

— Что, мама?

— Ты приехала в гости?

— Конечно.

— Вот и будь гостьей.

— Я просто хотела помочь.

— Тогда накрой на стол.

— Но я…

— На стол, Беатриче.

Маттео, стоявший в дверях, благоразумно сделал шаг назад.

— Я ведь говорил тебе не трогать кастрюли, — заметил он супруге.

— Тебя тоже никто не спрашивал!

— Вот видишь, мама, — сказал Томмазо. — А ты хочешь, чтобы я женился.

В полдень приехал Лоренцо с Кьярой и детьми.

Дом наполнился шумом окончательно.

Четырнадцатилетний внук сразу отправился к Томмазо, чтобы обсудить что-то чрезвычайно важное, связанное с футболом. Девятилетняя внучка принесла бабушке рисунок, на котором были изображены дом, дерево, семь цветков и нечто большое, оранжевое.

— Это что? — спросила София.

— Кошка.

— Очень красивая.

— Это не кошка. Это тигр.

— Тогда очень красивый тигр.

Кьяра принесла салат, который София немедленно поставила в холодильник, а Лоренцо — маленький букет цветов.

— Мама, это тебе.

София взяла букет.

— Спасибо, сынок.

Она поставила цветы в кувшин, который Анджело когда-то купил на ярмарке.

Лоренцо заметил это, но ничего не сказал.

К часу дня все наконец уселись за стол.

Вернее, почти все.

Потому что младшая внучка захотела пить, старший внук забыл вымыть руки, кто-то потерял салфетку, Беатриче обнаружила, что на столе не хватает ложки, а Томмазо воспользовался общей суматохой, чтобы украсть из блюда кусочек телятины.

— Я всё вижу, — сказала София, даже не оборачиваясь.

— Мама, у тебя глаза на затылке?

— Троих детей вырастила. Приходится.

Наконец она принесла большую супницу.

Над прозрачным золотистым бульоном поднимался пар. Маленькие каппеллетти покачивались в нём, и на несколько мгновений за столом установилась почти благоговейная тишина.

— Вот теперь, — объявила София, — можно обедать.

Лоренцо поднял бокал.

— За маму.

— За нонну! — подхватили дети.

— За то, чтобы Томмазо наконец женился! — добавила Беатриче.

— Беатриче! — возмутился Томмазо.

— А что? Я хочу ещё племянников!

— У тебя собственных двое. Занимайся ими.

— Дети, — строго сказала София.

Все замолчали.

Она посмотрела на младшего сына.

— Но Беатриче права.

За столом раздался хохот.

Томмазо опустил голову.

— Предатели. Кругом предатели.

Маттео сочувственно похлопал его по плечу.

— Привыкай. Я уже двадцать лет так живу.

После каппеллетти подали мясо, картофель и овощи. Потом яблочный пирог.

София поставила его посреди стола.

Пирог был высокий, с золотистой корочкой, тонкими ломтиками яблок и едва заметным запахом корицы.

Лоренцо взял первый кусок.

Попробовал.

Потом серьёзно посмотрел на мать.

— Мама.

— Что?

— Корицы маловато.

На мгновение все замерли.

А потом София рассмеялась.

Так неожиданно и заразительно, что младшая внучка тоже начала смеяться, хотя совершенно не понимала почему.

— Господи, — сказала София, вытирая уголок глаза. — Ну точно Анджело!

Лоренцо улыбнулся.

— Он ведь всегда так говорил.

— Всегда! Сорок лет я пекла ему этот пирог, и сорок лет ему было мало корицы!

— А ты никогда не добавляла больше, — заметила Беатриче.

— Конечно нет! Он же тогда придумал бы что-нибудь другое!

И снова все засмеялись.

Томмазо посмотрел на фотографию отца, стоявшую на буфете.

— А пирог он всё равно съедал до последнего кусочка.

— Ещё бы, — сказала София. — Хороший был пирог.

Она помолчала.

Потом добавила:

— И муж хороший.

За столом стало тихо, но совсем ненадолго.

Потому что младшая внучка вдруг спросила:

— Нонна, а дедушка тоже хотел, чтобы дядя Томмазо женился?

София посмотрела на внуков, на своих взрослых детей, на Томмазо, который уже приготовился защищаться.

И улыбнулась.

— Нет, моя дорогая. Дедушка говорил, что Томмазо должен жениться только тогда, когда встретит человека, без которого не сможет жить.

Томмазо торжествующе поднял палец.

— Вот! Слышали?!

— А потом, — продолжала София, — добавлял, что с его-то характером ждать придётся до Страшного суда.

Хохот был такой, что Маттео едва не опрокинул бокал.

А София сидела во главе стола, смотрела на свою семью и смеялась вместе со всеми.

За окном снова начинался дождь.

На буфете стояли цветы от Лоренцо.

На фотографии Анджело улыбался своей неизменной, чуть насмешливой улыбкой.

И София подумала, что он, пожалуй, остался бы доволен этим воскресеньем.

Хотя корицы в пироге ему, конечно, опять не хватило бы.