Воскресный день

Глава 1

Говорят, если загадать желание на Рождество, оно непременно исполнится. Или на день рождения, или на Новый год. Или…

Я не хочу загадывать желание. Во-первых, сегодня обычный день, пятница, двенадцатое февраля. А во-вторых, мое желание уже никогда не исполнится. Потому что я умерла.

В 12:10.

На операционном столе.

На этом самом, на котором до сих пор лежит мое тело. Странно белое и совершенно неуместное здесь. Лицо спокойное, глаза закрыты, грудь не поднимается, не дышит. Кажется, ему, телу, хорошо. Врачи еще пытаются спасти меня. Мельтешат, что-то говорят, почти кричат друг на друга, на медицинских сестер. Я плохо понимаю их. Наверное, из-за нелепых масок.

Отхожу от них к окну, смотрю. На улице идет снег. Помню, в восемь утра, перед тем, как зайти сюда и лечь на холодный жесткий операционный стол, я ловила снежинки. Мне было весело, хотя должно было быть грустно. Ведь врачи сказали, что вероятность успешной операции всего тридцать два процента. Меньше половины. Как говорят: или да, или нет. А здесь: скорее всего, нет. Какое страшное сочетание слов.

Надоедает смотреть на снежинки и сугробы. Иду через операционную, останавливаюсь перед дверью. А потом прохожу через нее. На мгновение оказываюсь в темноте. А потом… прикрываю глаза рукой, слишком много плафонов горит в коридоре, слепят.

Наконец замечаю, что на мне лишь одна короткая больничная рубашка. Шевелю пальцами ног, кафель должен быть холодным, но я не чувствую холода. Ну да, я же призрак. Как ни странно, я не проваливаюсь сквозь пол. Наверное, существуют свои, особые, призрачные законы, о которых мне еще неизвестно.

Иду по коридору. Людей, попадающихся мне, стараюсь обходить. Почему, не знаю, наверное, привычка. Они не видят «сбежавшую» пациентку. Их лица ничего не отражают, словно смотрят на пустое место.

Меня не существует.

Только сейчас я осознаю это.

Хочу заплакать. Но это мне не удается. Опять эти призрачные законы, о которых я не знаю.

Я не знаю, куда иду. Коридоры похожи друг на друга, люди тоже. Персонал из-за своей одежды и сосредоточенности, а редкие родственники, которых «разрешили пустить», – скрытым горем и маской-ожиданием на лицах.

Внезапно я понимаю, куда направляюсь. В зал ожидания, рядом с гардеробом на первом этаже. Там мои родители. Мама и папа. А еще тетя и племянник, маленький рыжий шалопай. Ему скоро три.

Бегу по лестнице. Решила сначала воспользоваться лифтом, но никто не хотел нажимать кнопку нужного этажа. Пришлось по старинке.

Неожиданно чувствую резкую боль. Она пронзает меня насквозь, от кончиков пальцев на ногах до макушки. Почти сразу проходит.

Останавливаюсь.

На меня смотрит человек. Бледные губы, черные зрачки, белков нет совсем. Узкое, неприятное лицо. На нем белоснежная рубашка, черный похоронный костюм и белое длиннополое пальто. Контраст во всем.

Он делает шаг назад, на ступеньку вниз. Поворачивается спиной к стене, пропуская меня.

– Беги, девочка, – говорит он. Голос у него прямо бархатный и неожиданный для такого человека. – Твои родители ждут.

– Я… – начинаю я.

Он продолжает:

– Я знаю, о чем ты хочешь спросить. Умерла ли ты? Почему я вижу тебя? И кто я такой? Отвечу только на твой последний вопрос. Я – Смерть. И предваряя твой очередной вопрос: я пришел за тобой. Потому беги, девочка, у тебя мало времени на разговоры. Ты должна успеть…

– Попрощаться с моими родителями?

– Увидеться, – кивает он, ненавязчиво поправляя меня.

– А потом… вы заберете меня?

Мой вопрос – как будто прыжок в реку, без разбега, головой в ледяную воду.

Смерть закрывает глаза, скрывая черноту. Веки у него бледные.

– Я люблю, когда меня обманывают. Как ни странно. Беги, девочка. Времени действительно мало. Тебе предстоит еще вернуться назад.

Он замолкает, и я наконец срываюсь с места, бегу вниз, перепрыгиваю сразу через две-три ступеньки.

Волосы лезут в глаза, мешают смотреть.

Волосы?

Первый раз меня остригли два месяца назад. Налысо. Потому что то, что оставалось от моих волос на голове, уже трудно было назвать прической. От химиотерапии они стали выпадать клоками, отчего я стала походить на одну из ведьм из моей старой-престарой книжки. Осталось только, чтобы выпала пара десятков зубов да прибавилось морщин, и буду один в один, как на картинке.

Лучше налысо. Так хотя бы не так страшно. А лысой девушкой двадцати лет сейчас никого не напугаешь. На улице таких смотри – не хочу.

Потом меня стригли каждую неделю. И вчера, перед операцией. И сегодня, до бледной, с еле заметными голубыми прожилками кожи…

А сейчас у меня волосы. Как раньше – длинные, каштановые.

Обрадоваться я не успеваю. Лестница неожиданно кончается. Короткий коридор впереди заканчивается залом. Там сидят мои.

Мама плачет. Папа утешает ее, а у самого из глаз катятся редкие, большие, как бриллианты, слезы. Тетя держит за руку племянника, который тоже притих и сидит вместе с ней на длинном жестком диване. Они любят меня. Все они. Ждут.

В прошлом году, это шесть с половиной месяцев назад, у меня появились головные боли. Страшные, невыносимые. Я и родители долго ходили по врачам, но они только разводили руками, пока кто-то не догадался назначить МРТ, и вот она уже показала, что у меня рак головного мозга третьей стадии. Поразительно, что было так мало симптомов.

Мне назначили химиотерапию, но она не дала должного результата, и тогда отправили на операцию. Доктор со скучным лицом разъяснил «риск данной процедуры». И я согласилась. Потому что иначе мне оставалось жить не больше двух месяцев, быть лысой и бегать двадцать раз в сутки в туалет из-за постоянной тошноты от противных на вкус лекарств… А еще перестать видеть родных…

Я подхожу к ним. Хочу сказать, как их тоже всех люблю. И не могу вымолвить ни слова. А потом чувствую, как слезы одна за другой начинают сползать по щекам к подбородку, капать на кафельный пол, оставляя на нем мокрые следы.

– Дождик, – показывает на пол рыжий шалопай. Он видит, но больше никто не обращает на них внимания.

И я бросаюсь наверх. Бегу через маленький зал, через коридор, по лестнице, перепрыгивая через ступени, мимо Смерти, все так же стоящего возле стены с закрытыми глазами. Снова по коридору, сквозь двери…

В операционную я врываюсь подобно урагану. Врачи и медицинские сестры мельтешат, пытаются меня – ту, которая на столе, – спасти.

За окном хлопьями падает снег.

А потом наступает темнота, пока не понимаю, что надо просто открыть глаза. И я открываю. Смотрю на лицо в маске.

– Очнулась, – глухо и одновременно устало говорит врач.

* * *

Я умерла четырнадцать месяцев спустя.

Операция только отстрочила мою смерть, а она, то есть он, не заставил себя ждать.

Пришел ли или был здесь, в нашем доме все это время, стоял, прислонившись к стене в коридоре. В черном костюме и белом пальто. Губы у него были так же бледны, а глаза – черны. Вечный контраст – черное и белое.

«Я не смогу тебя обмануть?», – спросила я его одним взглядом.

«Теперь нет», – покачал он мне головой.

Смерть сделал шаг от стены и пошел в сторону двери, и я пошла за ним, но перед тем, как выйти из дома… обернулась. Посмотрела на своих родителей, которые сидели в зале, на диване, обнявшись и не подозревая, что их дочь умерла во второй раз.

В четыре часа дня.

В воскресный день.

Он мягко взял меня за руку, и мы вместе шагнули за порог.