Вороны

Дарья Квант

Вороны

Моей дорогой маме,

которая была со мной в самые тяжелые времена,

а так же группе «Нервы»

за ошеломительно-пронзительную песню «Вороны»

Туман не уходит с возрастом

Лететь вниз где-то пятьдесят метров. Чтобы наверняка. Трусы всегда выбирают, чтобынаверняка. Сжать кулаки, собрав в них всю волю намерения – легче легкого, но никто не говорит и не поет в патетически-трагичных песнях о том, как заставить себя сделать шаг.

Он устал. С распухшим лицом, зудящими от слез и соплей губами и в помятой одежде – половина так и заканчивает, а он даже в «клуб 27» не попадет – какая досада. Не выдержал. Забавно думать о символичности, когда мыски твоих кроссовок свисают с парапета.

Привычного отвлекающего гула в голове не было, только кристально чистый разум, слезливо поторапливающий: «пожалуйста, умоляю, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста» – этот крик в себя, как последняя просьба всеми восхваляемому Боженьке, в которого он никогда не верил. Что ж, сейчас он мог позволить себе этот акт малодушия и попросить у него еще каплю, одну-единственную каплю смелости.

На крышах многоэтажек всегда гуляли порывы холодного ветра – он заметил это еще мальчишкой, бегающим по верхам втайне от родителей. Он стоял на том же самом месте что и лет восемь назад, только разница в том, что теперь он не смотрел наверх, щурясь от солнца на голубом небе, а смотрел вниз-вниз-вниз – туда, где все должно было давно закончится.

Железная дверь со скрипом отворилась, и на него уставились зеленые и напуганные глаза. Он надеялся, что она принесла ему нужную песню – прыгать легче, когда кто-то скажет, как это сделать.

* * *

Дима всегда смотрел на потолок. Смотрел неотрывно и даже до чёрных кругов перед глазами, как будто там сосредоточена вся вселенская мудрость и написаны ответы на все вопросы. Ответов Дима не искал, мудрости – тоже. Просто так ему было проще проваливаться в сон, заведомо пресекая мыслям возможность стать четко обрисованными – с ненавязчивой «мыслемешалкой» в голове было более комфортно, потому что она стирала грань осознания тех вещей, которых он не хотел осознавать.

Потолки в его квартире – мечта абстракциониста. Смотря на это разнообразие разноцветных геометрических форм, можно было впасть в своеобразный транс и раствориться в чувстве постепенно настигающего забытья. К тому малому количеству тех вещей, которых он любил, Дима причислял ощущение некого сюра, и созерцание этого странного потолка было привычным занятием. Состояние, когда мысли похожи на принцип работы калейдоскопа, являлось на удивление одним из самых спокойных и привычных. Он просто терялся в нем и блаженно засыпал.

Новый день начинался всегда по-разному, в зависимости от того, что происходило вчера. Дима мог проснуться от льющейся из гостиной обсценной лексики, потому что Саша снова не мог пройти уровень очередной RPG-шки на приставке. Он мог проснуться от того, что ощущал свое тело пальмой, которую обвила прилипчивая мартышка – иначе говоря, Алиса не особо жаловала, когда они спали в одной кровати строго по разным сторонам, и даже во сне интуитивно находила его тело, потому что котик-должен-проявлять-к-ней-хотя-бы-немножко-внимания.

Просыпаться одному Диме было комфортнее всего. С утра особо не хотелось кого-либо видеть, хотя, впрочем, если подойти к этому вопросу с другой стороны, ему было абсолютно наплевать. Какая разница, с кем ты проснулся, когда новый деньтак или иначенаступил, и тебетак или иначепридется делать утреннюю рутину, потом переходить к дневной, а потом к вечерней и так по бесконечному кругу. Не то чтобы его жизнь напоминала монотонно заевшую пластинку, но фильтр его восприятия был монохромен, как серые будни офисного планктона.

В это утро Дима проснулся от настойчивых звонков отца, который не преминул упомянуть, что сегодня день-икс.

– Но сперва, конечно же, приведи себя в порядок, Дмитрий, – напомнил отец.

Его отношения с родителями больше напоминали неудачный спектакль с кукловодом и его марионеткой: кукловод пытался направить движения куклы в нужное ему русло, а кукла – о ужас – показывала свои зубки и не поддавалась мановениям ведущей руки. Если совсем просто, то его отцу нужен был преемник в семейном банковском деле, «которое я построил с нуля, на жалких крохах, и которое я скоро намерен передать тебе». Подобная «эстафетная палочка» была бы привлекательна для обожающих халяву зевак. Дима был кем угодно, только не зевакой.

Хотя, если честно, он до сих пор не знал, кем он являлся – знал только, что любит кофе погорче, а сигарету – покрепче. Его жизнь уже давно пропахла этой смесью стопроцентной робусты и вырвиглазного дыма. Наверно, все-таки поэтому он с долей симпатии относился к своей работе в кофейне, право в которой работать он еле отвоевал у родителей. Они не считали целесообразным разменивать такой мозговитый кадр на вечную кофейную грязь под ногтями и обслуживание тех, кто говорил «эКспрессо». Несмотря на явный душевный перевес в пользу интровертизма, на работе Дима чувствовал, что делает хотя бы что-то, вместо того, чтобы лежать на кровати и пялиться на одну точку в стене. Не то чтобы так он пытался себе помочь – просто ему было банально скучно. По крайней мере, он так думал.

В этот самый день-икс, после бизнес-конференции, должен был состояться банкет для предпринимателей. Отец хотел начинать постепенно готовить Диму к полезным знакомствам с высокопоставленными лицами, что нелепо, учитывая, в каком кругу на самом деле он обычно пребывал. Его круг – задрот со стажем, гиканутая медсестра и помешанная на моделинге русоволосая чертовка. К слову, она единственная из этой компании, кого одобрили димины родители, что не удивительно. У Алисы были амбициозные, большие планы на жизнь, и неважно, что ее IQ едва дотягивал до средней нормы, зато она знала себе цену. Наверное, именно это и заставило Диму когда-то обратить на нее внимание. «Когда-то» – это тогда, когда все было хорошо, когда жизнь еще казалась полной смысла, и самая главная прелесть заключалась именно в том, что этот смысл ты ищешь постоянно. Это двигало Диму вперед. Раньше, месяца эдак четыре назад. Впрочем, Диме было от этого ни жарко, ни холодно: он делал все, что мог – старался эмоционально поддерживать себя и на том нормально. Он же не псих какой-нибудь, в конце концов. Просто период такой. Сложный.

Этим утром Дима приводил себя в порядок с таким усилием, будто ему на хребет водрузили три мешка картошки. Он не знал, почему, но его рука сама снова потянулась к комком сваленной вчерашне-позавчерашней одежде и только приказом, лениво отданным самому себе, ему удалось изменить направление и взять из шкафа чистые рубашку и джинсы.

Будучи обладая долей здравого нарциссизма в характере, сегодня – да и вообще последние несколько дней – Дима не нравился себе в зеркале, поэтому перед тем, как отправиться домой к родителям, кое-как взлохматил свою чёрную шевелюру и посчитал, что хуже уже не будет.

В родительском доме за ужином, Игорь Евгеньевич – отец Димы – внимательно перелистывал газету, пока Дима с матерью, скромно грохоча вилкой по тарелкам, ели бифштекс.

– Ты уже два месяца как живешь один, Дмитрий. Расскажи, как у тебя идут дела.

Разговаривать, если честно, не хотелось, но это было бы как-то не по-светски.

– Ну, на днях я снял одну короткометражку для знакомых из ВГИ…

– Центральный банк повысил ключевую ставку! – Отец выкрикнул, не отрываясь от газеты. Причём с такой интонацией, будто ранее не задавал вопрос и не интересовался у сына его жизнью.

Центральный банк, значит. Ага. Ясно.

Дима уныло продолжил ковырять кусок говядины.

– Сегодня я лично познакомлю тебя с нашими спонсорами. Я уверен, ты сможешь произвести должное впечатление.

– Как скажешь, – Дима чуть было не ляпнул «whatever», что звучало бы несколько саркастически, учитывая димино явное нежелание переться на какую-то конференцию предпринимателей.

– Мы с твоей мамой думаем, что месяцок-другой – и ты оставишь свою блажь касательно этой работы в кофейне, – продолжил отец, однако теперь он смотрел точно на Диму через свои прямоугольные очки. Дима терпеть не мог этот ожидающий от него чего-то взгляд, будто он задолжал всему миру и всем, кроме самого себя.

Диме нечего было ответить, потому что он давно утерял способность разговаривать с родителями, используя аргументы в свою защиту – аргументы просто-напросто бесполезны в этом вечном противостоянии поколений, которое сложилось в их семье.

– Мы с папой хотим дать тебе время на осознание приоритетов, – в разговор вступила его мать, мягко и, избегая острых «углов», сглаживая высказывание мужа. – Ты уже выбрал, куда будешь поступать в следующем году? По-моему, в прошлый раз мы остановились на экономическом.

– Это вы на нем остановились.

– Ты не будешь вечно носиться с камерой, снимая сомнительного смысла молодежные ролики, – отец встрял как всегда безапелляционно. – Мы уже сто раз ссорились из-за этого. Давай не начинать снова. В конце концов, спустя лет пять-десять ты осознаешь, что мы повели тебя по верному пути. Лена, думаю, ты тоже согласна.

– Абсолютно, – подтвердила мать. Впрочем, она всегда была солидарна с мнением супруга.

Это какая-то ирония – некогда молодая с интересом к политике и экономике пара встретилась и связала свою жизнь узами брака для того, чтобы родить совершенно индифферентного к финансовому рынку ребенка. Если раньше Диме было все равно на эту сферу, то сейчас его равнодушие тем более возросло в геометрической прогрессии. Смешно то, что родители до сих пор думали, что их сын продолжает ходить к репетитору по макроэкономике: Дима уже месяц как его не посещал и малодушно радовался, что мать и отец настолько свято уверены в правильности его выбора, что даже не подумали проверять, ходит ли он до сих пор к репетитору или нет.

Дима еще не учился в вузе. После окончания школы он взял время на то, чтобы понять, кто он и что из себя представляет, но, если честно, он до сих пор не понял. У него было увлечение – иногда любил носиться с камерой и снимать разномастные видео, которых у него скопилось уже около пятидесяти в его скромной коллекции. Ему нравилось быть оператором, но вот незадача – как только он приближался к тому, чтобы осознать себя кем-то, родители тут же начинали настаивать и умудрялись уничтожать его планы еще в зародыше лишь с помощью пары предложений, в которых невозможно было вставить свои пять копеек. Дима давно перестал с ними спорить – просто поступал по-своему. По возможности.

Вечером конференция длилась мучительно долго. Сначала организаторы говорили со сцены мотивационные речи для обладателей молодого бизнеса, потом все умудренные опытом желающие тоже поднимались на «помост» и вещали о важности самоподдержки на начальном пути к дороге успеха. Все их фразы по смыслу были похожи на знаменитую работу Наполеона Хилла[1], которую Дима прочел еще в семнадцатилетнем возрасте, когда действительно думал, что его судьба – стать банкиром. Благо, он вовремя одумался.

С деньгами у Димы были ровные, нейтральные отношения. Когда он переехал в отдельную квартиру, родители отслюнили ему кругленькую сумму. Дима не радовался, что с такими суммами может легко пробить финансовый потолок, который не могли пробить среднестатистические люди, но и не огорчался при осознании, что деньги рано или поздно закончатся. К тому же он работал, поэтому о своем финансовом состоянии он не беспокоился, считая, что деньги нужны только для того, чтобы о них не думать.

После конференции состоялся банкет. Дима ощущал себя совершенно чужим среди всех этих людей. Он просто не вписывался в их круг, и это заставляло в его груди подниматься что-то протестующее и революционное. Оно лишь просыпалось ото сна, но вот-вот было готово вырваться. Дима терпел стоически, но не знал, насколько его хватит, и что будет, если этот внутренний протест дойдет до пика.

Во время конференции он вынужден был хлопать, во время банкета – держаться близ родителей и, улыбаясь, поддерживать разговор с их знакомыми, которые периодически встревали в их узкий круг с беседами о бизнесе и прочем. Если начистоту, то это сосало всю его энергию, которой итак было мало в последнее время. Дима чувствовал себя тряпкой, досуха выжатой сильными руками. Он мечтал только о том, чтобы этот вечер быстрее закончился.

Несмотря на его отношение к мероприятию, сам банкет проводился в личном пентхаусе организатора и имел довольно-таки приличный вид: из окон открывался панорамный вид на центр Москвы, людей окружал роскошный интерьер в стиле модерна, а на столе стояли вызывающие обильное слюноотделение закуски. Приглашенный бармен наливал разные коктейли, поэтому гости были довольны вдвойне, если не втройне. Дима заметил, что держащие в руке бокал со спиртным выглядели более солидно, нежели те, которые просто коротали время за разговорами, словно шампанское и вино давали плюс десять очков к непринужденной привлекательности. Дима тоже взял себе шампанского, но он единственный являлся исключением и выглядел неловко, прибавляя своему потерянному образу еще больше неуверенности.

«Боже, чего они уставились?», – Дима краснел и бледнел, когда ловил на себе чей-то заинтересованный взгляд, и не мог избавиться от мысли, что все почему-то обсуждают его в своей привилегированной компании. Ему казалось, что все видят, какой он – фальшиво улыбающийся, неловко переминающийся с ноги на ногу и думающий о том, что само пребывание здесь ему ненавистно. Ранее он не наблюдал за собой этих навязчивых мыслей, но теперь они заполонили его голову, да так, что фильтр мнительности заставлял его видеть какой-то заговор в каждом обращенном к нему взгляде.

Раньше он получал особый кайф, когда люди смотрели на его яркую, выразительную внешность. Видимо, это время прошло.

Вечер закончился около десяти. Единственное, что хотел Дима – это завалиться в кровать и забыться, однако дома его ждали.

Следующий день – а именно день субботы – он встретил не один, что вполне закономерно – с пятницы на субботу обычно к нему приходила девушка, они перебрасывались парой слов, занимались сексом и благополучно – под ее лепетание о ее последних бьюти-съемках – засыпали.

Проснувшись, Дима оценил обстановку и совершенно без удивления обнаружил на себе аристократически-бледную руку Алисы, которая – о, чудо – проснулась раньше него и теперь смотрела на него сквозь легкий прищур.

– Ди-и-им, – сладко протянула она, для полноты картины притираясь к его боку ближе.

Дима вздохнул.

– Сейчас переведу.

В его щеку прилетел крепкий льстивый поцелуй.

– Ты лучший.

– На что в этот раз? – вопрос был задан чисто для того, чтобы размять немного онемевшие после сна губы.

– На маникюр, – невинно отозвалась Алиса. – Сегодня же второй понедельник месяца, забыл?

Он и вправду забыл о ее девичьих ритуалах. Их отношениям скоро полгода, а он постоянно забывал, что у Алисы по два раза на неделе всякие «ритуалы». Может, он и правда уделял ей мало внимания?

Открыв банковское приложение на телефоне, Дима беспрепятственно отыскал Алису в числе первых по переводам и отправил ей кругленькую сумму.

– Когда ты присоединишься ко мне на съемках? – тем временем продолжала ворковать Алиса. – Фотограф согласен поснимать тебя даже отдельно. Дим, ты вообще слышишь?

– А. Что?

– Фотограф, – с нажимом повторила Алиса, – согласен поснимать тебя. Говорит, у тебя фактурное лицо. Правда я не знаю, что это значит. Короче, – капризно выдохнула она. – Не понимаю, почему ты постоянно отказываешься. С твоей внешностью можно сразу на обложку.

Алиса и многие другие люди постоянно говорили, что его черты лица – особенно скулы и губы – были даны ему свыше. Он выглядел, как греческое божество или как ювелирная работа талантливого скульптора: тонкие, словно выточенные черты, густые короткие волосы, высокая худая фигура. Словом, едва ли не образец золотого сечения.

Дима молчал в ответ. Он не хотел подаваться в моделинг. Если честно, в последнее время он не хотел ничего. Ни-че-го.

Ладно, он кривил душой – на данный момент он маниакально желал только кофе и сигарету.

Вообще это утро началось как-то не так. После ухода Алисы он продолжил лежать в кровати и начал ощущать, что совсем не хочет из нее вылезать. Какая-то эфемерная мощная сила заставляла его оставаться неподвижным, будто непомерный груз придавил его к земле, как букашку. При этом он не мог сосредоточиться на чем-то одном, мысли в голове были спутанными, вязкими, молниеносными, и это не «ненавязчивая мыслемешалка», которую он любил, а нечто более сложное и даже несколько болезненное, словно мозги криво перепрошили красными запутанными нитками, оставляя небрежные стежки. Он пролежал так половину дня, после чего заставил себя встать: сначала свесил одну ногу, затем вторую. Как только он ощутил под голыми стопами пол, организм словно дал команду «ОТСТАВИТЬ!», да так ощутимо, что Диме подурнело. Подушка манила его, как не манила со времен школы, когда он категорически отказывался вставать с нагретого местечка. Тем не менее, Дима встал и с мизерной долей облегчения ощутил необходимость находиться там, где обычно он позволял себе отвлечься – на гоночном мотоциклетном заезде.

Подобное мероприятие проводилось один раз в две недели, и Дима являлся постоянным участником. Его спортивная Honda не раз пересекала финишную черту в тройке лидеров. К своему мотоциклу он относился как к детищу, сдувал с него пылинки до тех пор, пока однажды – а если точнее, недавно – не понял, что ему, в общем-то, все равно, потому что Дима больше ловил кайф, не когда эффектно садился на него, хвастаясь новенькой маркой, а когда мчался во весь опор, встречая лицом летний вечерний ветер, который хоть и врезался в и без того сухую кожу лица, но являлся во всех смыслах глотком свежего воздуха.

Родители не знали о его маленькой слабости к гонкам. Дима не скрывал этого, но и не спешил говорить им. Иногда он жалел, что был единственным ребенком в семье – порой ему отчаянно требовался младший брат, на которого бы пали все родительские нравоучения, сентенции и советы, которые обычно рождаются из глубины родительского сердца с целью «сделать как лучше». Узнай о гонках мама – она бы схватилась за голову, узнай отец – и он бы предоставил возможность выбирать самому, но прежде чем дождаться от него этой заветной фразы, предварительно можно услышать столько доводов «против», что этот выбор делать и не захочется.

Соня – его дражайшая подруга, положение взглядов на жизнь которой являлось центристским – ратовала за мир в любой семье. Она могла войти в положение каждой стороны, при возможности бы выслушала прения обоих оппонентов и вынесла бы вердикт, что все здесь в равной мере идиоты. И да – иногда она была настолько прямолинейной, что вполне могла бы сказать это вслух. Наверное, именно поэтому димины родители ее не любили. Да уж, Соня могла удивить окружающих вопреки расхожему мнению о блондинках.

Их общий друг Саша уже ждал Диму на мотокроссе, привалившись к своему старому Yamaha. Он как всегда был одет с иголочки: в кожаные штаны и кожаную ветровку, выглядя солидно, но это лишь визуально – Саша был таким человеком, который покупал вещи в не абы каких магазинах, и при этом способен был рассмеяться со слова «глиттер». Но не всегда. Лишь когда был в большой компании, перенимая общее настроение дурачества и некоторой присущей ему шалости.

Они с Димой пожали друг другу руки и коротко обнялись – с положенной резкостью и непременным хлопком по плечу один другого.

Сегодня на заезд приехало меньше человек, чем обычно. Наверное после инцидента на прошлой неделе, когда один из гонщиков потерял управление и при падении проехался лицом по земле, сильно содрав кожу. Почти в мясо. Врачи сказали, что гонщик чудом пережил болевой шок.

Диму с Сашей это особо не останавливало. Адреналин – вообще сильный наркотик, а наркоманы, как правило, не слезают с «иголки».

Саша был тем человеком, который единственный поддерживал Диму в «темных» делах. Он любил одну фразу из знаменитой в своё время песни: «Однажды ты оставишь этот мир позади, так что проживи жизнь, которую ты будешь помнить»[3] и использовал ее при каждом случае, когда нужно было на что-то решиться.

Уже все было готово к началу. Гонщики встали на свои позиции. Саша находился через два человека от Димы и перед стартом отсалютовал ему на удачу. Сам Саша никогда не преследовал цель выиграть в заезде, он был тем человеком, про которых обычно говорят «за компанию». Он, конечно, получал удовольствие, рассекая воздух на высокой скорости, но не более.

Заезд в целом вышел немного сумбурным: то случился фальстарт, то на гоночную дорогу выскочил какой-то пьяный тип прямо в момент звучания зарычавших моторов. Все три захода Дима пытался поравняться с тройкой лидирующих гонщиков, однако в тот день удача была не на его стороне. Внутри Дима почувствовал, что что-то не так – внезапно ему захотелось остановиться и сойти с дистанции. Это желание возникло из глубин его естества, которое оказалось стиснутым непонятным ощущением апатии, словно тело и душа решили в один миг отказать, как внезапно отказывает дышащий на ладан старый процессор.

Диму настиг туман, заполонивший весь разум. Он тряхнул головой, на секунду утеряв контроль над управлением, и тут же выровнялся. Туман никуда не уходил: ни через минуту, ни через десять минут, когда он уже оказался на финише, убедив себя ехать до конца. Расплывчатое мироощущение пропало немногим позже.

– Эй, Димка, ты в порядке вообще? Чего скорость снизил? – спросил Саша, подойдя к нему. – Начал ты за здравие, а закончил сам понимаешь.

– Я не… – Дима застопорился. Мысль, которую он сумел поймать, ускользнула от него, и теперь он стоял, зачем-то смотря в одну точку перед собой, и не мог вспомнить, что Саша ему сказал буквально пять секунд назад. Невпопад он ответил: – Хорошо прокатились. Все нормально.

– Уверен?

– Уверен, – парадокс в том, что сейчас Дима не был ни в чем уверен. Он чувствовал себя странно, даже несмотря на то, что туманное наваждение уже прошло. Однако «послевкусие» от него осталось устойчивым.

Дима пришел домой и, не умывшись и не раздевшись, мёртвым грузом свалился на кровать. Он понятия не имел, что с ним происходит – знал только то, что слезы, вдруг покатившиеся из глаз, давно требовали выхода. Дима был стойким солдатиком, но сегодня он почему-то бесповоротно и окончательно… сломался.

Мысли в разные стороны

В последнее время в наушниках у Димы IAMX звучал чаще, чем любимые альтернатива и рок. Было в его музыке что-то, что можно постичь только прослушав треки несколько раз подряд. И речь не о смысловой нагрузке песен, а в самом ее музыкальном сопровождении. Оно было словно придумано для Димы: немного болезное, парадоксально кричащее своей траурной психоделической подачей со вкусом цедры отборнейшей рефлексии.

В последний раз Дима слушал музыку около недели назад. Идя на работу или на встречу с девушкой, раньше он постоянно вставлял наушники в уши – это делало его путь до нужной точки наполненным смыслом. Теперь наушники пылились в своей коробочке. Дима по привычке протягивал к ним руку и тут же натыкался на внутренний протест «НЕ ХОЧУ», и он подчинялся. Дима вообще чувствовал себя ведомым своими странными капризами, которые менялись по сто раз на дню. Его дни проходили в каком-то ленивом, вязком упадке. Он даже отменил встречу с Алисой. К счастью, среди этого океана неопределенных ощущений не так далеко виднелся маяк, не пришвартоваться к которому было бы глупо. Один из творческих вузов «золотой пятерки»[4] проводил конкурс для всех тех, кто желал развиваться в сфере театра и кино. Дима, когда у него еще горел хоть какой-то огонек в глазах, снял небольшую пятнадцатиминутную короткометражку с участием студентов-актеров из этого самого вуза. Это был сложный, но весьма увлекательный процесс, и Диме посчастливилось погрузиться в него настолько, что важность проекта подскочила в нем до небес. На съемки ушло пять дней, на монтаж – чуть больше. Дима не мог себе позволить продолжить работу с «замыленными» глазами, поэтому всякий раз откладывал ноутбук, когда чувствовал, что пришло время передохнуть и освежить восприятие. Даже пребывая в укрепившемся в последнее время состоянии, Дима ждал дня конкурса и в качестве зрителей пригласил родителей. Это был шанс показать и доказать им, что то, чем он занимается, не является бесполезным расточительством его всевозможных умений, а наоборот – это помогает ему воспринимать себя как созидателя, что уже составляет пятьдесят процентов смысла жизни. Впрочем, это для Димы смысл жизни был вроде как важен, для родителей же было релевантно только благосостояние.

Отец поворчал, но все-таки они с матерью согласились прийти взглянуть, «какой глупостью сейчас занимается молодежь». И на том Дима оказался вполне удовлетворен.

Иногда он взаправду чувствовал себя ужасным сыном. Он не соответствовал родительским ожиданиям ни по одному параметру. Если мать и отец считали, что в школе следовало бы преподавать лидерство и финансовую грамотность, Дима же считал, что в школе отчаянно не хватало творческого подхода к предметам. Эта пропасть, эта диаметрально противоположная политика жизни начала разделять их еще когда Дима был в девятом классе – в то время у подростков как раз кипел процесс социализации и осознания себя. Чувство вины за свою «неправильность» появилось примерно тогда же. Димепочтиудалось самостоятельно истребить это ощущение – увы, не до конца.

В намеченный день Дима, сидя на сцене за столом с другими участниками конкурса, сумел выцепить взглядом своих родителей из огромной толпы сидящих в зале зрителей. Их взгляд был твердым, терпеливо выжидающим. Тогда тем более Дима чувствовал себя неловко перед ними, потому что словно вынудил их пускай даже на жалкие мгновения стать частью той стороны его жизни, в которой он обычно пребывал в одиночестве.

Обстановка в помещении была самая что ни на есть вдохновляющая: над зрительным залом висели роскошные люстры, придавая голубым сидениям лазурный оттенок; на стенах висели портреты выдающихся в сфере кино и театра личностей, которые словно взирали на младшее поколение с поддерживающим, но назидательным взглядом; между рядами были проложены красные ковры, создавая впечатление люксовости, некой импозантности. Все будто бы сделано для того, чтобы радовать глаз и душу. Однако на фоне утвердившейся в Диме безэмоциональности на этом конкурсе он не только не испытал вдохновения, а испытал весь негативный спектр эмоций, который можно было ощутить. Работы всех участвовавших в конкурсе просматривались на мероприятии целиком – это были такие же короткометражки, которую снял и смонтировал Дима. Димин мини-фильм был четвертым по счету. Когда на огромном экране включили заставку, он почувствовал облегчение напополам со стыдом и страхом. Стыдом, потому что он с высоты своих довольно-таки юных лет затронул такую серьезную тему, как фатальность жизни. Страхом – потому что подсознательно боялся получить ту оценку жюри и зрителей, которая растопчет его и без того ослабевшее в последнее время самомнение до молекул. Инстинктивно, будто в поисках защиты и утешения, с надеждой он посмотрел на родителей… и застыл.

Дима застыл, и его остекленевшие глаза красноречиво говорили о том, какую эмоцию он сейчас испытывал. Отец залез в карман пиджака и достал телефон, всматриваясь в экран.

Тринь-тринь-тринь.

Звук предательства.

Нет, честное слово, Дима закрыл бы на это глаза, закрыл бы глаза на все недопонимания, которые были между ними, но отец принял вызов, встал с места и поспешно удалился из зала.

В приглушенном свете отбросила блик мамина белая эко-сумочка. Три секунды – и ее шарфик помахал Диме уже из дверного проема.

Дима не подал вида. Только внутри с оглушительным треском обрушилась наивная мечта о мало-мальской возможности разговаривать, наконец, с родителями на общем языке. Языке, который был важнее, чем любые языки мира – язык, на котором общаются без слов дорогие друг другу люди. Это был язык взаимопонимания. И он только что остался шальной мечтой, взбредшей в голову глупому мальчишке.

Остаток мероприятия Дима высидел еле-еле. Его кидало в две крайности – срочно что-нибудь сделать, вытворить и не делать совершенно ничего. Призовое место он не выиграл, но да плевать. Дима не питал себя ложными надеждами на этот счет, считал, что нужно просто понабраться опыта.

Дальше – туман. Дима трясся до работы сначала в метро, потом на автобусе, и ладно бы у него играла в наушниках музыка – на деле же он вставил наушники, чтобы приглушить звуки бурлящего вокруг мира, и не включил ни единой песни, даже из тех, которые он сохранил в отдельном плейлисте на случай, когда все идет откровенно хреново. Дима не хотел слышать ни единого звука, кромке звука мертвой тишины.

На работе он почти насильно заставлял себя быть улыбчивым и доброжелательным. Обычное «хорошего вечера!» он тянул из себя клещами – это был болезненный процесс. Благо, почти все свои пол смены он стоял за кофемашиной и лишь изредка взаимодействовал с гостями заведения.

Обычно Дима любил находиться в кофейне. Обычно ему нравилось переплетение красного, зеленого и белого цветов в интерьере. Обычно нравилось, что над каждым столиком висела красивая лампочка с белым минималистическим плафоном. Обычно нравилось, что кофемашина была не автоматической, а как положено двухрожковой, потому что при каждом изготовлении напитка он мог вложить свою душу в процесс: сначала постараться идеально ровно протемперовать кофейную таблетку, затем вставить холдер в кофейную группу, нажать на кнопку пролива и подставить стакан как раз в ту же секунду, когда начиналась экстракция. Обычно.

Но не сейчас.

Все, чего он хотел – прийти домой и завалиться в кровать.

Его коллега Лера в тот вечер была единственной, кто заметил димино непривычное состояние.

– Дим, ты же знаешь, что тут у каждого второго сотрудника беды с башкой. Может, ты тоже – того, а?

Конечно, она сказала это в шутку, однако Дима воспринял это слишком серьезно и посмотрел на Леру убийственным взглядом.

– Глупости.

Придя домой после смены, Дима без чувств завалился в кровать и заснул, словно силы покинули его еще на работе. Он стал часто уставать, даже проделанные им полтора километра от кофейни до остановки отозвались в нем сильнейшим упадком сил. Он чувствовал себя в крайней степени паршиво, каждое действие, сделанное им, был из-под палки. Дима ненавидел себя за это и в то же время недоумевал, почему мир внутри него, который он строил все свои двадцать лет с помощью темперамента, крепкого характера и справедливого мировоззрения, – этот мир расстроился подобно старой гитаре. Мир окрасился в серый, и в нем не осталось ничего, что Дима взращивал в себе целые годы жизни, кроме глубокой и непонятно откуда взявшейся тоски.

Проснулся Дима совершенно разбитым.

– Ты что, не выспался сегодня? – спросила Алиса, когда они встретились в студии для съемки одного запланированного видео, еле втиснутого в ее плотное расписание. Дима давно обещал ей снять какой-нибудь эстетический ролик с ее участием.

– Не выспался, – монотонно согласился Дима, беря свою камеру. Сегодня он проснулся правда совершенно разбитым.

Алиса уже разделась и сидела на диване в одном кружевном синем белье. Это было ее идеей, включая атрибуты вроде лежащих на журнальном столике огромных разноцветных леденцов. Студию выбирала тоже Алиса. Их окружало полукруглое помещение, в центре которого стоял бело-золотой диван на фоне черно-белой картины Мерилин Монро. Алисе нравилось.

Сначала они принялись снимать крупным планом, начиная с изящно лежащих на софе ног и медленно продвигаясь выше по телу. Босые с лиловым педикюром ноги плавно скользили одна по другой, приподнимая округлое бедро, кружевной бантик на котором как раз начал снимать Дима.

– Черт, – выругался он, прерывая процесс. – Руки трясутся. Давай еще раз то же самое.

Алиса недовольно, раздраженно цокнула.

– Ну, давай.

Все началось заново.

Алиса была потрясающей моделью – она знала свое дело. Она выполняла все то, что от нее требовалось: жеманно поиграла плечиками, провела ноготочками свободной руки по ключицам, слегка откинула голову и приблизила к губам большой круглый красно-белый леденец, будто бы норовясь облизать или откусить. Да, вероятно, сама затея отдавала легкой пошлостью, но Дима не спорил – он был лишь оператором. Да и к тому же, ему было не до размышлений о пошлости и вульгарности, потому что в процессе съемки в голове у него творилось невесть что. В один момент он просто остановился, опустил держащие камеру руки и голову. Что-то было не так. Совсем не так.

– Стой, я… мне, – отрывисто произнес он хриплым голосом, – плохо.

Он видел Алису и не видел ее одновременно. Казалось бы, вот она – прямо перед ним, но где был он сам?

– Господи, да что еще, – на выдохе произнесла Алиса, недовольно сложив губы.

– Мне нужно пару минут, – он еле выговорил это короткое предложение.

– Раньше продолжим – раньше закончим. Потом ты вполне можешь отдохнуть.

Что ж, в этом Алиса была права.

Дима собрал волю в кулак. Продолжая съемку, он никак не мог отделаться от ощущения, что его восприятие было направлено не в окружающий мир, а внутрь себя. В голове возникла фоновая мутная заслонка, через которую он теперь смотрел, и в ней же одновременно образовывалась насыщенная вязкая пустота.

На протяжении всего времени съёмок Дима старался сосредоточиться на деле.

– Откинь свои волосы за спину, – попросил он.

Алиса послушно, одним легким взмахом руки откинула волосы назад. Сначала Дима не приглядывался – он качественно, насколько это было возможно, продолжал делать свою работу. Как только Алиса тряхнула головой, окончательно сбрасывая волосы с плеч и неосторожно проведя по замазанной тональником шее рукой, взгляду Димы открылся краснеющий бутон несдержанного поцелуя.

Чужого поцелуя.

Мелкими красными точками он расцвел точно на шее под ухом и был свеж, как утренняя роса на зеленой траве. Дима знал наверняка.

На мгновение он застыл с камерой в руках. Лишь на мгновение. Ему потребовалась все актерское мастерство, на которое он был способен, чтобы вернуть себя в «строй» и постараться выглядеть так непринужденно, точно сейчас он решал самую простую математическую задачку дошкольного уровня.

Когда они закончили, Алиса оделась, коротко поцеловала его в щеку и покинула помещение, предоставив Диме возможность оплатить полтора часа пребывания в студии, «как настоящему джентльмену». Воспитание не позволяло ему поступиться джентльменскими качествами, хотя на данный момент Дима не ощущал себя ни джентльменом, ни заботливым парнем, ни даже мужчиной. Он ощущал себя никем, ощущал себя черной дырой, которая поглощала себя саму.

Туман, который снова настиг его на съемке, испарился, выветрился из головы, и мир вроде бы заиграл прежними красками, только вот у Димы, видимо, закончилась гуашь, иначе бы внутри он не чувствовал себя так бесцветно.

Эти прошедшие два дня несли в себе столько путаницы. Каждое событие ловкими пальцами произвола щипало Диму за минорные струны, вызывая в нем еще больше тоски и беспомощности. Дима вдруг ощутил себя беззащитным ребёнком, которому запретили кричать и которой поэтому кричал в себя, сотрясая все фибры.

В мозгу только крепко засело: «родители и Алиса».

«Родители».

«Алиса»

Дима даже не мог нормально позлиться; все, что он делал – шел ко дну с тяжелым камнем, привязанным к его глотке. Он никогда не задумывался о своих состояниях. Он ощущал их, но не анализировал. Да и зачем? Главное избавиться от них и продолжить жить спокойно. Ну, хотя бы более-менее спокойно.

Прошедшие два дня действительно выбили его из колеи. Одного Дима не мог понять – с чего это он вдруг такой ранимый и чувствительный. С чего вдруг ему начало казаться, что все окружающие люди обсуждают его. С чего вдруг каждую брошенную в его сторону фразу он воспринимает в штыки. С чего вдруг он перестал слушать музыку. С чего вдруг исчез весь запал для своих творческих съёмок. Когда он снимал Алису – уже тогда ему захотелось бросить это все и ничего не делать.

Дима отчаянно желал прогнать этот упадок. Вечером он сел за свой спортивный мотоцикл и просто поехал. Он не обозначил себе четкой дороги, да и дорога отражалась в его глазах «для галочки», как какая-то неживая картинка, тогда как на самом деле он снова смотрел вглубь себя и не мог перестать это делать.

Дима выехал за город и свернул на неосвещенный большак. Только фары мотоцикла освещали потрескавшийся асфальт и одинокие деревья вдоль него. Сейчас это был единственный свет в его жизни, по которому он ориентировался во всех смыслах.

Он думал обо всем – о родителях, об Алисе, и не мог понять, какая ситуация, связанная с ними, отзывалась в нем сильнее всего. С непониманием отца и матери он жил всю свою сознательную жизнь. Он взрослый молодой человек – уже должен был привыкнуть к реалиям, которые его окружали. Должен был. Но не привык. С детства ему отчаянно не хватало моментов, которые обычно случаются в жизни каждого среднестатистического ребенка: восхищенная похвала матери, когда чадо дарит ей свои первые, самые бесполезные, но самые ценные каракули в альбоме; доброе ворчание отца, когда последний, нужной длины гвоздь криво вбился в доску под давлением неопытной, еще нежной, припухлой руки. Вот эти моменты. И Дима простил бы, простил бы их за отсутствие этих сокровенных мгновений, если бы они просто подарили ему редкое объятие и прошептали бы на ухо «сынок, мы верим в тебя». Дима никогда не спрашивал их об отсутствии тех самых сокровенных моментов, но догадывался, что они с самого рождения относились к нему не как к ребенку, а как к инвестиции, с которой со временем можно было получить проценты.

Воспоминание пришло к нему моментально.

Маленький Дима шел с мамой за ручку по большому книжному магазину. От обилия разноцветных обложек книг рябило в глазах, а запах свеженапечатанных страниц приятно щекотал ноздри.

Дима разжал материнскую ладонь и, радостный, побежал к отделу детской художественной литературы. Он не преследовал определенной цели, а просто стал выискивать глазами ту книжицу, которая привлекла бы его красивым переплетом. Такая нашлась. Она стояла на третьей полке сверху, куда Дима в силу маленького роста никак не мог дотянуться. Тем не менее он сделал «авантюрную» попытку.

Ничего не получилось.

– Что тебе достать? – спросила подошедшая сзади сотрудница магазина – Дима узнал ее по форме и бейджику. – Эту? – она указала пальцем на ярко-зеленый корешок.

Дима активно закивал.

– Держи, – девушка улыбнулась ему, вкладывая в его маленькие руки тонкую книгу сказок.

– Дима, вот ты где!

К нему моментально подбежали мама и папа.

– Что ты здесь забыл? – строго спросил отец.

– У вашего ребенка замечательный вкус, – сказала сотрудница магазина. – Русские сказки хорошо развивают детскую фантазию.

– Купи-купи-купи! – взмолился Дима папе.

– Зачем тебе дурацкие сказки? Я уже взял тебе математику для маленьких. Пошли.

Дима тряхнул головой, прогоняя обидные воспоминания.

С Алисой было немного сложнее. Дима впервые сталкивался с изменой и просто понятия не имел, что делать дальше, как вести себя. Знал только, что ему тошно не потому, что «такая-сякая посмела изменить мне, такому классному парню», а потому, что этот «классный парень» уже давно не тот, что был раньше, и поэтому теперь Диме было хреново из-за того, что этоончто-то неправильно сделал, что-то неправильно сказал, где-то не обратил должного внимания. Он винил себя, даже несмотря на то, что эти обвинения субъективны и совершенно беспочвенны. А может, и нет. Может, он действительно сам весь какой-то неправильный, оставляющий делать лучшего. Он не знал. Не понимал.

Сегодняшняя ночь веяла отголоском детства, когда Дима со своим другом по даче ложились на пустую дорогу, раскидывали руки и смотрели на яркие звезды. Такие же яркие, как сейчас. Иногда становится жаль, что тебе уже давно не десять лет, когда все проблемы заключались в том, чтобы понравиться соседской девчонке или в том, что за сидение на траве в светлых штанах могла наругать мама.

В голове Димы проносились картины беспечного отрочества, а перед глазами – километры. Он зажмурил глаза и открыл их, чтобы прогнать внутреннее состояние беспомощности. Мотоцикл чуть не завихлял. В этом чувстве Дима вдруг обнаружил нечто новое, неизведанное им до сих пор.

Совсем не отдавая себе отчёт и повинуясь своему воспалённому мозгу, Дима выключил фары.

Может, это и есть его спасение? Что случится, то и случится – такова воля высших сил, в которую верят метафизики. Душа не умрет, она – энергия, а энергия не может куда-то пропасть или быть уничтоженной, она просто перетекает из одной формы в другую. Дима только надеялся, что в следующей жизни ему не придётся снова быть самим собой. В последнее время быть самим собой совсем не отрадно.

Дима проехал в кромешной темноте около трёхсот метров. Он готовился «вот сейчас, вот сейчас точно, и все будет кончено», однако в последний момент решимости в его голову закралась доля сомнения и страха.

Резко, будто бы опомнившись, Дима включил фары.

Ситуация требовала от него быстрого принятия решений, и Дима зажал тормоза, но явно припозднился с этим, потому как в следующую секунду врезался в дерево.

Не на полной скорости, конечно, однако определённый урон он себе нанес: об этом свидетельствовали расшибленный об дерево лоб, саднящая коленка – заваливаясь на бок после столкновения он нехило теранулся ею по асфальту – и, не пойми каким образом, разбитая губа. Мысль о вечном забвении больше не казалась ему такой привлекательной. По крайней мере, сейчас, когда он чуть не превратился в желе, растекшееся по асфальту.

Он не мог оценить урон в полной мере, только ощущал, что здесь больно, там неприятно, ниже – все вообще плохо. Однако, чертыхаясь, Дима со стоном поднялся с одного колена и выровнял мотоцикл, выцепив одну-единственную мысль о том, что теперь ему понадобится помощь специалиста. Номер Сони всегда стоял у него на быстром наборе.

По моей комнате гуляют черные вороны

– Привет, чудило, – Соня стояла перед ним в длинном халате, взлохмаченными волосами и с телефоном в руках, и, судя по ее довольно-таки небрежному, но милому виду, она ожидала Диму немного позже, и тем не менее, как ни в чем ни бывало, привычно и бескомпромиссно назвала его своим любимым прозвищем. Многие считали, что Соня из тех, кто напрочь лишен чувства такта, и только один Дима знал, что это «чудило» ласковее всех прочих слов и розовых соплей. Тут Соня пригляделась получше, и ее выразительные осветленные брови взлетели вверх. – Господи, что случилось?

– Я упала с самосвала, – Диме хватило сил, чтобы шутливо процитировать заезженную в свое время фразу.

Сделавшись хмурой, Соня указала рукой в квартиру, мол, проходи.

– Когда ты звонил мне, ты сказал, что у тебя ма-а-аленькая проблемка, которая требует вмешательства моей руки и нитки с иголкой. Ты немного приуменьшил.

Они вместе прошли в просторную кухню, и Соня без вопросов сразу достала две бутылки пива из холодильника. На кухне у Сони Дима всегда чувствовал себя комфортно, а в его жизни в последнее время комфорт был редкой роскошью. Он ощущал, что находится в безопасности: то ли потому, что кухню спроектировали практически без острых углов и сделали ее светлой – под цвет нежно-розовой лилии; то ли потому, что большая часть его детства проходила именно здесь, когда вместе с подругой они решали задачки по математике, пытались найти суффиксы в предложениях, делали потуги целиком выучить «Бородино» и когда вместе просто пили чай и пялились в подвесной телевизор, что до сих пор находился над холодильником.

– Так что случилось? Рассказывай.

– Врезался. В дерево, – отрывисто доложил он.

– Не хочу быть занудой, но я уже говорила, что мотоцикл до хорошего тебя не доведёт.

В целом, Соня всегда была заботливой, но не имела дурной привычки нависать над человеком, как курица-наседка, и никому не указывала, как жить. У неё просто доброе сердце, но четкое понимание того, что каждый должен набить себе шишки – в прямом и переносном смысле, – чтобы потом быть умнее.

– В каких местах ты поранился?

Дима еле осознал вопрос, который ему задали, однако поспешил оклематься от туманного наваждения.

– Коленка, левая рука, губы и лоб соответственно.

– Нда, лоб у тебя действительно плохой, – хирургическим взглядом Соня «пропальпировала» его. – Помимо этого тебя ничего не беспокоит? Ты какой-то не та…

– Я в порядке, – на автомате перебил ее Дима. – Нужно только обработать раны.

– И зашить лоб, – добавила Соня, и в ее голосе Дима отметил ноту позитива. Что сказать, Соня любила свою профессию.

Первым делом она принялась за самые серьезные повреждения.

– Почему пошел ко мне, а не в больницу? – ловкими пальцами Соня просунула нитку в ушко специальной иглы. Такие обычно показывали в фильме, и в детстве Дима их очень боялся. Теперь же, ощутив, как обработанный спиртом участок кожного покрова оказался проколотым, он только сжал кулаки, претерпевая легкую боль. Сама рана болела сильнее в сравнении с комариным уколом иголки.

– Не хочу в больницу. Там все более… официально.

Увлеченная процессом, Соня понятливо промычала.

– Вот так, потерпи чуток, – она любила приговаривать, занимаясь чем-либо. – Готово. Теперь снимай одежду – посмотрим, что у тебя там.

Дима разделся и почувствовал себя смущенным не потому, что он разделся перед Соней, а потому, что он разделся на кухне, и теперь стоял с комком одежды в руках и не знал, куда ее пристроить.

– Пару синяков, коленка до крови… Знатно ты в столб вмазался, или во что там.

– В дерево, – поправил ее Дима, кладя рубашку и джинсы на стул рядом. – Я врезался в дерево.

Он уже начинал верить своему же вранью.

– Жди, сейчас я схожу за перекисью.

Дима с благоговением припал к горлышку открытого пива.

Соня вернулась быстро. В руках у нее была перекись водорода, вата и марлевые бинты.

– Сначала обработаем губу.

Это напомнило Диме, как однажды в детстве он подрался с одним парнишкой во дворе. Тот разбил ему губы, а так как дома родителей не было (к тому же, мама его обязательно бы наругала) он пошел к Соне, когда та сказала ему, что у нее дома большая аптечка – ее родители тоже были врачами. В их семье это потомственное. Тогда еще неумело, но решительно Соня промочила его губы какими-то обеззараживающими каплями и сверху наклеила пластырь. Сейчас, стоя перед Димой и склонясь над ним, Соня действовала с большим знанием дела, чем тогда, когда она была шестиклассницей, а ее глаза все так же горели.

От воспоминаний его отвлекло пощипывающее ощущение.

– Подуть? – улыбчиво прищурилась Соня.

Он помотал головой.

– Кстати, где Алиса? Я думала, сегодня ты будешь с ней, а ты вон, оказывается, в одиночку лихачишь по дорогам.

При упоминании Алисы Диме стало еще хуже, но он не показывал этого. Старался не показывать. Он знал, что Соня спросила как бы между делом, чтобы подержать разговор, однако интересный факт состоял в том, что Алиса и Соня на дух друг друга не переносили. Это понятно – разный уровень благосостояния, разные взгляды на жизнь, разные приоритеты. Однажды они пошли гулять вчетвером – Дима, Саша, Алиса и Соня. Боже, как же это выглядело нелепо, мало того, что разговаривать девочкам было не о чем, так еще вдобавок они выглядели настолько контрастно, как будто произошел какой-то сбой в матрице: Алиса как всегда была одета в женственное трикотажное платье с оголенным животом и в каблуки, Соня же шагала рядом в любимой рубашке, рваных джинсах, кедах и – вишенка на тортике – берете, из-под которого торчали короткие блондинистые волосы, окрашенные на концах красным цветом. Без разговоров они как-то интуитивно поняли, что они обе, как ни старайся, друг другу не только неинтересны, но и были вполне раздражены присутствием друг друга.

– Алиса сегодня занята.

Соня нахмурилась. Видимо, она заметила, как односложно Дима отвечает на вопросы и вообще как он сегодня немногословен. Благо, можно все было списать на аварию.

Сейчас Диме снова хотелось расплакаться. И он обязательно бы сделал это, спроси Соня у него еще раз это участливое «ты в порядке?».

Конечно не в порядке, настолько не в порядке, что в голове какой-то несмолкаемый гул. Диму постепенно настигал шок от того, что буквально несколько часов назад он осознанно собирался распрощаться с жизнью.

Что ж, молниеносно проскочила одна мысль, по крайне мере мои друзья знают, под какую песню я хотел, чтобы меня проводили.

Это была не «Show must go on», которая, бесспорно являлась классикой, – это была песня «Город, которого нет». Дима никогда не обращал внимания на то, что она очень и очень старомодна, потому что ее смысл перечеркивал отсутствие всяких современных битов и словечек. Он хотел, чтобы на похоронах все вдруг поняли, что этот шаг, который длиннее жизни, наконец сделан им, и что он, возможно, теперь нашел этот приют, который так нужен страннику, приют, где его «наверняка помнят и ждут». При жизни, думая о смерти, все мечтают о небесах обетованных. Дима тоже мечтал.

Тем временем, они с Соней обработали коленку, синяки и прочие ссадины.

– Увидишь Сашу – передай ему, что он козел. Он знает, за что, – это были последние слова Сони перед тем, как она проводила Диму до лестничной клетки.

Дима кивнул. Спустя мгновение он понял, что, наверное, нужно что-то ответить и сказал:

– Да, конечно.

Дима не хотел домой. Куда угодно, только не домой, где он рухнет в кровать и будет пялиться в одну точку на стене. Сам себе он напоминал мертвеца с амбициозными потугами снова сделаться живым. Он хотел жить и ощущать себя как раньше: уверенным в себе парнем, не лезущим за словом в карман даже при разговоре с родителями; он хотел снова нащупать в себе то маленькое зерно здорового нарциссизма, которое заставляло его радоваться своему виду при взгляде на какую-либо отражающую поверхность. Теперь он просто забил на свою внешность и прикладывал неимоверные усилия, чтобы хотя бы помыться. Дима не знал, сколько он не мылся. Должно быть, дня два-три. Он носил одну и ту же одежду и ему было все равно, что скажут об этом окружающие. Одновременно с этим ему парадоксально казалось, что все попадающиеся ему на пути люди пристально смотрели на него словно с укором. Откуда взялось это стойкое ощущение – непонятно.

Дима гулял по центру ночного города два с половиной часа, совсем забыв про оставленный у дома Сони мотоцикл. Диму окружала Москва, даже в такое время суток остающаяся бурлящей, кипящей, будто для людей жизненнонеобходимо тусоваться в клубах до утра или выходить покурить целой компанией без верхней одежды. Июльские вечера в этом году отчего-то были на редкость холодными.

Дима тоже был в одной футболке, но сигареты у него закончились. Он понял это, когда ощупал все свои карманы.

Его не покидал вывод, что занятые только собой люди изо дня в день проходят мимо друг друга и даже не догадываются о том, какие мысли крутятся в голове у случайно встретившегося прохожего. Каждый человек за свою жизнь хоть раз да столкнется в толпе взглядами с тем, кого спустя час или два найдут мертвым. От него останется только равнодушный медицинский отчет с таким же равнодушным «повесился» или «передоз» или еще что. От него останутся только эти печатные буквы. Обидно и иронично одновременно. И, возможно, все потому, что этому потенциальному самоубийце не хватило самой мало-мальской участливости в чужих, но все же не бездушных по природе своей глазах.

Диме стало ещё хуже. Он пришёл домой, покормил своего кота Ириса и завалился в постель, игнорируя разрывающийся от звонков и смс мобильный. Может, это были родители, которые хотели поинтересоваться, почему сегодня он не пришёл на семейный ужин. Это могла быть и Алиса, которая обязательно возмущалась бы, что Дима продинамил ее со сроками, хотя обещал, что смонтирует видео в день съемки. Возможно, это Саша, который был не прочь выпить со своим другом.

Дима не хотел слышать ничей голос. Его собственного голоса, которым он кричал в себя, было достаточно. Он пресытился этой деструктивной эмоцией, был наполнен до краев, словно на грани передоза. Он хотел выплеснуть эти чувства, но не знал как.

Чем дольше он лежал, зарытый в одеяло, тем сильнее разгоралась в нем подступающая истерика.

Самое горькое было то, что он даже не знал, из-за чего плакал. Он только чувствовал, как слёзы катятся по вискам, щекам, губам, и лицо вмиг становится соленым, чешется и как жжет недавно разбитый рот. Дима утирал лицо о подушку, не в силах отцепить руки от беззащитной болящей груди. У него действительно что-то болело, и от незнания становилось ещё хуже.

К нему вдруг пришло не менее болезненное озарение – он умрет. Он точно умрет. Умрет очень скоро и внезапно. Он боялся, что, скорее всего, он попадёт под машину или его застрелит вор, который решит ограбить их кофейню. Вариантов было масса, и каждый он перебирал в мыслях, мазохистски уделял каждому из них внимание и не мог перестать думать об этом. Это как розовый слон, о котором говорят не думать, и ты сразу же о нем думаешь. Уловка разума.

У Димы разум был воспалён, он лежал и мечтал умереть и вместе с тем боялся умереть внезапно, как ему чудилось. Его бросало из крайности в крайность.

Ведь раньше все же было нормально: он традиционно переругивался с родителями, встречался с девушкой, общался с друзьями, гулял до полуночи, получал удовольствие, снимая разные видео, разъезжал на мотоцикле по городу и спокойно ходил на работу. Куда все это делось – одному Богу известно.

Дима не мог найти причины, чтобы встать с кровати, также как он не находил смысл всем вещам, окружавшим его. Навязчивые мысли усилились: они как гаркающие во́роны, своим скрипучим голосом долбящиеся о череп, и эти во́роны были везде, о чем бы он ни подумал, куда бы ни посмотрел. Они вторили подавленному естеству, являлись озвучкой творившегося внутри хаоса, были эквивалентом всего самого страшного, что могло произойти с человеком, когда он один.

Мечась по кровати, Дима уголком разума осознал, что с миром снова сделалось что-то не то. Или с ним самим?.. И дело не в расплывчатом взгляде из-за обилия слез. Дело в той самой фоновой заслонке в мозгу, которая меняла восприятие мира настолько, что Диме казалось, что он отчужден от него и что реальность воспринималась не так как раньше, а словно со стороны.

Дима ударился головой в спинку кровати.

Не полегчало.

Он ударился еще раз, а потом еще и еще.

Дима взвыл. Должно же помочь хоть что-то, должен же быть выход из этого состояния. Он сжимал подушку в кулаках и прятал в ней красное от натуги слез лицо. Во́роны в голове не утихали. Это был самый пик, и самое страшное заключалось в том, что Дима понятия не имел, что будет дальше. Он чувствовал, как душа, это маленькое светлое создание, данное каждому при рождении, воет и скребется, как она, по своей сути ранимая, словно терпит наносимые ей неизвестно кем или чем порезы. Порезы были тоненькие, но болящие так сильно, как не болит ни одна большая рана. Дима задохнулся этой болью и думал, что никогда уже не сделает спасительный вдох.

Он успокоился только через некоторое время и наконец провалился в сон. Пару раз Дима просыпался, за окном уже вовсю разгорался полдень, но бодрствование не могло просочиться в его вены как бывало раньше в погожие деньки, поэтому Дима проспал до трех часов дня и даже после этого ощутил себя разбитым. Говорят, сон лечит. Ничего подобного. Когда ты просыпаешься с мыслью о том, что не знаешь, что делать со своей жизнью, сон тут мало чем поможет.

Ирис забрался на кровать и потыкался мокрым носом в димину щеку. Если бы Ирис не попросил таким образом есть, Дима бы вряд ли поднялся, вряд ли сделал бы себе чашку кофе, вряд ли бы проверил все пропущенные звонки на телефоне.

Звонков от Алисы не было, хотя когда-то она буквально доставала его звонками, находя сто причин поговорить или что-то попросить.

В основном звонки были от матери и несколько смс от Саши – он срочно просил димину «Хонду», чтобы покрасоваться перед одной девушкой на первом свидании.

«Без проблем», – написал Дима в ответ. Ему, если честно, было по барабану.

Матери он позвонил немного позже, когда оклемался от отголосков вчерашней истерии.

– Дим, дорогой, ты не забыл, какой сегодня день?

– Какой?

– У папы юбилей. Сегодня будет ужин, придёт несколько важных гостей. Ты должен присутствовать.

Дима тупо уставился в стену, едва осознавая, что от него хотят. Он лишь вымученно спросил:

– Когда?

– В шесть часов. И давай без опозданий. Целую.

Когда она сбросила вызов, Дима запоздало ответил бесцветное «угум».

Прошло ещё несколько минут, прежде чем он понял – он по-прежнему воспринимал мир не как раньше. Словно само его сознание где-то далеко, в глубоком космосе, а глаза просто транслируют картинку с Земли. До жути странное ощущение.

Дима прекрасно помнил, что творится на подобных званых ужинах с друзьями семьи, куда его позвала мать. Ну как друзьями – скорее, с партнерами по бизнесу. Шампанское и вино будут литься рекой под деловые разговоры на тему роста на своем поприще: кто-то в очередной будет рассказывать, как он решает нарисовавшиеся проблемы своей компании, кто-то очень пространный по своей сути обязательно будет говорить житейские мудрости, наподобие «если тебе нужно пройти с успешным человеком один километр – пройди с ним два» и так далее. Возможно, некоторые персоны станут критиковать денежную политику страны, некоторые – защищать, а потом, под воздействием градуса, непременно разговорятся еще больше и спросят у «младшего» поколения – у Димы – как оно относится к нынешнему макроэкономическому положению дел.

В основном приглашенные гости были приятными личностями, однако Дима не любил, когда с ним пытались поговорить, потому что почти у всех один разговор – деньги-бизнес-недвижимость, недвижимость-бизнес-деньги. Диму часто пытались вовлечь в подобные беседы, поэтому обычно он заранее готовил ответы на вопросы, которые гипотетически могут прозвучать в его сторону. Например, в прошлый раз, месяца три назад, у Димы спросили, какая самая важная инвестиция должна быть всегда в приоритете, а Дима незамедлительно сказал: «в себя, полагаю». Все это пройдено им уже по нескольку раз.

Дима с детства был приучен вести разного рода беседы – в такой уж семье он родился, однако это не означало, что ему это нравилось. Особенно сейчас. Дима был на грани того, чтобы позвонить матери и отказаться от застолья, однако, с другой же стороны, это был юбилей отца, нельзя пропускать такое событие.

Дима лениво собрался, надев свежий выглаженный твидовый костюм и подобрав под него лучшие туфли.

«Прежде всего люди смотрят на обувь, – прозвучало в его голове наставление отца. – Обувь – отражение твоего отношения к жизни, к себе и к окружающим».

Вложенные в него отцом «прописные истины» иногда одерживали над Димой верх.

Холодный ветер обычно щипал димино лицо. Он обожал нестись навстречу этому ветру, когда куртка нараспашку, шарф развивается где-то сзади, готовый слететь с шеи в любую секунду, а кроссовки словно даже не касаются земли.

Дима предвкушал встречу со своими школьными друзьями, ведь они планировали пойти на небольшой стадион во дворе, чтобы посоревноваться в беге на дистанцию. Он уже оделся и только коснулся ручки двери, как в коридор пришел отец, одетый как всегда строго и со вкусом.

– Ты куда? – спросил он.

– Гулять. Мы с ребятами собрались на стади…

– Погуляешь в следующий раз. Твой будущий репетитор назначил встречу из-за появившегося «окна», и он готов принять нас через сорок минут.

– Но я же обещал! – возмутился Дима.

– Не сегодня, – отец стоял на своем. – И переоденься. Где ты взял эти грязные кроссовки? Позорище.

Через пару часов, поднимаясь по лестнице роскошного ЖК, где жили родители, Дима перебирал в голове, кто ещё был приглашён. Геннадий Борисович, насколько он помнил, являлся завсегдатаем званных ужинов в семье Скобцовых. В целом, это был добрый дядюшка, которого Дима знал с детства, но он очень не любил, когда в пылу беседы все друг друга перебивали, оттого обычно он говорил громким басистым голосом, так, чтобы его было слышно даже в соседней комнате.

Была ещё тетя Света, пару лет назад бывшая первым партнером отца в его первом бизнесе, ещё когда он управлял небольшой закусочной у МКАДа. Между ними завязалась крепкая дружба и с тех пор она прошла через многие года, вне зависимости от того, в каком бизнесе отец продолжал пробовать себя на протяжении многих лет. Тетя Света предпочитала, чтобы ее не называли по имени-отчеству. Именно она постоянно пыталась поддерживать разговоры с Димой, считая, что ему было скучно на всех этих посиделках, и парадоксально именно она доставала его своим благонамеренным участием больше всего.

Кто еще должен прийти на ужин – Дима понятия не имел. Да и неинтересно это было знать. Его задача – послушно отсидеть за столом два или два с половиной часа и под предлогом утренней смены на работе благополучно удалиться к себе домой. В последнее время одиночество угнетало его, но он предпочел одиночество пафосному празднеству, которое обычно затягивалось до полуночи.

К родителям Дима приехал чуть раньше, чем требовалось, поэтому его, как полагается, запрягли помочь с сервировкой и прочим.

– Дима, ты сегодня будто в облаках витаешь, – сказал отец. – Спустись на землю.

– Что?

– Я уже несколько раз попросил тебя поставить салфетки в центр стола.

Салфетки находились ближе к отцу, было бы логично сделай это он сам. Дима ощутил себя так, будто уже заранее устал от спора, которого еще не произошло, поэтому придержал комментарий при себе и просто выполнил поручение.

Когда гости пришли, атмосфера в квартире стала оживать. Их пришлось встречать всей семьей, стоя возле входной двери, где сразу же послышались слова поздравлений, комплиментов. Как и предполагал Дима, Геннадий и Светлана тоже явились.

На душе стало немного легче от того, что в основном пришли знакомые лица и не придется с чистого, так сказать, листа целенаправленно производить впечатление.

Уже за столом состоялось вручение подарков, зазвучали пафосные пожелания, охватившие все сферы жизни отца. Он благодарно кивал головой и на удивление широко улыбался.

Через час-полтора, слегка одурманенные великолепным красным вином, все приглашенные пять человек, включая чету Скобцовых, начали бурно дискутировать. Все было хорошо, пока Андрей – известный в узких кругах инвестор – не обратил на Диму внимания.

– Ваш пацан немного приболел? – всегда общаясь на молодежном сленге, спросил он у диминой матери, как будто самого Димы здесь не было. – Выглядит как-то не так.

Все сразу же обратили на него внимание, повернув головы.

– О, это подростковое. Должно быть, с девушкой своей поругался, – беспечно сделал вывод отец.

– Я ни с кем не ругался.

– Милый, тогда что? – проворковала тетя Света.

Мать, с каким-то интуитивным озарением, чутко и с сожалением посмотрела на сына и захотела что-то сказать, но отец поспешно перебил ее.

– Простите за его безучастность, не знаю, что на него нашло. Что ж, не будем на этом задерживаться.

– Кстати говоря, – Геннадий Борисович, педантично заострив внимание на реплике про «подростковое», решил вставить свое слово. – Вы знаете что, если верить новой классификации ВОЗа…

Далее последовал долгий разговор про возрастные статусы и про то, что до сорока четырех лет человек еще пребывает в категории молодых. Потом тема плавно перешла на увеличение пенсионного возраста и затем – что неудивительно – снова переключилась на деньги.

Как только обозначенные в мыслях два часа прошли, Дима встал с места, извинился, что должен покинуть всех присутствующих, и начал собираться домой.

Вороны в голове так и не покидали его – лишь стали немного тише, однако не исчезли насовсем.

Дима боялся, что вчерашнее состояние снова возобладает над ним, поэтому позвонил Соне. Странно, что именно Соне – это вышло как-то на автомате. В списке вызовов она стояла намного выше, чем Алиса, поэтому получилось так, что Дима почти безотчетно набрал номер подруги.

– Привет, Дим. Что случилось? – Соня ответила практически моментально.

– Ты не спишь еще?

– Лежу в кровати, но не сплю. Как день прошел?

Дима не мог дать оценки этому дню, кроме как «нудный», «скучный», «бессмысленный». Ответил он немного иначе:

– Если честно, оставляет желать лучшего.

– У тебя голос как в прошлый раз. Такой…

– Какой?

– Не знаю, – выдохнула Соня в трубку. – Однотонный. Мы с Сашей заметили, что в последнее время ты очень странный.

Соня с определением немного не угадала, потому что, когда происходит попытка самоубийства и появляется истерика на ровном месте – это не странно. Это страшно. Но ни Соне, ни Саше об этом знать не надо. Дима по неизвестным ему самому причинам не хотел делиться происходящим с кем бы то ни было.

– Если это все Алиса, то я эту курву…

– Это не Алиса. Забудь. Просто поговори со мной.

– О чем?

«О чем угодно, лишь бы снова не накрыло, – про себя взмолился он. – Потому что мне кажется, что еще одного раза я не выдержу, потому что я чувствую, как обрывается нитка связи с этим миром, потому что ощущать себя оторванным от него и не видеть в нем смысла – это невыносимо».

– Вы уже купили коляску для малыша?

– Нет, мама считает дурной приметой покупать вещи для еще нерожденного ребенка. Как по мне, это глупости, но рожать не мне, так что… – Соня выдержала паузу. – А зачем интересуешься, Скобцов, неужели своего киндера захотелось?

Диме казалось, что до своего «киндера» он не доживет, но, естественно, не стал об этом говорить.

– Куда уж там. Ладно, – подытожил он. – Не буду тебя отвлекать. Пока, Соф.

– Пока, чудило.

Дима уже отрывал телефон от уха, как услышал.

– Дим?

Он прислушался.

– Что?

– Обещай мне, – на напряженном выдохе произнесла Соня. – Обещай, что ты обратишься за помощью, если что-то не так.

Дима немного подумал, едва не возмутившись.

– Конечно, – и сбросил звонок, довольно-таки смятенный словами подруги.

Какая помощь? Куда он должен обратиться? Он не сумасшедший какой-нибудь. Другое дело – ему понадобилась бы помощь, если бы его – чисто гипотетически – посещали галлюцинации, да и то в таком случае он нашел бы этому адекватную причину.

Спустя секунду этих размышлений Дима замер с осознанием – своему состоянию он причину так и не нашел. Впрочем, в следующий раз, когда его накроет, он скажет себе: «ты просто устал, такое бывает, это не останется с тобой навсегда».

В эту ночь подушка под его головой была не такой влажной, как в прошлый раз. Дима надеялся, что это прогресс.

Очень надеялся.

Я вдыхаю этот яд вместе с воздухом

На горизонте наконец мелькнуло приятное событие.

Каждый работник в кофейне, включая Диму, точно знал, что скоро состоится день рождения у одного прекрасного и незаменимого члена команды – у управляющего, или «УК», как все говорили. Управляющим была Лиля – молодая, амбициозная и очень разумная девушка двадцати девяти лет. В свое время она вытащила кофейню из упадка, поувольняла всех нечестных работников, подворовывающих определенные суммы денег и продукты, изменила убогий интерьер – словом, дала заведению второе дыхание. Это случилось около трех лет назад, и с тех пор точка – под всевидящим оком Лили, естественно – процветала.

Приближающийся корпоратив, устраиваемый в честь нее, был как бы сюрпризом, но очень предсказуемым сюрпризом, поэтому сама Лиля впряглась помочь с едой и напитками. Она знала все: кто придет, кто какую пиццу предпочитает, и знала, каким будет подарок для нее. Ежемесячно получая приличную сумму за должность управляющего, Лиля, как и многие в этом мире, предпочитала подарок деньгами, и именно это облегчило задачу команде, которая в прошлом году ломала голову на тему «а что же подарить?». В этом году сумма выходила чисто символическая, однако управляющая была не привередлива – главное, что помнят и что поздравляют.

Корпоратив наметили на двадцатые числа, и сначала Дима упорно не хотел там присутствовать, учитывая собственное шаткое состояние. Его уговорил коллега по цеху Паша, из аргументов у которого было припасено только «выпить в кофейне что-то покрепче кофе, да еще и поздно вечером – мечта!», и так как глубоко-глубоко внутри Дима оставался тем еще шалопаем, он согласился. Но по большей части не из-за выпивки, конечно, а потому, что устал видеть перед глазами одни только стены и потолок своей комнаты.

То жуткое истеричное состояние больше пока не возвращалась к нему. Если рассуждать логически, думал Дима, то все это объяснимо – проблемы с девушкой, постоянное недопонимание с родителями, отсутствие самореализации. Он рад бы взять на осознание себя еще пару лет, как это активно практикуется в некоторых странах Европы, но его окружали реалии другой страны, в которой промедление с выбором профессии считалось нехорошим фактором. Более того, Дима был воспитан как любой другой среднестатистический ребенок, поэтому вложенные в него «правила» жизни не позволяли ему поступиться ими, и на выходе получалось так, что душа хотела одного, а разум твердил «не по регламенту ты поступаешь, парень». Да, у Димы была явная тяга к камере, но это увлечение появилось недавно, и он еще не понял, хочет ли он сделать из хобби рутину, в которую оно обязательно превратиться при поступлении на специальность, а там уже и при дальнейшем поиске работы.

Итак, подытоживая все эти малоприятные моменты, можно было сказать, что у Димы всего лишь нелегкий период в жизни. Не более того. Справится. Соня в похожих ситуациях обычно говорила, мол, не дрейфь, и теперь Дима каждый день старался говорить это себе самому.

Неприязнь родителей к Соне началась еще в средней школе. Причина проста – Соня потакала всем диминым безбашенным затеям вместо того, чтобы, как «истинная подруга», отговаривать его от них. По мнению родителей, друзья это те, которые не дают списывать контрольные, чтобы друг выучил тему и сам успешно ее сдал, или, например, те, которые мыслят такими же высокими амбициозными категориями. Дима вспоминал себя в подростковом возрасте и пытался понять, какие, нафиг, высокие амбициозные категории, когда тебе всего лишь пятнадцать и основной твоей задачей является не оказаться на последнем месте, когда одноклассники меряются половыми органами. Словом, касательно темы друзей его представления сильно отличались от представления родителей.

Из друзей, которых Дима завел уже во взрослом возрасте, был Саша. Была и Алиса, но они быстро осознали и приняли далеко не дружескую зародившуюся тогда тягу друг к другу, которая со временем, к сожалению, превратилась в денежно-зависимые отношения. К слову, Дима в последний раз виделся с Алисой как раз на той съемке, и с тех пор прошло уже две с половиной недели. Они обменивались краткими сообщениями в мессенджере и на этом все.

Диме и вправду необходимо было отвлечься, поэтому в итоге он согласился остаться на корпоративе после вечерней смены.

Было девять часов. Дима уже успел провести уборку, отключить всю технику и переодеть рабочую форму на повседневную. Все бариста и менеджеры – Паша, Лера, Наташа, Егор, Тема – вошли через служебный вход, так как главный Дима уже закрыл. Лили еще не было.

– Димас, даров! Как отработал? – Тема пожал ему руку. – Народу много было?

– Обычный субботний поток, – Дима улыбнулся одними уголками губ. На удивление, сегодня он чувствовал себя более-менее нормально – общение с гостями помогло ему немного оклематься, расшевелиться, да и сами гости сегодня казались наиприятнейшими людьми, что бывало не каждый день. Внутри все равно скреблось что-то нехорошее, но Дима упрямо учился преодолевать это. Пока что все шло не совсем плохо.

В процессе подготовки ребята сдвинули несколько столов в центр кофейни, положили на них четыре большие коробки заказанных пицц и поставили несколько бутылок шампанского.

Совместный вечер, когда уже все было подготовлено, они начали непринужденно – с поздравлений и комплиментов в честь именинницы. Наверное, Лиля за всю жизнь так не краснела от смущения, как в этот вечер. В основном большие тосты произнесли Наташа и Егор, остальные лишь скромно дополняли выдуманные на ходу речи. Со своей стороны Дима пожелал Лиле здоровых нервов, учитывая сложность ее работы. Наверное, это были все слова, которые он произнес за первые полтора часа посиделок. Атмосфера располагала к веселым беседам, смешным анекдотам и прочим шалостям: свет они оставили приглушенным, выключив несколько основных ламп, заженные гирлянды, которые до сих пор никто не убрал после Нового года, делали обстановку уютной, даже вдохновляющей на некоторые откровения, а Дима…

Дима просто сидел, честно внимал каждому слову, но никак не мог определить основную нить разговора. Он знал, что так происходит не потому, что ребята скакали с одной темы на другую со скоростью света, а потому, что у него самого в голове творился какой-то бардак. Его снова накрыло черной меланхолией.

– … а новенький? – как сквозь стену послышались обрывки фраз из текущего разговора ребят. – Ну, которого сейчас нет.

– Миша что ли? – сказала Лера.

Паша кивнул.

– Именно про него.

– Он показался мне нормальным, когда я его собеседовала, – поделилась Лиля, лениво вертя бокал с шампанским в руке.

Ее фраза вызвала смех уже у прилично набравшихся ребят.

– Да ты, когда и нас, – со смеха хрюкнул Тема, – собеседовала, думала, что мы нормальные.

– И то верно, – поддакнула Наташа.

– Не отвлекаемся от темы, – напомнила Лера. – Так что у Миши, у новенького?

Паша хлопнул ладонью по столу.

– Делаем ставки, господа.

– Да ты просто скажи, дурень.

– Ладно. Циклотимия у него.

Больше всех молчали Егор и Дима. У Димы были понятные на то причины, а Егор был просто застенчивым парнем – ни слова не скажет, пока не появится реальная на то причина. И вот они вдвоем сидели и молча слушали, о чем разговаривала остальная команда, и лично Диме на каком-то подсознательном уровне не нравилась выбранная для разговора тема.

Тем временем ребята продолжали.

– А что за циклотимия?

– Ну, это что-то вроде биполярки, только стадии подъема и спада происходят намного чаще, – пояснила Наташа.

– Ясно, у нас, получается, половина работников на таблетках, – сказала Лиля спокойно.

В их коллективе это было, как ни странно, нормой. Эта кофейня всегда будто притягивала к себе нездоровых на голову людей, что задавало ситуации особую ироничность. Дима знал, какой у каждого диагноз и раньше спокойно относился к факту наличия у коллег разномастных расстройств. Сегодня беседа об этом приводила его в неприятное замешательство и вызывала в нем какое-то пока что неопределенное революционное чувство.

– Может, сменим тему? – сказал он наконец.

– А что, себя узнаешь? – явно в конец развеселившийся сказал Паша. – Ты странный в последнее время. Ты часом не в психопаты заделался, а?

Дима отреагировал моментально и против воли сжал кулаки.

– За это и в морду получить можно.

Лицо Паши сразу втянулось в недоумении.

– Димас, ты чего, я же шучу.

– А он, походу, нет, – настороженно произнес кто-то справа.

Все уставились на Диму. Его вид действительно оставлял желать лучшего, неудивительно, что вкупе с кратковременной вспышкой злости он выглядел слишком серьезно и мог произвести впечатление человека, решившего осуществить свое насильственное намерение.

«Бить морду» Дима, конечно, не собирался, но глупая пашина шутка заставила внутри отозваться резким, громогласным ПРОТЕСТОМ, которому сам Дима не нашел причины.

– Давайте лучше в карты! – воодушевляющим тоном предложила Лера, немного топорно сменив тему. Что ж, лучше так, чем продолжать ее.

Ребята согласились, забыв неприятный маленький инцидент, согласились все, кроме Димы, который с непонятно откуда взявшейся в нем неподатливостью ума продолжал мусолить произошедший между ним и Пашей диалог в голове.

Вечер был испорчен. Казалось бы, ничего такого не произошло, но что-то в мозгу Димы снова переключилось, и он снова впал в состояние, которого так боялся после последнего раза.

Он насилу высидел с коллегами еще час, а потом под предлогом намеченных планов покинул кофейню. Все это оставшееся позади веселье казалось фарсом, бессмысленной возней. Иногда Дима думал, что ему не девятнадцать лет, а глубоко за пятьдесят, когда в жизни уже ничего не радует, и вместо юношеской порывистости духа, вместо беспечности ты испытываешь только ощущение дышащей тебе в затылок старости, становишься ригидным и вместе с тем вечно озабоченным грядущими превратностями судьбы.

Дима шел по улице и ощутил, как весь его внутренний мир сжался до атома, становясь маленьким и бессмысленным, и затем просто перестал существовать. Ни-че-го. Пустота. Это чувство потерянности и потери, когда нутром ощущаешь, что ты что-то потерял, но так и не понимаешь, что именно – одно из самых острых, впивающихся под дых иглами осознания.

Дима и правда потерялся. Он не знал, как найти себя и не знал, что в целом он ищет. Сейчас было самое время включить «Город, которого нет», но Дима уже давно не слушал музыку. Он вообще перестал делать те вещи, которые когда-либо ему нравились – внутри он не нащупывал никакого желания, даже его отблеска, даже намека, и от этого хотелось взреветь. Самое горькое в том, чтобы реветь тихо, потому что голоса уже не хватает ни на что, и не того голоса, которым разговаривают люди, а внутреннего голоса, который вторит состоянию души и который определяет человека, как человека чувствующего,живущего. Когда ты мертв глубоко внутри, этот голос становится тише, а потом пропадает вовсе, и тогда у тебя остается только тело, увядающее вслед за душой, ты ощущаешь себя ровной полоской пульса на экране, которая сопровождается монотонным писком, когда кого-то отключают от аппарата жизнеобеспечения.

И в этом состоянии, когда Дима был разбит в дребезги, он позвонил Саше. Диме очень сильно хотелось напиться.

– Ты где? – сразу сказал Дима, едва Саша успел поднять трубку.

– Эм, дома. Время видел?

– Выходи. Буду около твоего подъезда через пятнадцать минут.

– Но я как бы…

Саша не успел договорить, так как Дима уже сбросил вызов. Иногда, в худшие моменты, в его характере проявлялась некоторая безапеляционность, очень похожая на грубость, но на самом деле к настоящей грубости не имеющая никакого отношения.

Как и было оговорено по телефону, Дима дошел до дома друга и стал ждать.

Саша вышел через пару минут – злой, нахохлившийся как воробушек, но явно охваченный интересом.

– Что случилось? Ты меня из постели выдернул.

– Мы идем в клуб.

– К чему такая спешка?

– Нужно выпить. Срочно.

Саша, что было ему характерно, почесал макушку с забавным, сомневающимся выражением лица.

– Ну, погоди – я деньги только возьму.

Дима его остановил.

– Забудь, у меня есть.

Клуб, в который они собрались пойти, был на набережной Москвы-реки. Желание Димы посетить подобного рода заведение было продиктовано его категорическим отказом быть в одиночестве в этот вечер. Лучше быть в окружении танцующей пьяной придурковатой молодежи, чем лежать на кровати и давиться соплями и слезами. К тому же, он сам хотел забыться, поэтому предварительно решил, что выпьет сегодня не менее пяти стопок текилы. У Димы болело и нарывало внутри, ему нужно было заглушить эту боль хотя бы чем-нибудь. Вообще, даже раньше, находясь в нормальном состоянии, Димы не был ходок по клубам, предпочитая компанию знакомых людей. Однако иногда стоило что-то поменять.

– Ты какой-то молчаливый, Дим, – осторожно произнес Саша, идя рядом.

Дима не знал, что на это ответить, однако сказал то, чем хотелось поделиться.

– Алиса мне изменяет, – он сказал это спокойным тоном и таким же спокойным оставаясь внутри. Ему необходимо было поделиться хотя бы малой частью того, что с ним происходило. Он не имел намерения рассказывать все, только самое, на его взгляд, незначительное, чтобы ради приличия поддержать какую-никакую беседу с Сашей. Алиса, отчего-то, действительно перестала иметь для него значение.

– Откуда ты узнал? – с той же прежней настороженностью поинтересовался Саша, подсознательно подстраиваясь под жесткую быструю походку друга.

– У нее на шее был засос. Не мой. Она даже особо его не скрывала.

– Собираешься поговорить с ней?

– Не вижу смысла. Мы давно начали отдаляться друг от друга. У тебя как с Таней? – Дима ловко перевел тему, сохранив основную суть, которая касалась отношений в целом.

– Свидание прошло хорошо. Кстати еще раз спасибо за «Хонду», она произвела должное впечатление. Правда однажды мне придется признаться Тане, что она не моя… – протянул Саша. – Ну, если отношения зайдут далеко, я не смогу продолжать ей врать. Хотя Таня не из тех, кто смотрит на дорогие шмотки и гаджеты.

– Нравится «Хонда»? Дарю.

– Ты, Дим, не принимай поспешных решений, – заметил ему Саша. – Щедрость это хорошо, но не когда она помножена на странное поведение.

– Саш, – Дима собрал всю волю в кулак, чтобы ответить ему крайне вежливо, – давай не об этом. Я нормальный, ясно? Не знаю, что вы там с Соней напридумывали, но я в норме.

Саша хмыкнул.

– И напиться ты вдруг просто так решил?

– Иногда это нужно.

Диме было все равно, что сейчас он говорил деструктивные вещи и собирался заняться такими же деструктивными занятиями. Если честно, если бы не желание напиться, он бы пошел, куда глаза глядят. Он не собирался возвращаться домой, только не сейчас, и плевать, что ночью по Москве есть риск напороться на какую-нибудь недоброжелательную компанию, которая, как минимум, спровоцирует на потасовку, если не повезет – да еще с кулаками.

На метро они молча добрались до нужной станции и прошли пешком пару километров до клуба.

У входной двери столпилась орава людей, жаждущих попасть внутрь. У всех наготове были паспорта в руках. Саше, в силу «заматеревшей» внешности, он не потребовался, однако Дима заранее достал документ из рюкзака. Очередь рассосалась быстро.

Стоило им сделать шаг на порог клуба, их окатил жаркий сопревший воздух, какой обычно бывает в клубах, где много народа, пахнущего потом и сигаретами.

Охрана проверила димин паспорт и дала им с Сашей по одному зеленому браслетику.

В основном зале стены рябили от яркого, скачущего по ним света разноцветных прожекторов, от громкости музыки с непривычки гудела голова. Дима не сосредотачивал внимание на этом слишком долго и сразу же протиснулся через толпу к барной стойке. Саша плелся где-то позади спокойным шагом, видимо, сегодня не имея такой явственной тяги к алкоголю.

– Что будешь? – спросил Дима, когда они оба оказались у бара.

– То же, что и ты. Сегодня у меня фантазии не хватает.

– Две стопки текилы, пожалуйста, – насилу улыбнувшись, сказал Дима вместо приветствия.

За баром стоял молодой человек, едва ли старше его. Он ловко, как в фильмах, проделывал трюки со спиртным, то и дело подбрасывая бутылки и быстро, маневром поднаторевшей руки, взбивая что-то в шейкере. Выдав предыдущий заказ, парень проступил к заказу ребят, и уже через десять секунд перед ними стояли две стопки текилы с солью по краям и лаймом, при виде которого Дима и наверняка Саша ощутили фантомное ощущение кислоты во рту.

За первой стопкой последовала вторая, потом третья, затем четвёртая.

– Пойду на танцпол разогреюсь, – решил передохнуть от алкоголя Саша. – Идёшь?

– Нет, иди без меня.

Диме просто хотелось сидеть на месте, спокойно пить и ничего не делать. Алкоголь уже проник в его сознание, оно стало меняться, плыть, а сам Дима обнаружил в себе ощущение легкости, эфемерного полета. В последний раз он напивался около года тому назад, и не сказать, что это был приятный опыт – он отходил от паленки три дня. В этот раз все должно сложиться иначе: он в дорогом, имеющим хорошую репутацию клубе, за барной стойкой его обслуживает профессионал, а на случай, если вдруг что-то пойдет не так и организм все же решит продемонстрировать сегодняшний обед всем посетителям заведения, то на этот случай есть Саша, который обязательно доведет его, пьяницу, до уборной. Не самый дурной план.

– Ты всегда такой задумчивый? Я стою возле тебя три минуты, а ты и глазом не повел.

Дима повернул голову направо.

Перед ним стояла девушка с рыжими дредами на голове, пирсингом на нижней губе и приветливой улыбкой.

– И с какой же целью ты стоишь здесь три минуты? – нашелся Дима.

– Не поверишь – чтобы угостить тебя. Сидишь здесь такой печальный, а меня на таких тянет, знаешь ли.

– Тянет на грустных парней? Это новый тренд?

Явно довольная тем, что разговор завязался, девушка присела на соседний высокий стул.

– Я не из тех, кто следует трендам, я просто… падкая на грустные мордашки. Я Уля, кстати, – она протянула свою худую костлявую руку для закрепления знакомства традиционным рукопожатием.

Дима немного помедлил, но тем не менее ответил ей тем же жестом.

– Дима.

– Так разрешишь себя угостить, Дима?

– Пожалуй, – согласился он немного равнодушно. – Давай по «Кровавой Мэри»?

– А давай, – Уля мило улыбнулась. Было в ее улыбке что-то сдержанное, как будто она стеснялась ее. Должно быть, ей составило огромного труда, чтобы хотя бы просто заговорить с Димой, однако нужно отдать должное ее бесстрашности – обычно люди с грустными лицами озабочены только своими проблемами и могли послать навязчивых прилипал куда подальше. Прилипалой эта девушка, конечно, не была, но ей повезло, что она подошла именно к Диме, который никогда не скажет грубого слова без причины.

Пока бармен готовил коктейли, они немного разговорились. Алкоголь развязал Диме язык.

Уля медленно, но верно вывела его на мало-мальскую откровенность в попытке узнать, почему у Димы «грустная мордашка». Дима ответил ей: «Жизнь случилась».

– То есть ты хочешь сказать, что ты просто столкнулся со взрослыми проблемами? – прощупывала она почву, стараясь быть чутким собеседником.

– Проблемы с девушкой и родителями, – кратко перечислил Дима. – Поэтому да – я думаю, что просто жизнь накрыла. С возрастом это у всех происходит.

Он говорил, будучи уверенный в том, какую околесицу он втемяшил себе в голову в попытках убежать от реальных причин и следствий. Он говорил и верил самому себе и своим рассуждениям, как в непреложную истину.

«Да, – прозвенело в его мозгу лихорадочным, пьяным озарением, – я нормальный. Самый нормальный человек. Я просто повзрослел и немного оказался к этому не готов. Все нормально».

– Сочувствую, – поджала губы Уля. – А хочешь, – то ли в ее глазах действительно блеснул заговорщический огонек, то ли свет прожекторов так удачно осветил ее лицо, – хочешь, я помогу тебе расслабиться?

Дима уже было поперхнулся, подумав о не совсем приличных действиях, но Уля быстро его успокоила, прошептав на ухо, чтобы никто не слышал.

– У девчонки, которая пришла сюда со мной, есть чудо-таблетка. Сразу обо всем забудешь.

Дима внимательно посмотрел в ее глаза. Она шутила сейчас или?..

– Экстази, – одними губами выговорила она.

– Не боишься, что я могу быть из полиции? – кривовато улыбнулся он, не зная, как реагировать на предложение.

– Ну да, конечно, – отмахнулась новая знакомая. – Решайся, товар проверенный. По крайней мере, она так сказала.

– Тоже мне, утешила.

Глубоко внутри Дима все еще ощущал себя дерьмово. Эта пьяная придурь, просочившаяся в его голову, держала его на плаву и давала возможность хоть как-то двигаться и разговаривать, и он не хотел отпускать этот приятный, алкогольный морок, чтобы снова не разбиться о скалы горечи и о бесплодные старания понять, что с ним происходит.

И он согласился.

Разумным было это решение или нет – он подумает потом, а сейчас ему хотелось одного – забыться и как можно скорее.

Последний диалог, в котором поучаствовал Дима будучи смотрящим на мир через призму выпитого спиртного, состоялся с той самой подругой Ули, которая, как оказалось, отиралась где-то неподалеку и пришла по обыкновенному мановению улиной руки. Они представились друг другу, а затем – туман. Восприятие мира через алкогольную пелену сменилось на что-то более глубокое, пробравшееся во все фибры и овладевшее ими за считанные минуты.

Это было новое чувство, чувство эйфории. Оно захватило тело, мысли.

Пару минут Дима посидел на диванчике в закрытой зоне на втором этаже и вдруг понял, что все, что он видит перед собой – пляшущие огни, яркие стены, танцующие люди – казалось крайне занимательным.

Уля тоже приняла таблетку и сидела рядом с ним, поэтому делиться своими впечатлениями он мог беспрепятственно. Взгляд продолжал блуждать по клубу, замечая все новые и новые интересные детали, на которые раньше он не обращал внимания. Например, на трое девушек, профессионально танцующих на небольшой сцене клуба. Они умудрялись танцевать модерн под клубную музыку, это выглядело сочно и магнетически. Еще Дима заметил уголок, куда подходили посетители клуба с целью написать какой-нибудь веселый бред на стоящей там белой доске, предназначенной для подобных посланий. Для Димы все в один миг сделалось интересным.

– Ну как ты? – поинтересовалась Уля, улыбаясь во весь рот. – Лично я лечу.

– Я тоже. Это так… – Дима взял паузу, подбирая верное слово. – Это так приятно.

– Вот ты где! – звуча громче музыки пробасил подошедший Саша. – Ты вообще нормальный? Я ищу тебя уже сорок минут.

Саша внимательно посмотрел на глупую беспричинную улыбочку Димы и наклонился, оценивая его взгляд.

– Эй, что это с тобой? У тебя зрачки очень сильно расширены.

– Да.

– И ты выглядишь странно.

– Да.

– Что ты принял?

– Перестань быть курицей-наседкой, – Дима хотел продемонстрировать раздражение, однако его хватило только на грозность в голосе, в которую он сам даже не поверил.

– Так, мы идём домой. Сегодня я заночую у тебя, чтобы больше никаких фортелей не выкинул.

– Саша, иди к черту, а? – почти добродушно послал его Дима. – Ты не сдвинешь меня с места. Я никуда не пойду.

Саша ещё с минуту нависал над его развалившимся по дивану телом и его взгляд то и дело бегал от Димы до его новой знакомой; было отчётливо видно, что он не одобрил ее, и неважно, что она пока и слова не проронила – только смотрела своими ненормально расширенными зрачками.

– Я действительно не собираюсь сдвигать тебя с места, не мое это дело, но поверь, потом, когда оклемаешься, ты будешь об этом жалеть.

– Это угроза?

– Понимай как хочешь. Я ухожу.

И правда – Саша ушёл. Дима не почувствовал ничегошеньки: ни укола совести, ни стыда, ни тоски – а просто непроизвольно переключил внимание на более интересные «объекты».

Уля сидела рядом с ним и давила блаженные улыбочки. Впрочем, как и сам Дима.

Уля продолжительно погладила его по руке, а затем нашла его ладонь, чтобы сжать ее и потянуть за собой.

– Пошли танцевать! Танцева-а-ать хочу-у-у.

– Предупреждаю, я о-о-очень плохо танцую, – по-певчески протяжно, растягивая гласные, ответил Дима.

– Тогда старайся не опозорить меня, – подмигнула она.

Они протиснулись в середину танцпола. После этого – пустота.

Дима помнил, как, поддавшись горячечному угару, танцевал, что есть силы. Его движения были странными, ломаными, но ни он сам, ни окружающие не замечали этого. Все были заняты только собой, своим телом, своим видом. Дима растворился в этом тяжелом, мускусном воздухе – этот воздух был похож на яд с помесью чужого пота и спиртного, и Дима вдыхал его, как вдыхает в себя наркоман кокаиновую дорожку. Улю он потерял где-то в толпе.

«Пускай, – думал он беспечно, – пускай идет».

Ему хотелось касаться всех людей на танцполе, которые были ему приятны. Жажда к тактильности возросла в несколько раз, все ощущения обострились, и органы, которые обычно тихо и стабильно работали, сейчас начали работать еще активнее, с большей отдачей, да так, что Дима ощущал их внутри себя при каждом движении. Хотя, возможно, ему так казалось. Он понимал, что это действие наркотика, но до чего же приятно было окунуться в это марево с головой. Его трогали какие-то девицы, увлекая в их узкий круг, а он был рад поддаться.

Чуть позже позвонила Соня, чей звонок он чудом услышал на фоне басящей танцевальной музыки. Пришлось отойти в уголок, чтобы поговорить.

– Дима, ты вообще что творишь? – послышался то ли злобный рык, то ли агрессивный рев по ту сторону трубки. Скорее всего, Диме показалось, так как Соня никогда не выпадала в бешенство. – Посреди ночи мне звонит Саша и говорит, что ты упоролся с какой-то девкой в ночном клубе. Повторяю еще раз – что. ты. творишь?

– Какая гиперопека, – оценил Дима, не вполне понимая, что за него беспокоятся.

– С каких пор ты принимаешь наркотики? С каких вообще пор ты начал вести себятак?

– Как «так»? – удивительно, но Диму задело это очередное замечание.

– Как конченный мазохист, который не ценит самого себя.

– Ты ничего не знаешь.

– Так позволь мне узн…

Дима просто скинул звонок и полностью отключил телефон.

На этом воспоминания обрывались.

Он очнулся на диване того же самого клуба, но не потому, что в организме сработал «будильник», а потому, что кто-то настойчиво пинал его ногу.

– Вставай, говорю, – послышался басистый голос.

Дима открыл глаза. Стоило ему это сделать, как он тут же пожалел об этом. Голова гудела, в ушах шум, во рту словно кошки нагадили. И общее состояние оставляло желать лучшего.

– Я думал, ты помер. Выметайся давай, – охранник принялся тормошить его за плечо. – Клуб закрыт.

– Да понял я, понял, – раздраженно отмахнулся Дима, вставая на ноги.

Выйдя из клуба, он сразу же погрузился в морозное утро. Все, что было ночью, теперь казалось ему сладкой, приторной фальшью. Блажью, с помощью которой он пытался обмануть самого себя. Какой был во всем этом смысл, если проснувшись, Дима вновь оказался разбитым вдребезги, какой смысл, если он вновь впал в смятение и только и думал о том,когда же это, наконец, закончится.

Пока он брел, отекший и на нетвердых ногах, по улице, город начинал постепенно просыпаться: мимо проезжали машины, на пути встречались редкие люди, которые окидывали Диму настороженным взглядом. Утренняя Москва больше не вызывала в нем той отрады, которую он испытывал когда-то. Все эти бесцветные высотки выглядели уродливо, а мелкие здания вызвали в нем отвращение, словно этот когда-то горячо любимый им город стал для него неузнаваемым, чужим.

Дима мог представить, как он сам сейчас выглядит, но не хотел, словно даже на такую мелочь затрачивалось огромное количество энергии.

В голове билось только одно: «что же я творю?». Ответа не было.

Слезы начали вскипать на глазах от собственного бессилия, которое словно в разы выросло после сегодняшней проведенной в дешевом экстазе ночи. Ему было тошно от себя и тошно от мира, и это отношение никак не обосновывалось и не анализировалось им – просто чувствовалось. Сейчас он вообще был ходячим сгустком нервов, если не бомбой: фитилек давно подожжен, остается только наблюдать, как он приближается к необратимому. Дима отчаянно хотел, чтобы необратимое наступило, потому что в таком случае он перейдет к самому пику, после которого всегда неизбежно начинается спад, и вот тогда, может быть, он вдохнет полной грудью. Может быть. Одна маленькая вероятность.

День начинался и Дима жалел только об одном – что он не сгорел с первыми лучами солнца.

Насколько аморален в этом мире безупречном, чистом и правильном

Дима так и не пошёл домой. Он гулял по Москве, уперев взгляд в землю и сталкиваясь с идущими навстречу прохожими. Раньше он всегда смотрел вперёд, предвосхищая новые лица и новые виды города, а сейчас просто-напросто не видел в этом необходимости, смотря себе под ноги. Он снова был весь в себе, потерялся внутри собственного «я», которое было размыто дождем горечи и приливами отрицания.

Дима все бы отдал, лишь бы оказаться сейчас в чьих-то заботливых руках, которым не все равно, что с ним, почему с ним, как давно с ним. Конечно, эти «чьи-то» руки принадлежали Соне. Он не подумал ни о родителях, ни об Алисе. В сознании всплывало только одно имя – Соня, и Дима зациклился на нем, как умалишенный.

Соня поймёт его, всегда понимала. Она была для него тем ангелом-хранителем, каким не смогли для него стать собственные мать и отец.

Ноги сами привели Диму к ее подъезду. Его лихорадило – не телом, а душой, – и в этой лихорадке он маниакально воспроизводил в воспоминаниях моменты, когда Соня была рядом с ним, когда он мог рассказать ей о чем угодно, а она могла рассказать о чем угодно ему.

Дима с надеждой набрал цифры на домофоне. Спустя десять секунд навязчивой трели Соня подняла трубку.

– Это я, – прохрипел Дима, лбом касаясь металлической двери, словно только так он мог удержаться на ногах.

Дверь открылась.

Он, обессиленный и истощенный, еле добрался до третьего этажа. Господи, как же хреново ему было.

Соня встретила его в квартире в джинсах и домашней рубашке. Он помнил эту рубашку – у Сони она была с десятого класса школы, поэтому при виде ее у Димы внутри загорелся теплый огонек, но его было недостаточно, чтобы осветить всю черную пустоту, что засела в нем и укоренилась сорняком. В один миг он вспомнил все хорошие моменты, связанные с их общим детством, и, зацепившись за эти мысли, Дима готов был, как ненормальный, накинутся на нее и никогда не отпускать. Почему она вдруг сделалась такой важной для него? Почему именно сейчас? Здравая часть сознания не была уверена в том, что он поступил правильно, придя к ней, потому что он пришел в состоянии болезненной нужды, а это никогда не заканчивалось хорошо еще ни с кем.

С осуждающим взглядом Соня развернулась и пошла в сторону кухни, как бы безмолвно приглашая Диму проследовать за ней.

На кухне она облокотилась о тумбу и сложила руки на груди.

– Ну, что расскажешь? – спокойно спросила она.

У Сони было потрясающее самообладание.

– Что ты хочешь услышать?

– Все, – жестко произнесла она, но затем смягчилась. – Все от начала до конца, от предыдущих трех месяцев до нынешнего момента.

– Я бы… – Дима запнулся, побоявшись выглядеть трусом, избегающим серьёзной темы. – Я бы рад рассказать тебе, но только не сейчас. Не сейчас, понимаешь?

– А когда?

– Соф, прошу, не сейчас, – раздражился он. – Просто побудь рядом, ладно?

Соня была обескуражена такой наивной, немного детской просьбой. Было видно, что внутри нее разразилась борьба: одна ее часть не желала потакать непонятным капризам Димы, другая же – надеялась на то, что, если она сейчас подойдет к нему и хотя бы положит руку на плечо, то он, наконец, раскроется ей. Ведь так всегда делают друзья.

Сердобольность взяла над ней верх. Соня подошла к Диме и обняла его. Он откровенно дрожал, как на морозе, и в один миг уткнулся ей в шею, чтобы спрятать там свой не по-мужски слезливый всхлип.

– Так, давай я отведу тебя в гостевую спальню. Ты немного поспишь, а потом мы поговорим. Идет? Я провожу тебя.

– Ты что, мне в няньки записалась? – сквозь слезы он раздраженно сомкнул зубы.

Дима вознамерился обойти стол и просто пойти самому, но на первом же шаге его нешуточно повело в сторону, и непонятно – от не выветрившегося алкоголя, от просыпающейся иррациональной тревоги, или от всего вместе, но он едва успел вцепиться руками в стол и опереться о Соню, которая моментально подлетела сбоку.

– Пожалуйста, послушай меня. Тебе нужно просто прилечь и ни о чем не думать. Я провожу тебя до комнаты, ну же.

Соня сказала не думать, но Дима начал думать еще сильнее: о своих припадках, о равнодушных родителях, об Алисе, которая – он наконец признал это – была не больше, чем меркантильной гадиной, о боли, что росла в нем с каждым днем.

Где-то над ухом Соня мягко попросила: «дыши». Кажется, Дима на секунду потерял связь с реальностью, а его уже ведут по коридору, которому словно нет конца. Дима вцепился в Соню во всех смыслах, он сосредоточился на ее придерживающих руках и голосе и понял, что окончательно не упал в очередную истерику только лишь поэтому. Помимо постепенно отступающей тревоги, он ощутил глубокое неудовлетворение не пойми чем и едкое раздражение. Все в его духе. Он всегда раздражался, когда ему оказывали помощь.

– Я в порядке. В порядке, – прочеканил он и скинул с себя руки Сони, которая успела довести его до середины комнаты.

С чувством выполненного долга она отряхнула ладони и так, словно ничего не произошло, заявила:

– А теперь ты ляжешь спать.

Диме хотелось засмеяться. От того, что на душе гадко и паршиво. А Соня стояла перед ним в позе заботливой нянечки и ожидала.

– Пожалуйста, Дим, – Соня добавила это с такой усталостью, с такой надеждой, что возникло желание врезать. Самому себе.

Соня сделала шаг к нему, чтобы поддержать, несмотря на то, что минутой ранее он ее чуть ли не оттолкнул.

Кто кого схватил первым – совсем непонятно; ясно только то, что понукающий жест Сони начал слабеть на его плече по мере того, как ладони Димы сжимались на вороте ее дурацкой рубашки.

Дима зажмурил свои поплывшие полухмельные глаза, но все равно не мог избавиться от раздражающего чувства беспомощности.

– Все в порядке, я просто помогу тебя уложить, – пробормотала Соня.

Дима разом ослабел, он устал, просто чертовски устал. Он склонил голову, потому что она казалась такой же тяжелой, как и все тело.

– Зачем тебе все это, а? – глухо произнес он, утыкаясь макушкой Соне в грудь, и беззвучно засмеялся. Слишком обреченно для нормального смеха. – Ты вообще не должна со мной возиться. Любой другой бы плюнул на меня, но не ты. Так всегда было. Так зачем, Соф?..

– Но я здесь, – Соня нахмурилась. – И буду здесь, пока не убежусь, что с тобой все в порядке. Ты мне как брат, ты знаешь, и я не могу оставить тебя в таком состоянии.

Дима вдруг поднял на нее взгляд, и ему стало так тяжело и легко одновременно, что слова слетели с губ почти беспрепятственно:

– А что, если я не могу видеть в тебе только сестру? Что, если ты ошиблась во мне?

Прямо сейчас, прямо в эту секунду Дима увидел, как последний мост пепелищем рушится прямо под ногами, и уголком сознания был даже рад этому.

Соня, кажется, потеряла способность моргать. Она все еще стояла близко, но мыслями была слишком далеко. Смотрела. Дышала. Пыталась понять. Они оба находились в жутком ступоре, и в этом же ступоре Дима потянулся к ее лицу. Это кажется так просто: тонкие сжатые губы почти в миллиметре. Дима потянулся, как завороженный, и в ту же секунду почувствовал собственную горькую внутреннюю усмешку, вдруг столкнувшись с вовремя подставленной щекой.

Глаза у Сони стеклянные. Дима слизнул со своих губ тепло розовой кожи.

– Д-дим?

Дима видел только лицо Сони и собственную голодную тоску. А это как дважды два.

Наклонившись к ней второй раз, Дима встретился с сопротивлением ловко выставленной вперед руки.

– Ты не в себе.

Это так наивно. Наоборот, Дима былнаконец-такив себе, и на фоне этого обхватить ладонями лицо Сони – легче легкого. Он снова ткнулся ртом, притянул к себе, как получилось, и урвал себе этого блаженства, как получилось – губы слабо поверхностно коснулись одной только пышущей жаром скулы.

– Дима, – твердая ладонь уперлась точно ему в грудь, а жесткий, зазвеневший сталью голос – точно в перепонки. – Скобцов.

Кончиком носа Дима уколол сонин висок. Задохнувшийся на выдохе хриплый полушепот вышел тихим и наконец честным:

– Мне нужно, Соф.

Господи.

Господи, насколько же он жалок, раз обладающая приличной силой Соня даже не оттолкнет его по-настоящему? Насколько ничтожным он выглядел, что заслуженная пощечина или удар никак не шли у Сони с руки? Они стояли, все так же вцепившись друг другу в одежду и не шевелясь, словно любое малейшее движение равносильно необратимому спуску курка. И Соня просто прикрыла глаза.

Она подпустила Диму ближе, медленно и настороженно расслабляя вытянутую вперед руку, словно ступала по тонкой корочке льда. Она была так напряжена, что об нее хоть камни точи, а Дима снова думал только о том, что насколько же, черт подери, он жалок, раз Соня со своими подрагивающими ресницами и безмолвным испугом просто упала в это смирение с головой?..

Когда Дима коснулся ее неподвижных сжатых губ, он почти познал, что такое счастье. Только лишь первые секунды. Соня в его руках не дышала, хватка окончательно разомкнулись на футболке Димы, и она зажмурилась,претерпевая.

Для Димы все это – как кануть в омут и никогда не всплыть обратно. Его вело от возможности стоять так близко и целовать эти упрямые губы, которые обыкновенно складывались для него в восторженную улыбку и радостное «чудило!» и которые теперь так контрастно безучастливы. Дима не ждал ничего другого. Он упивался горькой дозволенностью, и прежде, чем Соня хотя бы сделала неопределенное шевеление, уже потерял себя.

Глаза у Сони были поддернуты дымкой влаги. Дима видел это, когда мелкими путанными шажками подталкивал ее к кровати. Ему хотелось столько всего сказать: что не обидит, что будет любить вечно, что оторвет голову любому, кто посмеет причинить ей вред, но это так нелепо, потому что самый главный вред в жизни Сони прямо сейчас – это сам Дима.

Он хотел, чтобы Соне было хорошо, и сбавил нажим, лаская ее лицо как можно нежнее. Соня оказалась расхристана его руками, решительно стягивающими ее рубашку до конца.

Словно пьяным взглядом она отследила полет его футболки и непроизвольно сжалась всем телом, когда тот наконец навис над ней.

Кажется, после этого Дима помнил все и не помнил ничего. О, эти карие оленьи глаза с парадоксальной ноткой смелости, которые стыдливы и одновременно любопытны. Когда Дима снял с себя спортивки вместе с трусами, они смотрели пронзительно, хоть эта уверенность и напускна – Дима снова поцеловал ее, а под руками не тело, а мрамор, и он почти завыл от этого факта, пока Соня вдруг не отвернула голову, но не для того, чтобы увернуться от беспорядочных касаний, а чтобы заполучить одно из них на наконец-то приоткрытых губах.

Это так самоотверженно – пойти по пути наибольшего сопротивления. Такое ощущение, что Соня наступит на горло самой себе, если кто-то очень нуждающийся скажет такое же «мне нужно, Соф». Она позволила снять с себя джинсы, будучи почти готовой к этому, но все равно заметно задрожала от всех переживаемых впечатлений. Она пыталась забыться во всем том, что Дима пытался ей дать, и у него немного получается – тело стало более-менее податливым, а влажные ладони робко легли на спину Димы, устраиваясь на лопатках пугливыми пташками, которые могут вспорхнуть в любой момент.

Ее сбивчивое неравномерное дыхание обдало Диму жаром. Кажется, еще чуть-чуть – и Соня банально свалится в обморок в его руках.

– Соф, – он заглянул ей в глаза, чувствуя под большим пальцем гулкую пульсацию влажного виска, – дыши.

Сам же Дима едва.

Соня в его объятиях – великомученик в объятиях долга. Только разница в том, что долга и не было; была сама Соня, с тихими постанываниями принимающая в себя Диму только потому, что «мне нужно, Соф». И нет больше радостного «Дима!», было только «Дима» приглушенное, на каком-то болезненном особом надрыве, и эта новая реальность вместе с оргазмом настигли Диму мощно, как будто придавливая земной твердью. И он понял, что это чувство приятное только первые несколько мгновений, потому что завтра, когда он проснется, все будет уже по-другому.

Было около полудня, когда он проснулся и, лежа в чужой кровати, осознал, что произошло. Сони рядом не было, и Дима едва не взмолился Богу за это. Он бы не смог перенести разговор с ней. Теперь даже мысль о том, чтобы снова когда-либо посмотреть ей в глаза, казалась страшной, пугающей, невыносимой. Собственными руками он перерезал хрупкий стебелек их дружбы, просто изувечил его. Дима возненавидел себя еще больше. Он ощущал себя мерзким ублюдком, грязной сволочью, но даже самые нелицеприятные слова в мире не могли в полной мере описать того, что Дима чувствовал по отношению к самому себе.

Оставаться у Сони в квартире Дима больше не мог. Едва помня себя от стыда, он поспешно оделся и вышел из ее дома. Много раз он нажимал на вызов, чтобы поговорить с Соней хотя бы так, по телефону, и столько же раз палец нажимал на отбой.

Мысли снова заполонили его голову, они были бесконтрольными, сухими, колюще-режущими. Дима снова подумал о спиртном, чтобы хоть как-то заглушить их. Алкоголь хранился у него дома в верхнем шкафчике на кухне, куда он сразу залез после того, как пришел и небрежно скинул с себя кроссовки. Сколько он не был дома: день, два? Он не считал. Только дал Ирису целую миску корма и миску свежей воды, чтобы искупить свою вину перед ним. Даже здесь он проштрафился по полной.

Блаженно присосавшись к горлышку открытого вина, Дима достал из пачки сигарету и закурил. Уж лучше пусть руки будут заняты этим, а не чем-то, чем можно себе навредить, а Диме этого очень, очень хотелось.

Он выкуривал сигарету за сигаретой, пока его не начало тошнить от количества дыма, которым он надышался. Бутылка вина быстро опустела, но вот что неожиданно – димино состояние стало более плавающим, но, помимо этого, оно ничуть не изменилось. Это было состояние медленной погибели, и точка невозврата неумолимо приближалась.

В дверь позвонили. Диму не интересовало, кто это и зачем он пришел, все, о чем он думал – это о невыносимых нескольких метрах, которых ему предстоит пройти, чтобы открыть эту чертову дверь. Тем не менее он посчитал, что лучше это сделать, чем слушать надоедливую трель дверного звонка.

На пороге стояли никто иные как родители.

Дима встретил их молча. Он отошел в сторону, как бы приглашая их войти, хотя удовольствия от их появления он ощущал столько же, как от зубной боли. То есть нисколько.

– Я уверен, у тебя есть веское объяснение тому, что я сейчас вижу, – пока мать стояла, в шоке приложив руку к губам, отец сразу пошел в наступление.

– Я что-то должен объяснять? – со стороны казалось, что это бесстрашие разыгралось в Диме, когда на самом деле это было всего лишь равнодушие.

– От тебя воняет алкоголем и табаком, выглядишь ты хуже самого конченого маргинала.

– Хорошее сравнение, пап, – он показал ему большой палец, явно иронизируя, только это не была ирония в чистом виде, а ее суррогат, смешанный с болью такой сильной, что хотелось кричать.

– Дима, что же ты так… – мать наконец убрала руку ото рта и посмотрела на сына большими непонимающими глазами. – Что с тобой происходит?

– Лена, – рыкнул на нее отец, – помолчи. Ты разве не видишь? Твой сын позволил себе опуститься до всевозможных низостей, а все из-за чего? Из-за того, что мы не разрешаем ему пойти по этой жалкой дороге безвестности и бедности?

– Вы всегда видите только ту проблему, которую вы хотите видеть. Дальше нее вы не смотрели. Правильно, а зачем? Вдруг за ней прячется Дима, который всего лишь хотел вашего внимания? А ваше внимание – это непозволительная роскошь. Гребаный редкий алмаз.

По мере того, как он выговаривал всю эту тираду, кулаки отца заметно сжимались.

– Знаете, мам, пап, – с безумной улыбкой и ненормальным, осоловелым взглядом сказал он, – идите в задницу. Таких мудил как вы еще поискать надо.

Во всей этой ситуации поворотной точкой послужила рука отца, потянувшаяся поймать Диму за шкирку, чтобы отвесить ему парочку нравоучительных тумаков. Это действительно стало поворотной точкой потому, что Дима резко развернулся и со всего приклада, что есть силы, схватив отца за воротник дорогой рубашки, припечатал его к стене, крича и надрывая горло.

– Не трогай меня! Не трогай меня, мать твою, ты понял?!

Мать, не мешкая ни секунды, полезла в самый эпицентр, чтобы разнять их, но была остановлена таким же угрожающим, скатившимся в истерику голосом.

– Ты! Отошла! Сейчас!

– Боже мой, Дима, – по щекам матери катились крупные слезы. – Дима, прекрати.

Отец стоял, пораженный шоком, и не мог выдавить ни слова.

– Теперь, когда вы меня слушаете, – перескочившим через октаву тоном произнес Дима, не ослабляя хватки на отцовском воротнике, – я хочу сказать вам: КАТИТЕСЬ К ЧЕРТУ. Вы оба. Я до последнего отрицал, что мой отец эгоистичный ублюдок, а мать слабохарактерная мразь, но знаете, мне стало легче, когда я перестал отрицать. Я смотрю в ваши глаза с четким пониманием того, кто вы есть на самом деле. Проблема в том, что вы не хотите посмотреть на меня так же. Но теперь вы не отвертитесь – смотрите. Смотрите на меня, я сказал!

Его взгляд лихорадочно метался от матери к отцу, а в голове творился такой бардак, что Дима не понимал, как он вообще был способен на более-менее связные предложения. Какая-то нездоровая горячка накрыла его.

– Ну как, вам нравится смотреть? Держу пари, нравится. Это ведь такое удовольствие – видеть свое чадо на грани чертового срыва, потому что это можно списать на что угодно, лишь бы не признавать, что это вы сделали его таким.

– Дима, ты неадекватен, – слабым, дрожащим голосом произнесла мать.

– Дмитрий, отпусти меня и мы спокойно поговорим, – отец попытался вразумить его.

Дима повернул голову и увидел.

Он увидел свое отражение в зеркале. На него смотрел непонятный парень с взлохмаченными неухоженными волосами, красными зудящими глазами и выражением лица столь безумным, что любой психопат позавидовал бы.

Дима медленно разжал хватку на отцовском воротнике и покачал головой, смотря в пол. Он больше себя не узнавал, что-то надломилось в нем, а ондо сих порне знал, что именно.

– Оставьте меня.

Дима ушел в свою комнату, запер дверь на щеколду и сел к ней спиной, чтобы наконец дать выход накопившемуся стрессу.

Он не хотел больше жить. Дышать. Ощущать. Чувствовать. Это больше не для него. Для него – это покой и укромный уголок где-нибудь на небесах, где он по крайней мере будет пребывать в состоянии вечного спокойствия. Но он не умирал. Его не хватил сердечный приступ на фоне истерики, его дом не взорвался от утечки газа, в землю не врезалась огромная комета. Жаль. Очень жаль. Это означало, что ему самому придется размышлять, как провернуть это дело более эффективно.

Боже, о чем он думает?..

– Я… – задохнулся он в собственных слезах. – Я нормальный, нормальный. Нормальный, – он повторял это как мантру, веря, что она поможет ему обмануть самого себя. – Нормальный. Нормальный…

И эта агрессия, которую он выплеснул на родителей, была чужда ему. Он не жалел обо всех словах, высказанных им, но жалел, что не сделал это спокойно и аргументировано в более благоприятных условиях, которые бы сгладили острые углы далеко не завидных характеристик, которыми он едва ли не плевался в коридоре, как ядом.

– Дима, открой дверь.

Это был совершенно чужой, неизвестный ему голос. Дима на мгновение насторожился, но потом понял, что ему все равно.

– Дима, твои родители беспокоятся за тебя. Открой дверь, и мы просто поговорим.

Дима словно устал принимать решения самому, поэтому он, как послушная марионетка, открыл дверь и сел к стене в другой конец комнаты, прижав колени к груди.

В комнату вошел мужчина в белом халате. Со знанием своего дела – пока неизвестному Диме – он сел на кровать и для удобства расправил полы своего одеяния.

– Дима, меня зовут Петр Николаевич. Я психиатр. Твои обеспокоенные родители вызвали специальную помощь.

Дима молча слушал, но ему казалось, что произнесенные мужчиной слова моментально терялись в гуле навязчивых мыслей.

– Твои родители сказали, что ты ведешь себя странно, агрессивно, что, по их мнению, тебе не свойственно. Тебе есть что сказать по этому поводу?

Дима даже не пошевелился, уперев взгляд в пальцы собственных ног.

– Я вижу твое состояние. С большей вероятностью сейчас ты находишься под воздействием сильного стресса. Ты осознаешь это?

Дима не хотел осознавать самого себя, что говорить про какую-то информацию, которую ему пытались впихнуть в голову.

– Я приехал сюда, чтобы помочь тебе с этим справиться. Такова моя работа. Ты как вообще, парень? – врач, чтобы казаться ближе к собеседнику, перешёл на «молодецкую» манеру общения. – Опиши своё состояние.

Диме не пришлось долго думать – он знал, что чувствовал в данный момент.

– Жить, – осипшим голосом выговорил он. – Не хочу.

– Ну, это мы поправим, – весело отмахнулся Пётр Николаевич, словно общая угнетающая атмосфера и напряжение в воздухе ни капельки не волновали его. – Друзья-то у тебя есть? Девушка?

Дима не понимал, к чему все эти дурацкие вопросы, но не мог даже возразить или как-то мимикой показать, что он не понимает, что от него хотят.

– А ты, смотрю, молчун, – хмыкнул психиатр. – Ладно, это вполне нормально.

– Друзья, – пробормотал он запоздалый ответ. – У меня есть друзья.

Точнее, остался только один друг – Саша. Про Соню он даже не думал, наверняка она не хотела его видеть или вообще ненавидела.

– Отлично. Теперь слушай самый важный вопрос – ты считаешь, что тебе нужна помощь? Подумай хорошенько. Если да, то с твоего согласия, ты поедешь со мной. Если нет, то мы оставим тебя в покое. Решать тебе. Главное – твои друзья смогут поддержать тебя в случае повторения ситуации?

Истеричный смех вырвался изо рта, длительный, нездоровый. Дима смеялся, потому что ничего другого он не мог сделать в этой безысходности. Но он резко замолк, да так, что клацнули зубы. И вот он поглощен другими эмоциями: страхом, тревогой, желанием и боязнью умереть одновременно. Эти две крайности разрывали его на части.

Какое-то время они просидели молча, пока Дима не набрался смелости посмотреть на врача.

Он сказал хрипло:

– Я согласен.

Сейчас он был согласен на все, лишь бы это прекратилось, лишь бы эти терзания перестали истязать его и резать тупым ножом.

Доктор помог поставить его на дрожащие ослабевшие ноги.

Когда они выходили из квартиры, Дима даже не посмотрел на родителей, провожающих его все еще недоуменным взглядом. Теперь они видели, что с Димой что-то не так. Неужели нужно всегда доходить до крайностей, чтобы тебя поняли? Неужели нужно обязательно упасть в бездонную пропасть, чтобы сверху услышали, как ты надрываешь глотку при падении?

Безразлично он сел в машину под бдительным надзором Петра Николаевича. Спустя полтора часа они подъехали к больничному комплексу, и за эти полтора часа Дима понял, что теперь он, вопреки недавним событиям, полностью замкнулся в себе. Он выстроил вокруг себя непробиваемую стену, за которой ему было комфортно – насколько это возможно – и тепло и теперь он ни за что не согласится выйти за ее пределы.

Веришь, я не сдамся этой тоске

Петр Николаевич с первого момента их встречи и до момента их расставания в холле больничного здания сохранял по отношению к Диме добродушие. Оно было вышколенным, выработанным годами работы, как и положено. Дима слышал, что даже при общении с людьми, страдающих психопатией –особеннопри общении с людьми, страдающих психопатией – нужно вести себя осторожно и дружелюбно, ведь любое неправильное слово или действие – и можно ждать беды.

В холле, где оставили Диму, везде висели большие плакаты на тему психического здоровья: что можно делать, что нельзя, как быть, куда обращаться и так далее.

Дима все еще отрицательно реагировал на причисление себя к меньшинству людей с психическими отклонениями, словно это не про него. И вся эта покатившаяся под откос жизнь – не про него. Впрочем, он уже и не помнил, что значит «нормально», поэтому старался принять происходящее, как данность. Она есть, она такова, значит, так тому и быть.

Нет, Дима не смирился с этим, конечно нет, он просто пытался воззвать к остаткам здравого смысла, а здравый смысл диктовал быть терпеливым и спокойным.

Он не сосредотачивал на этом внимания слишком долго, так как его позвали.

– Скобцов Дмитрий Игоревич, можете проходить, – крикнули из-за приоткрытой двери.

На негнущиеся ногах он проследовал на звук голоса.

В сквозном кабинете с приятными взору бежево-пастельными стенами за столом сидела черноволосая полная женщина лет сорока. Выражение ее лица было расслабленным и таким же благосклонным, как и у того врача, под присмотром которого Дима сюда приехал. Ее окружала кипа сложённых одна на другую бумаг и всевозможные органайзеры, в которых торчало огромное количество ручек, карандашей и разноцветных стикеров.

– Присаживайтесь, – женщина указала на стул возле ее рабочего места. – Надолго я вас не задержу – мне нужно задать несколько вопросов. Итак, вы понимаете, почему попали сюда?

– Вроде, – односложно и монотонно отозвался Дима.

– Хорошо, – врач что-то черканула на бумаге, а затем застучала по клавиатуре компьютера. – По предварительной оценке нашего специалиста Петра Николаевича ваши дела идут не лучшим образом. Вы принимаете такую вероятность происходящего?

– Нет, – он мотнул головой. – Не… не знаю.

– Тогда спрошу иначе – вы осознаете, что вам нужна помощь?

В мыслях все еще продолжало набатом звучать «я нормальный, нормальный, нормальный».

– Может быть, у вас есть суицидальные мысли, или вы уже пытались осуществить их, – продолжала женщина. – Отвечайте честно и ничего не бойтесь. Я здесь для того, чтобы помочь.

Эту фразу Дима слышал не впервые и подумал, что всех специалистов в этом месте штампуют как под копирку: те же повадки, те же фразы, те же снисходительно-ласковые лица. Он осознавал, что был негативно настроен по отношению к ним, но ничего не мог поделать. Весь мир казался ему враждебным, про отдельных личностей и говорить нечего.

– Дмитрий Игоревич, мне повторить вопрос? – с легким нажимом произнесла врач.

– Я слышал.

– Тогда каков ваш ответ?

Дима взял пару секунд на размышление, хотя это не имело никакого смысла, потому что в его голове не то что размышлений, но и связных мыслей не было ни одной. Поэтому он ответил скорее интуитивно, чем логически.

– Да, – сказал он. – Да, мне нужна помощь. Наверное.

Признать это, а тем более произнести вслух оказалось для Димы настоящим подвигом и потребовало невероятных усилий. Часть его все еще отрицала происходящее, другая же стремилась зацепиться за любую поддержку, которую готовы были оказать люди.

– Что на счет суицидальных мыслей?

Дима неуверенно кивнул, мол, есть такое. Плач готовился к тому, чтобы излиться в три реки из его глаз.

Женщина быстро внесла что-то в компьютер.

– Вы согласны на лечение в психоневрологическом диспансере?

Слеза все же одиноко выкатилась из-под зажмуренных уставших век.

– Да.

Врач мягко и утешающе улыбнулась.

– Вы приняли правильное решение.

Через пару секунд женщина позвала какого-то Геннадия из соседнего помещения.

В кабинет вошел высокий крупный лысый мужчина, одетый в специальную синевато-фиолетовую форму. Его лицо казалось строгим, но стоило ему заговорить, оно растеряло всякую серьёзность.

– Если у тебя при себе имеются какие-то личные вещи, то оставь их здесь для описи.

Дима отрицательно покачал головой. С собой у него было только паршивое состояние.

– Тогда пройдем за мной.

За дверью, откуда вышел Геннадий, располагался еще один кабинет. Там стоял стол со стационарным компьютером, у небольшого окна размещена была лежанка, на какие обычно садятся или ложатся в кабинете хирурга. Дима и врач благополучно миновали эти объекты, чтобы остановиться в углу – там, где Диму ожидало нечто унизительное и постыдное.

– Развевайся целиком и залезай, – Геннадий указал на душевую кабинку.

От душевой кабинки там было только название – всего лишь чугунное дно, прикрепленный к стене душ и до абсурда тонкая, полупрозрачная занавеска.

– Полотенце и новую одежду я кладу на стул. Смелей залезай.

Создавалось такое впечатление, что этот милый дяденька перестанет быть милым при первом же, даже незначительном сопротивлении.

Как бы показывая «ок, парень, все ок, я тебя понимаю», мужчина повернулся к Диме спиной. Ненадолго, конечно, а ровно до того момента, как перестанет шуршать нехотя снимаемая одежда и «пациент» скроется за занавеской.

Такого унижения Дима нигде еще не испытывал. Настроив температуру воды, он несмело встал под тугие струи и тут же задрожал. Насколько бы ни был душ горячим, Диму все равно охватил озноб, точно как при запущенной стадии простуды.

– Про голову не забудь, – из-за спины комментировал Геннадий.

Дима сжимался всем телом, пока не понял, что его стеснение не настоящее, а лишь не более, чем привычка воспитания, которая проявлялась безотчетно, автоматически. Дима поборол ее за пару минут благодаря привычному равнодушию и на мгновение отдался теплому потоку воды. Он помыл все и везде, включая волосы, и поспешил выйти из кабинки, чтобы как можно быстрее вытереться и преодолеть ощущение морозца на коже.

Форма, которую ему выдали, стопочкой лежала на стуле в ожидании. От нее пахло стиральным порошком и санитарией. Дима принялся надевать ее на голое промерзшее тело и отметил, что на ощупь ткань весьма недурна и даже приятна.

– Надевай тапочки и иди за мной.

Сделай то, сделай это. Диму охватывала неподконтрольная паника при мысли, что в ближайшем будущем он будет только и делать, что видеть этих одинаковых врачей в одинаковой форме и с одинаковым к нему отношением и слышать одинаковые слова. Это пугало, потому что подобное отношение людей к нему доказывало его испорченность, как человека, бракованность. Он больше не ощущал себя полноценным, он ощущал себя сломанным, глюком в общей системе здоровых представителей человечества.

Надо же, кто бы мог подумать, что судьба заведет его в психушку. Интересный опыт, если не считать, что именно привело его сюда.

Дима брел по коридору вслед за Геннадием. Нельзя сказать, что помещения конкретно в этом здании были отталкивающего вида. Наоборот, интерьер выполнен в светлых и спокойных тонах, смотря на которые человек не ощутит как ничего позитивного, так и негативного. Однако нечто неприятное охватывало Диму при взгляде на эту выхолощенную белизну, она была безликая, монохромная. Этот коридор казался ему началом своего собственного конца. Ему предстояло провести здесь определенное время, но с его стороны смирением и не пахло. Да, он сам согласился принять помощь, да, он до сих пор хотел этой помощи, но разум все еще отказывался признавать, что он болен.

Они с Геннадием поднялись по лестнице на третий этаж, и Дима сразу понял – вот оно, это место, куда его определили. Это был длинный коридор с многочисленными дверьми по бокам. Некоторые из них оказались открыты нараспашку, и оттуда выглядывали люди, одетые в такую же форму как и Дима. Краем глаза Дима заметил ряд односпальных кроватей с деревянными спинками. Некоторые пациенты сидели на них, грызя яблоко или читая книгу, остальные же бродили по палате, как неприкаянные. Были и те, кто так же свободно, как и он сам, перемещались по коридору.

Они дошли до крайней палаты в самом конце.

– Твоя кровать у стены, – Геннадий указал на свободное место. – Располагайся. Чуть позже тебя вызовут на сдачу анализов.

Дима испытывал полнейшую растерянность: потерян в самом себе, потерян в новом для него месте. Товарищи по палате – а их насчитывалось пять – развернулись к нему, на короткое мгновение побросав свои дела: кто-то оценивающе взглянул на него, кто-то вообще никак не отреагировал и только двое человек проявили гостеприимство – один махнул рукой, другой сказал банальное «привет».

Диму воспитывали дружелюбным, но от шока – еще бы, вся его жизнь перевернулась за один день – он не смог не выдавить ни слова, ни эмоции.

Дима медленно, как будто совал руку в пасть крокодилу, присел на кровать. Нет, это не могло произойти с его жизнью. Это просто какая-то глупая ошибка. Он обычный человек. Да, со своими тараканами, со своими проблемами, но он не верил, что эти проблемы могли настолько сломать его. Точно не могли. Здесь было что-то еще.

– В первый раз?

Дима поднял красные глаза на незванного собеседника. Перед ним стоял обычный парень с белыми волосами и любопытными глазами – тот самый, который помахал ему рукой в качестве приветствия.

– Да.

Внутренне Дима заледенел от липкого, мерзкого ощущения ужаса – что, бывает и второй и третьи разы?

– Я Сеня, если что. Арсений, – представился парень. – В общем, я пока оставлю тебя. Но если появятся какие-то вопросы, с радостью подскажу тебе.

Угум, класс.

У Димы было стойкое ощущение, что этот Сеня самый нормальный здесь, у него даже лицо другое, более… живое. У остальных же наблюдался одинаковый полупустой взгляд, пугающе-ровная мимика и медлительные движения. У каждого, естественно, имелись свои причины находиться в этом месте, и Дима надеялся, что пока он здесь, никто не собирается устраивать безумных сцен. Они бы его напугали. Ему и так казалось, что все вокруг глубоко сумасшедшие, а если они еще и буйные, то это вообще край.

В основном в палате были молодые лица, где-то от двадцати трех до тридцати лет. Диму бы удивил этот факт, если бы он не был так разбит и поглощен ужасом и страхом от пребывания здесь. Вопросы разрывали голову: я здесь навсегда? меня будут пичкать непонятными таблетками? какой у меня диагноз? кто может об этом узнать?

Мысли прервал Геннадий, заглянувший в палату.

– Скобцов, на анализы.

Слово «анализы» вызывало отвращение. Это напоминало о всевозможных медкомиссиях в школе и перед устройством на работу. Воображение рисовало Диме просто отвратительные картины: как он будет мочиться в баночку, как игла шприца погрузится в кубитально-локтевую с целью наполнить огромное количество пробирок, как скажут о том, что, возможно, придется сдавать мазок. А, может, впереди его ожидали какие-то другие анализы, о изощренности которых он даже не догадывался. Дима накручивал себя до тех пор, пока его не поторопили.

– Скобцов, идешь?

Диму привели в кабинет, где у него, как и предполагалось, взяли кровь и попросили сдать мочу, вручив ему классическую прозрачную баночку с красной крышкой. Дима прошел через все это отстраненно, поэтому дальнейшие развивающиеся события больше не казались такими пугающими. Он просто ушел в себя, заперся за той стеной отчуждения, которую возвел незадолго до попадания сюда.

Когда он вернулся в палату, солнце уже готовилось к тому, чтобы начать садиться за горизонт. Подумать только, сейчас лето, погожие деньки, вокруг уйма возможностей отлично провести свое время, а Дима… Дима умудрился сломаться и попасть в место, о котором он никогда не думал всерьез. Как говорила его уже давно почившая бабушка – «никогда не зарекайся». Действительно.

Страшнее всего было ожидать ночи. Ночью в нем всегда вскрывалось что-то болезненное, виктимное, заставляющее чуть ли не лезть на стену от смеси тоски и безнадежной беспомощности, которые бурлили в нем кипятком.

Тем не менее, когда пришла ночь, Дима послушно лег вместе со всеми. Спать хотелось и не хотелось одновременно: хотелось потому, что новый день всегда свежее и объективнее ночи, а не хотелось – потому что он просто-напросто боялся заснуть в подобной обстановке, словно ему не было места здесь, он не предназначен для того, чтобы тут находиться.

Ночь он пережил плохо. Постоянно ворочался, постоянно нагревалась подушка под его головой, постоянно был слышен храп с дальней койки. Дима проспал от силы четыре часа, если ощущение времени не дало сбой на фоне всех происходящих событий.

Утром его разбудила медсестра, которую он прежде никогда не видел, и сказала, что через пятнадцать минут врач хочет видеть его у себя.

Что за врач, как зовут, как себя вести с ним – всего этого Дима не знал. Приняв помощь и согласившись лечь в больницу, Дима подписался на кота в мешке, и теперь ему предстояло столкнуться с теми вещами и людьми, с которыми он не знал, как правильно взаимодействовать, учитывая то, что взаимодействовать с кем бы то ни было ему вообще не хотелось.

Разбудившая его сотрудница проводила Диму до кабинета, находившегося рядом с лестничной клеткой, доступа к которой не было – она оказалась заперта на ключ.

Дернув дверь на себя и открыв ее, он выжидающе застыл на пороге. В кабинете за столом сидел пожилой мужчина с круглыми очками на носу. Он сразу окинул взглядом вошедшего и, словно испытывая его на прочность, замер, не говоря ни слова, мол, так-так, кто это тут у нас.

– Дима? – наконец сказал он. – Заходи. Присаживайся.

Дима осторожно прикрыл за собой дверь, подошел к одному-единственному стулу, стоящему возле рабочего стола, и сел на него, волнительно отводя свой взгляд.

– Меня зовут Павел Илларионович. Первое время, до выписки, ты будешь находиться под моим наблюдением, – приступил к знакомству врач. – Как спалось?

Данным вопросом Дима был поставлен в тупик. Зачем вообще спрашивать, как спалось?

– Нормально, – буркнул он.

– Неправда. Ладно, оставим это, – Павел Илларионович махнул рукой. – Лучше поговорим о том, почему ты здесь оказался. Сейчас я буду говорить некоторые факты, твоя задача подтверждать их, если они верны, или отрицать в случае их неверности. Договорились?

Дима слабо кивнул.

– Твои родители, по словам Петра Николаевича, говорят, что в вашу последнюю встречу ты вел себя крайне агрессивно и чуть не ударил отца, что тебе не свойственно.

Дима силился вспомнить события последних двух дней и понял, что фраза врача не так далека от реальности.

– Правда.

– Гм, идем дальше. Когда тебе вызвали помощь, ты признался, что не хочешь жить, тем самым подтверждая наличие суицидальных мыслей.

– Да.

– Ты сам согласился лечь в больницу, тебя никто не подталкивал. А это значит, что ты понимаешь, что с тобой происходит что-то неладное.

– Да.

– Чудно. Хорошо, что ты способен это признать, – Павел Илларионович в расслабленном, немного фривольном жесте закинул ногу на ногу и крутанулся на стуле, подбирая слова. – Твои анализы достаточно неплохие. Кто-то из твоих родственников склонен к депрессии и прочим расстройствам?

Учитывая, что из родственников у него имелись только родители и живущая за Уралом тетя, выбирать было особо не из кого, да и те всегда отличались завидной стрессоустойчивостью.

– Нет, – отозвался Дима. – Таких нет.

– Скажи, Дима, тебе в детстве ставили какие-нибудь диагнозы, о которых ты считаешь, что мне стоит знать?

Задавая вопросы, Павел Илларионович ни на секунду не отвел взгляда от Димы. Было понятно, что он его изучал, пытался выявить всякие причины и предпосылки, и самому Диме от этого было, откровенно говоря, не по себе.

– Мне ставили ВСД. Больше ничего.

– ВСД, – задумчиво повторил врач. – Вполне предсказуемо.

– Предсказуемо? – это был первый вопрос, который Дима задал впервые за долгое время.

– Вегето-сосудистая дистония – некорректный, очень расплывчатый диагноз. ВСД – это клинические проявления самых разных заболеваний и расстройств. Ни один уважающий себя специалист не поставит этот «диагноз», потому что в противном случае нередко пациент даже не будет знать о том, что с ним конкретно. Твой случай далеко не первый. Однако еще должны быть какие-то внешние усугубляющие факторы. Возможно, ты подвергался стрессу из-за каких-нибудь неблагоприятных событий?

– Например? – бесцветно спросил Дима.

– Например, умерла любимая собачка, поссорился с близким человеком. Или ты просто столкнулся с какими-либо серьезными проблемами.

– Постоянные ссоры с родителями считаются серьезной проблемой?

– Смотря какая степень зацикленности на ней, – Павел Илларионович пожевал нижнюю губу в раздумии.

– Большая, полагаю.

– Из-за чего же у вас разногласия?

– Это обязательно говорить? – допрос явно Диме не нравился. – Я имею право на неприкосновенность личной жизни?

– Голубчик, как же мы тогда поможем тебе? – удивился мужчина. – Впрочем, ладно. У тебя будут встречи с психологом, и я уверен, что Дарья Ивановна сможет найти к тебе подход. Она чудесный специалист. Что на счёт суицидальных мыслей? Ты все ещё находишься под их влиянием?

– Да.

– У тебя были попытки самоубийства?

Если не считать, что жизнь – это сплошное самоубийство, то ответ на заданный вопрос был бы отрицательным, но Дима вспомнил про историю с мотоциклом и с опаской поднял взгляд на врача, чтобы сознаться.

– Была. Одна.

– Лезвие? Мыло и веревка?

– Хотел, – отрывисто выговорил Дима, не зная, куда себя деть после всех этих откровений, – разбиться. На мотоцикле.

– Гонщик?

– Что-то вроде того.

– Значит вот как мы поступим, – Павел Илларионович кратко постучал ладонями по столу. – Пока походишь на капельницы, попьёшь таблетки, позанимаешься с психологом. Будешь продолжать ходить ко мне для отслеживания результата. Сейчас можешь идти – скоро завтрак.

– Скажите, – Дима несколько обеспокоенно поерзал на стуле. – Какой у меня диагноз?

– А ты шустрый, – по-доброму усмехнулся врач. – Мы ещё понаблюдаем за тобой недельки две, а там уже все точно будет известно.

Из кабинета врача Дима вышел опустошенный. После их разговора все ещё сильнее запуталось. Дима не знал, что с ним, и этот вопрос донимал его больше всего. Возвращаться в палату не хотелось, поэтому он побрел до другого конца коридора, чтобы осмотреться.

Как оказалось, это был не чисто мужской стационар – палаты женской половины находились чуть дальше. В основном там числились молодые девушки и пару женщин пожилого возраста.

Пациенты сновали туда-сюда по коридору, словно они как и Дима не могли найти себе места, а может, просто со скуки. Некоторые сидели на удобных диванчиках, кто-то смотрел телевизор, что расположился на стене.

Первый миф об ужасных условиях психиатрических клиник был благополучно развеян: тут никого не привязывали к кровати, не одевали в смирительные рубашки, не пичкали насильно сомнительными препаратами, нигде не раздавались натужные крики безумцев. Это больница оказалась всего лишь мирным, немного старомодным стационаром, где лечились люди, которые однажды просто не смогли помочь самим себе. В этом не было ничего постыдного, Дима это понимал. Он мог принять болезни других, но только не свою. Пока что не свою.

– Осваиваешься? – раздался за его спиной вопрос. По смешному высокому голосу Дима понял, что тот самый «Сеня».

Пришлось обернуться и ответить.

– Да.

Собеседник немного смутился от подобного односложного ответа.

– Ты не подумай, я в друзья не набиваюсь, – пояснил он. – Просто я понимаю, каково это – оказаться здесь первый день. Ты отрицаешь и думаешь, что жизнь сыграла с тобой злую шутку.

Диме нечего было ответить, кроме мрачного «угум». Он чувствовал себя разбитым. Из всех благ мира он отчаянно нуждался в сигарете и кофеине. Только в них, потому что знал – другое для него недоступно. Для него больше недоступно чувство счастья и наслаждения. Ему казалось, что потонув однажды в пучине самокопания и глубокой тоски, уже не всплывешь обратно.

– Где здесь туалет? – единственное, что Дима спросил у Сени.

– А. Туалет возле девятой палаты. Справа.

– Спасибо.

– Хей! – Диму окликнули, когда он уже развернулся. – А зовут-то тебя как?

Дима хотел стереться с карты мироздания, а его спрашивали про имя. В этом была доля жестокости. А ещё он очень хотел в туалет и не был настроен на разговоры. И все же, из обыкновенного приличия, он назвался.

– Я Дима.

– Увидимся в палате, Дима!

Чудак.

К этому времени как раз начали развозить завтрак: картофельное пюре с котлетой и малиновым компотом. Диме кусок в горло не лез. Еда встала поперёк глотки.

Женщина, развозившая и выдававшая завтрак, еще несколько минут стояла на пороге палаты и цепким взором следила, чтобы пациенты не «филонили».

– Я все вижу! – грозным (для проформы) голосом сказала она, поймав одного из пациентов, который отставил от себя еду, с поличным. – Ешь сейчас, потом уже будет невкусно.

Впоследствии Дима узнал, что эта женщина (тетя Рита) – кухарка, которой, помимо всего прочего, вверили такую важную задачу как назидательный присмотр за больными.

Нет, здесь, конечно, можно было отказаться от своей порции, но такое не приветствовалось – наверняка в случае нескольких отказов обо всем будет доложено лечащему врачу.

Дима быстро умял картошку и полкотлеты, чтобы поскорее насытить свой желудок. Как бы Диме не хотелось отказаться от еды, наслушавшись свой капризный бастующий против всего мозг, а желудок надо удовлетворить хотя бы половиной тарелки. Пресный вкус картофельного пюре отлично перебивался компотом, поэтому Дима особо не жаловался.

Ближе к трем часам за Димой зашел Геннадий, который доложил, что к нему, Диме, пришли. Он не спросил кто, не спросим зачем, а просто послушно поплелся вслед за медбратом.

Его ждали на первом этаже в холле, возле диванчиков.

Это была мать.

Увидев своего бледного, осунувшегося сына, она встала, приложив руки ко рту, и со всхлипом бросилась его обнимать.

– Дима, Димочка, – она крепко сжала его в объятиях, не ожидая, что он ответит тем же хотя бы из любезности.

Дима нашел в себе силы только на то, чтобы поднять одну руку и придержать пораженную горем мать. Когда они отстранились, она вытерла слезы рукавом брендового пиджака, в кои-то веке наплевав на излишнюю осторожность по отношению к подобным вещам.

– Прости меня, прости, мой мальчик. Я была так к тебе невнимательна… – дрожащим голосом скороговоркой говорила она. – Это все моя вина, не доглядела. Пожалуйста, прости меня, сынок.

Это был первый раз, когда мать сама извинялась перед ним, побуждаемая чувством совести.

Конкретно на этот слезливый, путанный монолог Диме нечего было ответить.

– Присядем.

Они присели на диванчик, на котором стояла знакомая Диме переноска. Подавая активные признаки жизни в виде громких «мяу», в ней зашевелился кот.

– Я принесла тебе Ириса. Я подумала, что он поднимет тебе настроение. Дим, только не молчи, не молчи, пожалуйста.

Дима достал кота из переноски и, взяв его на руки, прижал к себе. Ирис никогда раньше не покидал квартиры, он и улицы-то не помнит: Дима спас его во дворе от бродячих собак, когда тот был котенком, поэтому сейчас его тучное тело было в напряжении. Дима погладил своего питомца между ушами.

– Вообще это запрещено, но я договорилась с…

– Где отец? – прервал Дима поток ненужных слов.

Мать тут же сделалась более расстроенной, чем секунду назад, и на некоторое время замолчала, подбирая фразы.

– Понимаешь, ему тяжело видеть тебя в таком состоянии, и он… отказался ехать.

«Что, – усмехнулся Дима мрачно, – неужто из-за того, что я назвал его эгоистичным ублюдком и чуть не размазал по стенке?». С другой же стороны… Дима назвал мать слабохарактерной мразью и тем не менее она здесь – давится соплями и слезами, готовая услышать от сына еще парочку нелестных слов, лишь бы он ее простил.

Если говорить откровенно, то Дима не винил родителей именно в своем нынешнем состоянии, они были не при чем. Но он винил их за твердолобость и отсутствие проницательности, которые отняли у Димы все детство, весь отроческий период и всю взрослую, осознанную жизнь, которую он успел прожить: вместо того, чтобы поощрять его в разных интересныхемуначинаниях, они подталкивали его к пути, который сделал бы из него второго отца.

– Почему-то я не удивлен.

– Дима, – мать умоляюще посмотрела на него, взывая к пониманию. – Дай ему время. Нам всем нужно время.

– Время, чтобы прийти и просто посмотреть мне в глаза?

Мать смолкла. Она кратко погладила его по плечу, словно выклянчивая снисходительность. То же самое много раз она проделывала с отцом, чтобы пережить ту или иную ситуацию с меньшим ущербом для самой себя. Она всегда думала о самой себе. Тут Дима тоже оказался не удивлен.

– Что говорят врачи?

– Ничего. Еще рано что-то говорить.

– А как ты сам, – она участливо подалась вперед, – как ты сам себя чувствуешь?

– Никак.

Ирис облизал его большой палец, привлекая к себе внимание. Дима посидел бы с ним еще чуть-чуть, но ему делалось не по себе при мысли, что придется разговаривать с матерью еще дольше одной минуты.

– Мне пора, – нагло соврал он, с сожалением передавая Ириса в руки матери. – Я должен идти к врачу.

– Все будет хорошо, сынок. У тебя будет все хорошо.

Дима подошел к ожидающему его у лестничной площадки Геннадию. Вместе они снова поднялись на третий этаж, где их встретил запах новых кулинарных изысков тети Риты, которая уже, по всей видимости, начинала готовить обед.

В диминой палате соседнюю койку занимал Сеня. Он сидел и с аппетитом поглощал тормозок: шоколадное печенье и питьевой йогурт. Прожевав, он утер рот рукой и обратился к Диме.

– Дим, ты как здесь вообще оказался? Что тебе диагностировали?

Возможно, за печеньку Дима бы и ответил.

Сеня, словно прочитав его мысли, протянул руку со вскрытой пачкой угощения.

– Бери, у меня еще много.

– Спасибо, – скромно ответил Дима. – Врач не говорит, что у меня. А у тебя что?

– У меня биполярка, – доверительно рассказывал Сеня. – Ну, знаешь, периоды спада и периоды подъема.

– А сейчас у тебя что? – Дима входил во вкус, лениво перебрасываясь короткими фразами с человеком, который, по сути, оказался с ним в одной лодке.

– Я попал сюда с гипоманией неделю назад. Мне пока только подбирают окончательную терапию. Штука муторная и отвратительная, – Сеня скривился. – В предпоследнюю смену терапии мне прописали какие-то таблетки, так я потом два дня желчью блевал. А ты еще не пил никакие таблетки?

Дима отрицательно покачал головой.

– Значит, завтра с утреца пораньше дадут. Скорее всего. Чувак, ты не обижайся, – вдруг сказал Сеня. – Но выглядишь ты совсем хреново. Может, тебе стоит оповестить врача?

«Хреново» – это его типичное состояние. Ничего удивительного Дима в этом не видел. Все, что ему стоило сделать – это прилечь и постараться провалиться в спасительный сон.

– Все нормально.

– Как знаешь.

На этом диалог закончился.

Дима прилег и отвернулся лицом к стенке, чтобы зацепиться взглядом в какую-нибудь неровность на обоях и заснуть.

Это был только второй день.

Эти полосы черно-белые

Первые несколько дней, проведённых в больнице, прошли как в тумане. Дима уловил порядок, которому здесь неукоснительно подчинялись: завтрак, приём таблеток, капельница, обед, встреча со своими лечащими врачами, свободные несколько часов, ужин, затем отход ко сну, а на следующий день все по новой. Сперва могло показаться, что это все нудная рутина, когда на самом деле – Дима понял, – что это ничто иное как соблюдение определенной дисциплины, которая необходима всем людям с расстройствами. Однако осознание данного факта не сделало пребывание в стационаре веселей. Дима все ещё ощущал себя откровенно плохо. Одна мысль о том, что нужно встать с кровати, причиняла ему почти что физическую боль. Единственный, кто пытался его как-то шевелить, был Сеня. Сначала Дима разговаривал с ним с трудом, из вежливости, потом, через денёк-другой, стал отвечать на всякие его прибаутки более-менее непринужденно.

Сеня рассказал ему почти про каждого в их палате, кого он знал.

– У Виталика запущенное ОКР с какими-то осложнениями. У Стаса… бог знает, что там у Стаса, но он всегда выглядит хуже, чем ты в первый день. Без обид. Но это ещё не апогей. Хочешь покажу настоящую безнадегу?

В дальнейшем Дима вынес, что на эту самую «безнадегу» не надо было соглашаться смотреть. Если бы он знал, то отгородил бы себя от ненужных ему сейчас эмоций.

Сеня повел его на женскую половину. В коридоре, возле дверей, на диване сидела сотрудница больницы, а рядом с ней то ли полулежа, то ли полусидя расположилась юная на вид девушка лет двадцати. Точнее, ее расположили. Дима понял это, как только увидел ее вялую позу и отсутствующее лицо. Из невольно приоткрытого рта у нее тянулась вниз ниточка слюны, которую медсестра поспешила убрать салфеткой.

Дима навсегда запомнил безразличный, совершенно отчужденный образ этой пациентки. В глазах у нее не было ничего: ни понимания, ни осознания – ни-че-го. Пустой сосуд. Одна ее рука находилась под ее сплюснутой щекой, а вторая просто повисла внизу, как тряпичное изделие.

– Если не ошибаюсь, то она находится в так называемом вегетативном состоянии, – прошептал Сеня Диме на ухо. – Обычно у таких людей поражен головной мозг, и они становятся… ну, сам знаешь кем.

Дима смотрел на всю эту картину широко раскрытыми от смятения глазами.

Цветастый халат, запахнутый на худой девичьей талии и подвязанный веревочкой, очень шёл к бледному, ещё совсем нежному лицу. Дима гадал, что же могло случится с такой красивой девушкой в столь молодом возрасте, и понимал, что предпочел бы услышать, что она стала такой вследствие какого-нибудь несчастного случая, а не потому, что однажды словила бэд-трип. Такая правда была бы слишком жестокой. Дима вспомнил, как сам недавно пребывал в наркотическом угаре, и от этого словно все внутренности завязались в тугой узел.

Он сказал Сене, что хочет уйти. Тот пожал плечами и пошел вслед за Димой в их палату.

Не так давно случилось долгожданное для всех пациентов событие – им разрешили позвонить по стационарному телефону. Очередь выстроилась длинная, нервная – все поскорее хотели дозвониться до своих близких, услышать пару ласковых слов и, возможно, немного поплакать в трубку. По лицам многих пациентов Дима видел, что они действительно готовы были вот-вот разразиться ливнем слез. У каждого имелась своя история, каждый по-своему переживал нелегкий период пребывания в стационаре, потому что не у всех была смелость принять факт наличия у них настолько сильных проблем с головой, что ситуация потребовала вмешательства специалистов. Сеня рассказывал, что одного парня положили прямо так, без предупреждения: после его «суицидальных откровений» врачи просто повели его в здание, где располагался стационар, и передали в руки работающих там сотрудников. Одно объединяло Диму с этим парнем – у них не было при себе ни книжки, ни настольной игры, которые они могли бы взять с собой, чтобы развлечься и скрасить похожие друг на друга будни. Именно поэтому Дима первым делом набрал Сашу, когда подошла его очередь разговаривать по телефону.

– Дима, твою мать, ты где вообще? – это было первым, что сказал Саша, услышав димин убитый голос. – На телефон не отвечаешь, к двери не подходишь. Ты там помер?

– Если бы, – ответил Дима неудовлетворенно. – Я в больнице.

– Какой больнице? Что произошло?

Дима произнес легко и просто, с полным принятием ситуации, словно это не являлось удручающим фактом:

– В психиатрической.

Первые несколько секунд в трубке гудело молчание.

– Ну дела. Ты серьезно?

– Я серьезно. Настолько серьезно, что у меня есть к тебе просьба, – Дима выдержал паузу, убедившись, что его слушают. – Принеси мне что-нибудь почитать. Или кроссворды. А лучше и то, и то. И фрукты с собой захвати.

– Ты попал в психушку и просишь меня принести тебе еду вместо того, чтобы объяснить, что ты там делаешь?

– При встрече все расскажу, – пообещал Дима. – Записывай адрес.

В целом они уложились в одну минуту, хотя даже несмотря на это, Дима слышал позади себя недовольное сопение других пациентов.

Когда все наговорились, Дима снова подошел к телефону и спросил у ответственного сотрудника больницы:

– Можно сделать ещё один звонок? Только один. Это важно.

Ему снисходительно кивнули.

Пальцы знали набор и порядок цифр наизусть. Дима даже на сам телефон особо не смотрел.

Прошло два гудка, три, четыре, пять, шесть – никто не отвечал. Этого можно было ожидать – Соня никогда не принимала вызовы с незнакомых номеров. Пока гудки длились Дима молился тому, чтобы она ответила, и одновременно испытывал страх при мысли, что она поднимет трубку. Он понятия не имел, что хотел сказать ей, но ему важно было услышать ее голос. Хотя бы на несколько секунд.

Наверное, он сказал бы: «Соф, привет, как ты? В последнюю нашу встречу все пошло наперекосяк, и мне нужно, чтобы ты услышала, как мне жаль». Хотя имелась вероятность, что, услышав ее голос, он просто будет молчать в трубку, не зная, какие слова будут самыми правильными. Но она так и не приняла вызов.

Саша приехал в больницу на следующий день, как раз в отведенное для посещений время. Он привез Диме «Властелина колец», апельсины, груши и шоколадку – этого должно было хватить на первое время, чтобы не помереть со скуки и от отсутствия фруктозы в организме, от которой Дима всегда был зависим.

Едва завидев шагающего к нему навстречу Диму, Саша изобразил на своем лице живописное удивление. Да, Дима знал, что выглядит не наилучшим образом, но что это меняло?

Дима рассказал Саше о диагнозе, который ему поставили на днях – глубокой депрессии. Рассказывая обо всем Саше, Дима наконец смог выстроить в сознании полноценную картину причин и следствий, о которых ранее говорил ему Павел Илларионович при первой встрече.

Он все еще чувствовал себя неважно, хотя после всех этих капельниц, таблеток и уколов галоперидола[5] в организме что-то поменялось, но не более того. В целом, Дима ощущал себя как прежде – отстраненно и замкнуто. Более того, он все еще не воспринимал окружающий мир полноценно, мутная фоновая «заслонка» в мозгу мешала смотреть на все четко, и Дима не всегда мог отдать себя отчет о происходящем. Это здорово мешало жить. Павел Илларионович назвал это деперсонализацией.

Еще Дима рассказал Саше о встречах с психологом. Дарья Ивановна оказалась действительно приятным специалистом. Она аккуратно выведывала у Димы все, о чем хотела знать, не прибегая при этом к излишнему давлению и дурацким вопросам «в лоб», словно с предельной осторожностью оперировала его, только вместо хирургического скальпеля она использовала обыкновенные слова и располагающую к себе дружелюбную мимику. В самую первую встречу Дима не доверял ей, как и не доверял никому, зато потом втянулся в эти получасовые беседы и вполне мог разговаривать с ней, тем самым оказывая свое редкое доверие.

– Как тебе пребывание в стационаре? – это был первый вопрос, который она ему задала с целью наладить первичный контакт.

На тот момент Дима был ощетинившимся и колючим, каким не был с момента последнего разговора с родителями.

– Я в долбаной психушке. Как вы думаете, как у меня дела?

Дарья Ивановна приятно удивила его своим исключительно доброжелательным и креативным подходом и сказала:

– Почему бы не воспринять это, как часть своего опыта? Опыта достаточно интересного и волнующего, потому что, как вы выразились, «долбаная психушка» – это совсем другая сторона жизни, отличная от обыденной. Не поверите, но я знала одного мужчину, который ради эксперимента притворился психически нездоровым, чтобы лечь в палату для особо буйных.

Следом Дима сморозил глупость, над которой Дарья Ивановна искренне посмеялась. Он сказал «получается, психушка как космос – не всем суждено туда попасть, хотя очень хочется?».

Такой была их первая ознакомительная встреча. На второй они говорили на более фундаментальные темы – о диминых ранних годах, о периоде взросления, о текущем положении дел: со скольки лет пошел в школу, какие выстраивались отношения к одноклассниками и учителями, что чувствовал, когда выпустился, чем бы ему сейчас хотелось заниматься и так далее и тому подобное. Отвечая на эти вопросы, Дима понял, что не знал о себе и половины из того, что было в итоге им же произнесено. Он понял, что несмотря на некогда бывший позитивный взгляд на жизнь, он все равно всегда был склонен к излишнему анализу и мытарствам. Плохо то, что это знание не было способно обеспечить Диме спокойный сон без предварительной «сессии» тихих рыданий или атаки ненужных мешающих мыслей. Конечно, так было не каждую ночь, но само наличие подобных ситуаций не прибавляло ощущения нормальности. Нормальности самого себя.

Перед уходом Саши Дима спросил про Соню.

– Как у нее дела?

– Понятия не имею. Знаю только, что между вами какая-то кошка пробежала. Накосячил что ли?

Дима умалчивал правду и не краснел.

– Вроде того.

Сашу такой ответ удовлетворил. Он никогда особо не лез в чужие дела, даже если они касались общих друзей.

– Бывай, больной, – отсалютовал ему Саша, уходя.

Удивительно, но Дима ощущал себя более защищенным, когда думал о друзьях, и менее защищенным, когда думал о родителях. Парадокс взрослой жизни – иногда кровное родство не означает ровным счетом ничего, в то время как одно случайное знакомство способно перевернуть весь мир. Сколько насчитывалось равнодушных родителей на земле? Тысячи. Тысячи людей, зовущих себе мамами и папами, порой не могли повнимательнее приглядеться к своему ребенку и увидеть, что с ним определенно что-то не так. Ни один ребенок на планете не просился на свет сам, поэтому это задача родителей – сделать все, чтобы он не жил в том состоянии, в каком в последнее время жил Дима. Дети не должны прятать свои эмоции, дети не должны плакать по ночам в подушку, дети не должны ощущать себя один на один со своими проблемами. После всего пережитого Диме хотелось кричать «приглядитесь! приглядитесь, ведь человеку, мимо которого вы прошли, возможно, нужна помощь». Но люди вечно, пребывая в суете будней, заняты только собой и своим маленьким мирком. Они не задумываются, что где-то там какой-нибудь подросток бросился под поезд, что где-то недалеко от их дома молодая девушка взяла отцовский пистолет и застрелилась. Происшествий множество, глубоко сочувствующей души – практически ни одной. Это по-настоящему страшно.

Иногда, в особенно невыносимые ночи, Дима возвращался к мысли, что больше не хочет жить. Эти порывы остались при нем и в дальнейшем, но они не были наложены на излишнюю эмоциональность, когда слезы из глаз, сопли по губам, а крик – в себя. Многие молодые люди уходят из этого мира эмоционально. Дима решил, что если он на полном серьезе соберется уйти, он сделает это спокойно и с четким осознанием своего намерения в отличие от предыдущего раза, когда он чуть не превратился в лепешку, врезавшись в дерево на мотоцикле. Именно это подарило ему пребывание в больнице – спокойное осознание того, что он хочет уйти без картинного драматизма.

Ладно, Дима явно кривил душой, когда думал, что лечение в больнице ему почти ничего не дало. Оно дало ему понимание того, что он такой не один. Переживать депрессию в одиночку сложнее, чем когда тебя окружают люди с такой же или похожей проблемой.

Подобранная терапия, к слову, работала малоэффективно – Дима все еще ощущал эмоциональный упадок: он еле вставал с кровати по утрам, он не хотел есть, не хотел общаться ни с соседями по палате, ни с лечащим врачом. Павел Илларионович отслеживал изменения в Диме путём наблюдений и тяжело протекающих, больше односторонних диалогов и заменил старую терапию на новую. Сеня предупреждал, что так может быть.

Если по-честному, то Диме так или иначе было немного лучше, чем тогда, когда он испытывал самый пик депрессии. Психоз ушёл, на прощание оставив попорченные нервы, и воспоминания о нем навсегда запечатлелись в диминой голове. Если представить, что жизнь – это чередование чёрных и белых полос, то можно сказать, что сейчас жизнь Димы плавно перетекала из чёрного цвета в темно-серый, обозначая тем самым определенный маленький, совсем крохотный прогресс.

В день приёма новых таблеток ему стало плохо. Не прошло и двух часов, а он уже мчался в туалет, чтобы вывалить туда весь свой не успевший перевариться завтрак. Когда выходить было уже нечему, Диму начало тошнить желчью. Именно про это говорил Сеня, охарактеризовав смену терапии «муторным» и «отвратительным» процессом. Два дня подряд Диме было так лихо, что он почти лез на стену – конечно, в перерывах между его постоянной беготней в уборную.

Потом, когда ему стало легче, он пошёл к Павлу Илларионовичу, чтобы сказать о произошедшей ситуации, и, исходя из этого, ему снова поменяли терапию. На этот раз все обошлось без «сюрпризов».

Среди пациентов Дима насчитал трех, которые благополучно выписались из стационара. Одним из них был сосед по палате – Сережа, – и он с радостью рассказывал о том, что здесь ему действительно помогли. На лице у него читалось удовлетворение и, как он сам сказал, вновь приобретенная способность радоваться жизни. Конечно, после выписки ему еще предстояло посещать врача, а затем ходить в амбулаторный кабинет[6], но это все мелочи. Так все и протекало в своем естественном порядке: новые лица поступали, старые – выписывались.

Для Димы шло только начало второй недели.

Дима привык к местной еде. Варианты имелись самые разнообразные: от творожной запеканки до куриной котлеты с рисом. Тетя Рита как могла старалась радовать пациентов своей на удивление вкусной стряпней, напоминающей отголосок детства, когда в школьной столовой тебе давали те же самые запеканки и котлеты с пюре.

Иногда он отказывался от еды, и пока тетя Рита шла обслуживать другую палату, отдавал свою порцию Сене, а порой он немного поковыряет ложкой свою порцию, смажет ее, визуально делая меньше, и отдаёт обратно, но тетю Риту невозможно было провести такими трюками, поэтому она часто ворчала.

– Свои химические чипсы и соки употребляете, а настоящую еду не понимаете! Что за поколение пошло?

В целом персонал больницы, включая тетю Риту, был внимательным и чутким к своим пациентам. Максимальную грубость, которую можно было от них услышать, это громкое безапелляционное «Скобцов!», когда Диму вызывали либо к врачу, либо принимать медикаменты. Больше всего Дима симпатизировал психологу – Дарье Ивановне. Павел Илларионович хоть и подходил к делам основательно, ему все равно не хватало шарма при общении; обычно он общался твердо, по существу и с лаконичностью, то бишь без лишних слов. С Дарьей Ивановной можно было посмеяться или улыбнутся – жаль только Дима делал это крайне-крайне редко. Не в том он был состоянии, когда можно растрачивать имеющиеся крохи энергии на то, без чего бы он смог спокойно прожить день-другой.

Насчитывались уже одиннадцатые сутки диминого пребывания в стационаре. Днем, как раз после обеда, когда животы пациентов набиты едой, а тело требует подчиниться сладостной лени, Дима и Сеня лежали на своих кроватях, закинув руки за головы. Они остались одни в палате, потому что другие толпой пошли «воевать» за один-единственный телевизор в попытке навязать какую-нибудь свою программу.

– Через пять дней меня выпишут, – глухо сказал Сеня. – Было бы неплохо оторваться.

– Оторваться? Как же? – Диме было правда интересно, потому что Сеня был своеобразным парнем, и его планы на ближайшее будущее тоже могли быть своеобразными.

– Наверное, заказал бы три пиццы, выпил бы какую-нибудь дрянь типа колы в одно лицо. Даже ни с кем не поделился бы. Так-то.

– Если честно, я ожидал большего, – ответил Дима, не прислушавшись к этому «бы» в должной мере.

Сеня еще сильнее внезапно посерьезнел.

– Если говорить более ответственно, то, наверное, надо бы целиком пересмотреть свою жизнь. Знаешь, я ведь как и ты попал сюда полностью потерянным, даже несмотря на то, что у меня наблюдалась гипомания. Но я познал и другую сторону биполярки и осознал, сколько в стране и в мире людей с такими же проблемами. Поэтому, думаю, податься в волонтерство – не такой уж плохой вариант. Где-нибудь в психиатрической области.

– Такое где-то есть? – с сомнением Дима изогнул бровь.

– Что-то похожее да есть.

– Что ж, альтруизм – благое дело, – он искренне оценил порыв товарища.

Оставшееся время до выписки длилось очень медленно, лениво, как из-под палки. Дима только и делал, что жил одними лишь биологическими инстинктами: поесть, поспать, сходить в туалет, снова поесть и снова поспать. Ничего не случалось и ничего не могло хоть как-то расшевелить Диму и прогнать его аморфное состояние.

Диме казалось, что со своей бедовой головой он прошел через огонь и воду, но все же к одному дню он не был готов.

В один день он просто шел в туалет, наблюдая за уже привычной картиной неприкаянного скитания пациентов по общему коридору. Только спустя несколько секунд Дима понял, что та грань, которая разделяет «неприкаянное скитание» от ведомой толпы, оказалась перейдена. Это было заметно по целенаправленной походке каждого пациента в сторону мужского туалета. Толпа зевак забаррикадировала собой проход в уборную. В той стороне раздавались «охи» и «ахи», кое-кто даже взвизгнул. Дима поднялся на мысочках, чтобы поглядеть, что произошло, и увидел раскинутую на полу окровавленную руку.

Дима не видел тела целиком из-за любопытных голов людей и фигур склонившихся над ним врачей.

Произошло нечто страшное. Осознав это, Дима моментально отвернулся. На нетвердых ногах он дошел до диванов и телевизора, чтобы отыскать Сеню и известить его о происшествии, потому что ему необходимо было выплеснуть малоприятные эмоции. У диванов Сени не оказалось. Дима заглянул в их палату.

– Сеня?

Молчок.

– Сеня! – чуть громче позвал он. – Сен…

Дима замер.

В глазах мгновенно помутнело.

Словно продираясь сквозь густой, веющий осязаемым напряжением морок, Дима дошел до туалета и упрямо протиснулся сквозь переговаривающуюся людскую массу.

– Пропустите!

Кто-то наступил Диме на ногу.

– Дайте пройти!

На его пути встал рослый мужчина в медицинской форме, преграждая дорогу.

– Нечего тут смотреть, парень.

Из-за его плеча Дима увидел бледное лицо своего товарища. Мертвого товарища.

Диссонанс точно обухом ударил по его голове. Этого не могло быть. Это никогда не должно было стать правдой.

– Нам тут только обморока не хватало, – врач пощелкал пальцами перед димиными глазами. – Проваливайте. Все проваливайте.

Дима не знал, сколько секунд он не дышал, находясь в нешуточном шоке. Он бы так и стоял на месте, сходя с ума от путавшихся в мозгу мыслей, если бы врач не упер руку в его грудь, вынуждая отойти и оттеснить собой толпу. Дверь перед димиными глазами захлопнулась.

Дима ощущал себя как в тумане: туман в голове, туман перед глазами. Он еще долго стоял, вперев взгляд в закрытую дверь.

Дима вернулся в палату и просто сел на кровать. Буквально этой ночью Сеня лежал на своем месте, задорно подбрасывая апельсин к потолку, и говорил что-то о на редкость отвратительном ужине. На тот момент Дима уже засыпал и только невпопад поддакивал сениным словам.

Мимо открытой двери палаты врачи пронесли носилки с телом. И Диму резко прорвало.

Он не мог поверить и понять зачем, почему. Почему так внезапно. Почему таким образом. Данность никак не укладывалась в голове.

Дима даже не заметил вернувшихся в палату пациентов. Он думал о Сене.

Чуть позже, когда все утихомирились, Геннадий вызвал Диму к Павлу Илларионовичу.

Уже сидя там, в его кабинете, Дима наверняка знал, почему его решили вызвать именно сейчас.

– Должно быть, ты знаешь, что произошел несчастный случай, – издалека начал Павел Илларионович. – Я знаю, что вы с Арсением были товарищами, и мне важно знать, что сейчас с тобой все хорошо.

– Вы были его лечащим врачом, – с долей нечаянного, вырвавшегося упрека сказал Дима. – Вы должны знать, почему он решил сделать это.

– Я не могу обсуждать с тобой детали его лечения. Могу только сказать, что Арсений был сложным пациентом: он мало поддавался влиянию назначенной терапии и на днях у него стала проявляться депрессивная стадия.

– Значит, нужно было лечить его лучше.

– Мы просто не успели подобрать нужные медикаменты, – спокойно развел руками Павел Илларионович. – Понимаю твой гнев и неприятие. Но даже я не могу объяснить, почему он решил так поступить. Расстройства – непредсказуемая штука. Важно себе напоминать, что подобное случается. Это психиатрия. Может произойти все что угодно.

В горле образовался ком.

– Чем он?.. – спросил Дима, почти смирившись.

– Лезвием. Сейчас мы выясняем, как ему удалось протащить его в стационар.

– Как вы вообще остаетесь таким? Таким равнодушным.

– Если бы врачи принимали все близко к сердцу, они бы сами давно стали пациентами этой больницы.

– Все ведь… – Дима сглотнул мешающий ком. – Все ведь было хорошо.

– Не думаю, что сейчас тебе стоит лишний раз расстраиваться, Дима. Запомни, когда кто-то умирает, ты остаешься жив. Побольше думай о себе. Мертвым ты не поможешь, а вот себе – вполне можешь.

На этом разговор закончился.

Темно-серая полоса, помаячив между белым и черным, снова вернула свой изначальный цвет. Диме казалось, что навсегда.

Мои руки связаны моими же руками

После смерти Сени прошло три дня.

Его кровать занял недавно прибывший парень – совсем молодой, от силы восемнадцатилетний. Сенину тумбочку, которая стояла возле кровати, он захламил своими вещами, даже не догадываясь о том, что это спальное место еще недавно занимал совсем другой человек, ушедший трагически рано.

Нельзя сказать, что после произошедшего Дима оправился, но и нельзя сказать, что его состояние было совсем ужасным. Оно было плохим. Просто плохим. Таблетки усмиряли бушующую в нем депрессию и необъективное желание наложить на себя руки, какое рождается в человеке в период обострившейся стадии. Дима ощущал себя стабильно никак.

Дарья Ивановна считала это прогрессом.

– Ровное состояние – не спад, а это уже хорошо, – сказала она. – Дима, сегодня наша последняя встреча. Хочу пожелать тебе беззаботной, яркой и насыщенной жизни. Дай мне обещание, что все будет именно так. Нет – дайсебеобещание. Это куда более важно.

– Какой смысл в обещаниях, если их можно нарушить?

Дарьи Ивановна улыбнулась.

– Смысл в том, что они способны держать человека на плаву. Смотря как к ним отнесешься. Решать только тебе. Надеюсь, ты сделаешь правильный выбор.

Дима поблагодарил Дарью Ивановну и в последний раз вышел из ее кабинета.

Пора было готовиться.

Дима должен был быть готов забрать свою одежду, переодеться и покинуть больницу – это лишь малая часть, которая от него требовалась. Сложнее всего было подготовиться морально: совсем скоро он выйдет отсюда в большой, сложный мир, мир, который, если вспомнить всю свою жизнь, никогда особо не жаловал его.

В любом случае, после всего пережитого в больнице, тяжело было адаптироваться там, где ты снова останешься один на один с собой. Никто не заставит тебя вставать по утрам, никто не заставит тебя готовить себе еду, никто не заставит принимать таблетки вовремя и вообще принимать их. Привитая в больнице дисциплина казалась заведомо проигрышной перед лицом жизненных реалий.

При последней встрече с Павлом Илларионовичем Дима был спокоен и умиротворен, но в его глазах не наблюдалась и мало-мальской радости.

– Не буду врать, тебе предстоит еще долгий путь реабилитации, – сказал врач. – Основные проблемы мы устранили и теперь на тебе лежит большая ответственность, несмотря на то, что ты продолжишь наблюдаться у другого врача после выписки. Твоя задача поддерживать самого себя, соблюдать режим дня и принимать таблетки. Если твое состояние ощутимо ухудшится или если появятся побочные эффекты от лекарств, сразу же уведомляй своего нового врача. На этом, пожалуй, мы с тобой закончим, Дима.

Дима кивнул, не зная, что сказать, кроме обыкновенного «до свидания». Хотя, уже стоя у дверей, он проявил каплю креативности:

– Надеюсь, мы больше с вами не встретимся.

Павел Илларионович коротко засмеялся.

– Иди уже, умник.

Через час Геннадий провел Диму до помещения, где он смог получить свою одежду и переодеться. С собой у него не было ничего, кроме ключей и прошлогодней жвачки в заднем кармане джинс, поэтому покидал он больничный комплекс буквально налегке. Но только не в душевном понимании. Дима понятия не имел, что теперь будет делать со своей жизнью. Снова ходить на работу? Его, скорее всего, уже уволили за долгое отсутствие. Снимать ролики и бегать по конкурсам? Не было желания. Думать о поступлении в следующем году? До следующего года надо еще дожить. Участвовать в мотоциклетных заездах? Если Дима и хотел умереть, но только не от того, что банально зазевался на дороге. У него имелись маленькие дела, типа забрать кота из родительской квартиры, но не более того. Если в больнице была определённая цель – выписаться из нее, то теперь эту цель он реализовал. Или теперь нужно было жить хотя бы маленькими целями? Сперва добраться до дома, вдоволь накуриться и напиться кофе, затем поехать за Ирисом, пережить встречу с отцом, потом снова вернуться домой. Если теперь жизнь будет напомнить эту рутинную череду событий, то проще было вернуться больницу, где рутина была оправдана и чуть ли не прописывалась пациентам, как лекарство.

Перед выходом Диму вызвали в совершенно другой кабинет, где его уже ждала молодая врач с бланком в руках.

– Антисуицидальный контракт, – пояснила она, протягивая Диме образец и чистый бланк. – Нужно заполнить.

Когда-то Сеня рассказывал ему, что в самый первый раз, когда его определили в стационар с депрессивным периодом, на выходе он тоже подписывал антисуицидальный контракт. Он не имел никакой силы по своей сути, а являлся лишь не более чем попыткой навязать пациенту ответственность за свою жизнь перед самим собой и врачами.

Дима послушно заполнил лист. Последнее дело, что держало его здесь, было осуществлено.

Под сопровождением Геннадия он вышел на улицу и дошел до самого выхода.

– Пока, парень.

Дима вяло помахал ему рукой.

Он уже и забыл, каково это – свободно идти по улицам города. За неимением проездного, зайцем он доехал на автобусе до метро, а там ему пришлось юркнуть через турникет вслед за какой-то бабушкой. В другое бы время ему стало стыдно, но на тот момент он не испытывал ничего, кроме желания оказаться дома, где нет ни людей, ни шума, ни громкого гаркающего «Скобцов!», оповещающего об очередных процедурах.

Завтра он должен был показаться в больнице для дальнейшего отслеживания самочувствия и познакомиться с новым лечащим врачом. В стационаре на листочке ему выдали номер корпуса, номер кабинета и время посещения.

Квартира встретила его отвратительным запахом стухшего мяса, которое он не убрал в холодильник в день, когда его забрали в больницу. Дима окинул мимолетным взглядом свою «обитель» на предмет каких-либо неполадок и с чувством выполненного долга завалился в кровать. Спать ему не хотелось, а хотелось побыть в одиночестве и понять, как он теперь относился к этому самому одиночеству. В стационаре он был не один, его окружали люди с похожими проблемами, Дима ощущал косвенную, но все же поддержку. Теперь он предоставлен самому себе. По-хорошему, вполне можно было бы попросить Сашу пожить с ним некоторое время, но идея перестала ему нравится, как только он осознал, что, как правило, друзья со своей гиперопекой могут знатно надоедать.

Саше он все же позвонил, но не с целью предложить ему временное сожительство, а для того, чтобы оповестить – он вернулся.

– У Сони брат родился, – вспомнил Саша в процессе разговора. – Я уже ее поздравил.

Дима взял новость себе на заметку и после разговора с Сашей набрал сонин номер.

Она ответила спустя нескольких гудков и какое-то время дышала в трубку, словно в смятении.

– Привет, Соф, – сказал Дима первый. – Знаю, что тебя можно поздравить с рождением брата. В общем, поздравляю.

Ему казалось, что сейчас она просто положит трубку, но тогда это была бы не Соня.

– Спасибо, – сдержанно отозвалась она. – Я слышала, что с тобой приключилось, и… В общем, мне жаль.

– Да, мне тоже, – создавалось впечатление, что им было жаль далеко не по этому поводу.

– Дим… мне нужно идти. Извини.

Последний мостик некогда крепкой дружбы с грохотом рухнул вниз прямо на глазах.

Он мог бы попытаться каким-нибудь образом оправдать себя, придумать кучу причин, на которые можно сослаться, но это было бы низко. Оставалось только принять правду – облажался. Облажался по полной. Без шанса на прощение.

Во время пребывания в стационаре Дима не сделался фаталистом, но вынес жизненную истину: если человек уходит из твоей жизни, так и должно быть, так правильно. Отчасти он смирился с этим, в то время как другая его часть активно протестовала – Дима не готов был потерять Соню. После произошедшего в ее квартире Дима словно открыл в себе новое чувство по отношению к ней. Возможно, оно присутствовало в нем всегда, а он понял это не так давно. Он хотел вымолить у нее прощения. Если понадобится, он задарит ее цветами, встанет на колени – все что угодно, лишь бы вернуть ее расположение, которое он столь бездарно потерял.

Остаток дня он провел то в кровати, то на кухне, выкуривая сигарету за сигаретой. Ночью он спал довольно неплохо, даже выспался. Еще бы, если спать до трех дня, хочешь не хочешь, а выспишься. Это был прогресс, учитывая, что до стационара он мог спать до глубоко вечера, но так и не высыпаться.

В этот день предстояло самое нелегкое – забрать Ириса у родителей. Уже стоя перед их дверью на другом конце Москвы, Дима ощущал кричащий дискомфорт от еще не состоявшейся встречи.

Дверь открыла мать. Она крепко обняла его прямо на пороге и пригласила внутрь.

– Дима, ты так похудел! – восклицала она. – Ничего, мы как раз собираемся ужинать. Пошли на кухню.

Увидев спящего на диване Ириса, Дима подхватил его на руки и прижал к груди, выслушивая протестующее «мяу».

– Он озорник, подрал нам обои в гостиной, – лепетала мать, почти насильно сажая Диму за стол. – В целом, чудесный питомец.

Ириса пришлось опустить на пол.

В кухню вошел отец. Увидев Диму, он принял серьезное выражение лица – еще серьезнее, чем обычно – и посмотрел на сына твердо, словно имея какое-то важное намерение.

– Хорошо, что ты пришел. Мне нужно с тобой поговорить.

Когда все уселись за стол, возникло неловкое молчание. Было видно, что мать хотела побеспокоиться о димином состоянии, но не смела начинать прежде мужа.

– Буду краток, – сказал отец. – Все мы знаем, что с тобой произошло. По этой причине я отстраняю тебя от дальнейшего участия в семейном деле.

– Игорь!.. – ранее не подозревающая ни о чем мать ошарашенно посмотрела на отца.

– Лена, помолчи, – отец сделал властный жест рукой в ее сторону. – Моей компанией не может управлять человек, лежавший в психиатрической клинике. Таково мое решение.

Дима не знал, как реагировать на эту новость. Она ошарашила его, выбила почву из-под ног.

Мать молча уставилась в свою тарелку.

– Сколько тебе нужно денег? Пятьсот тысяч? Миллион? – невозмутимо продолжал отец. – Я дам. Но при условии, что ты больше никогда не будешь претендовать на бизнес. Выбирай – в долларах или в евро.

– Игорь, что же ты говоришь, – качала головой мать.

– Я уже все решил. Извини, Лена, но твоего голоса не требуется.

Дима ощутил себя так, словно его предали. Его правда предали. Ему было наплевать на бизнес, наплевать на семейное дело, но не плевать, что родной отец, какой бы он ни был, пытался откупиться от него.

– Можешь засунуть себе свой миллион куда подальше, – наконец вымолвил он, сжимая кулаки.

Отец и глазом не повел.

– Ты знаешь, где дверь.

Дима совершал все действия автоматически: встал из-за стола, погрузил кота в переноску и вышел в подъезд. Его сознание блуждало где-то очень далеко.

Другого можно было и не ожидать. Картина всегда одна и та же: в силу своей принципиальности отец принимал решения, а мать играла роль безмолвной стороны. Она была способна только на бесполезные эмоции. Какой смысл в ее слезах, если она даже не попыталась нормально вмешаться?

Иногда Диме казалось, что он был не желанным ребенком. «Запланированные» дети всегда ценнее. Дима ощущал себя случайной ношей, которую оставили только потому, что аборт – великий грех.

Диму немного подкосило сложившейся ситуацией. Он добрался до дома с болезненным ощущением в груди, которое «подогревалось» абсолютным незнанием, что делать дальше. С Соней не все гладко, с родителями не гладко подавно, с головой беда – набор сильного и независимого мужчины. Про себя Дима горько посмеялся.

Дома Дима выудил из папки на компьютере свои старые ролики и с завидным мазохизмом принялся их пересматривать. Они были самые разные: от любительских короткометражек до обыкновенных, но памятных видео. Дима включил видео полугодичной давности, на котором Соня стояла у плиты в своей квартире, разодетая в забавные чепчик и фартук, и пыталась придумать, чем накормить Диму, словно пришедшего тогда с голодного края.

Чепчик Соня надела ради завершения образа примерной домохозяйки.

– Ты что, видео снимаешь? – она обернулась через плечо и сразу сделалась по-девичьи жеманной и шутливо-кокетливой. – И как я выгляжу?

– Как чья-нибудь бабуля, – за кадром послышался развеселый голос Димы.

– Иди ты, чудило, – беззлобно отмахнулась она. – Ну так что, тебе филе курицы или рыбу пожарить?

В этом была вся Соня: заботливая, веселая, никогда не ропщущая. Дима скучал по ней.

Он выключил видео и включил следующее. У его роликов наблюдался определенный, выработанный годами неповторимый стиль. Дима очень любил уделять внимание деталям. Он снимал их не в макро-режиме, а общим планом, при этом умудряясь выделить эти детали так, чтобы они бросались в глаза и несли в себе какую-нибудь символичную значимость. Обладая тягой к самокритике, Дима все равно понимал, что вот она – его стезя, его путь, который он должен пройти под аплодисменты и овации.

Он взял запылившуюся в ящике рабочего стола камеру. Из окна его квартиры открывался живописный вид, поэтому он подошел поближе и направил объектив на улицу. Что-то давно забытое всколыхнулось в нем. Дима помнил, что нужно делать, чтобы снять ролик качественно и профессионально, он помнил каждый аспект, который обычно служит залогом успешной съемки. Он мог делать все на автомате, но самого желания как такового не было. Пряча камеру обратно в рабочий стол, тем самым он откладывал в долгий ящик свои крохотные, но все же имеющиеся амбиции, и ничего не мог с этим поделать.

Чуть позже в квартире раздалась трель дверного звонка.

Как ни странно, это оказалась Алиса. Она свободно прошла в квартиру и встала напротив Димы с четким намерением сказать что-то, по ее мнению, важное.

– Я пришла за некоторыми вещами.

– Валяй, – Дима равнодушно махнул рукой.

Но это, видимо, было еще не все, что она хотела сказать.

– Наверное, ты уже понял, что между нами все кончено. Не хочу, чтобы оставались какие-либо недомолвки.

– Вау, какое умное слово ты знаешь, – наигранно впечатлился он.

Алиса умудрилась сделать лицо святой невинности, которую несправедливо оскорбили.

– Да пошел ты, Скобцов.

За все время, пока Дима лежал в стационаре, она ни разу не позвонила и не написала ему – Дима увидел это, когда взял в руки забытый дома на две недели телефон. Ей были интересны только деньги и она сама. Как же Дима раньше этого не заметил? Ах, ну да – перед тем как загреметь в психушку и вообще задолго до проблем с головой Дима был совсем другим человеком. Его бдительность просто-напросто заснула под гнетом бурлящей тогда, яркой жизни, полной событий, тусовок и творческих съемок.

Алиса забрала вещи и ушла, не попрощавшись. Просто хлопнула дверью, как бы показывая «смотри, я ведь ушла, знай это и кусай себе локти». Наверняка она так и думала, это объяснялось ее дрянной натурой – когда ее больше ничто не связывало с человеком, она все равно умудрялась заставить его почувствовать себя так, словно он потерял нечто драгоценное и неповторимое. Своего рода «вампирская» токсичная манипуляция.

Скатертью дорожка.

Когда настал следующий день, с утра, едва помня себя, Дима еле-еле встал с кровати и начал собираться на первый приём к новому лечащему врачу. Приём был назначен на половину первого, но Дима все никак не мог раскачаться. Перед уходом он выпил две чашки кофе на голодный желудок, выкурил сигарету и, в итоге так и не позавтракав, вышел из дома.

Его одолевали смутные чувства – раньше он никогда бы не доверил какому бы то ни было врачу свою психику, он считал, что никакой психотерапевт или психиатр не разберётся в тебе, если ты сам в себе не можешь разобраться. Он считал так и до сих пор, только суть заключалась в том, что он собирался получить помощь, как невкусное лекарство – только потому, что так надо, а не потому, что он хотел этой помощи осознанно. Ему по-прежнему было плевать на свою жизнь. Если врачи помогут ему – хорошо, если не помогут – тоже хорошо. Значит, так надо.

Когда Дима оказался в нужном ему корпусе, который он искал по всему комплексу среди других корпусов, его взгляду предстала обыкновенная больница с обыкновенными больничными длинными коридорами и с обыкновенными желтоватыми стенами, увешанными всевозможными поучительными плакатами.

Нужный кабинет находился в правом крыле и по счету был первый. Дима взглянул на время в телефоне – можно было стучаться.

– Заходите, – донеслось по ту сторону двери.

Неуверенно Дима дернул за ручку и вошел.

Солнце, светившее из большого окна напротив, на мгновение ослепило его. Спиной к этому самому окну расположилось рабочее место серьезного, но достаточно молодого мужчины, который сидел на стуле, держа карандаш между указательным и средним пальцами.

– Проходите смелей, – подозвал он, сделав соответствующий жест свободной рукой. – Вы Дмитрий Скобцов, верно?

Дима кивнул в подтверждение.

– Да, это я.

Так или иначе пришлось подойти ближе, чтобы его сделавшийся тихим голос хоть как-то долетал до чужих ушей.

– Присаживайтесь.

Дима присел.

– Меня зовут Роман Филиппович. Я знаком с вашей историей, – он взял медицинскую карту с другого конца стола и, открыв ее, начал перечислять. – Депрессия, деперсонализация… Набор стандартный, но в вашем случае требующий особого подхода. На капельницы вы ходили, медикаменты принимали. Сегодня я пропишу вам новую терапию, будем тестировать, пока не добьемся ощутимых сдвигов, а то я смотрю вы немного вялый, заторможенный… Или я не прав?

Он с ожиданием посмотрел на Диму.

– Правы. Наверное.

Потом Роман Филиппович задал несколько вопросов, касающихся личной жизни: как дела с окружением, работает ли, учится ли, какие увлечения, есть ли девушка – и все это несмотря на то, что в личном деле данные факты написаны черным по белому. Дима был терпеливым. Должно быть, такова работа врачей, им нужно выстроить контакт с пациентом и самим оценить степень преобладания болезни по некоторым, видным невооружённым глазом факторам, которые заметны только при личной беседе.

В конце Роман Филиппович дал Диме распечатанный лист с какими-то сложными названиями и обозначениями.

– С этим листом зайдешь в пятый кабинет, получишь лекарства на два дня. Там тебе скажут, как и когда их принимать. Увидимся, получается, послезавтра в десять.

Держа в уме все наставления, Дима получил таблетки и добрался до дома.

В пустой квартире было холодно и неуютно, словно это и не его квартира вовсе. Дима сбросил с себя обувь и пошел на кухню, чтобы закурить. Одиночество, которое никак нельзя было назвать «гордым», казалось, проникло во все жилы и фибры, и Дима понял, что на протяжении всего этого бесконечного скольжения по наклонной жизни он всегда был один. И дело не в том, что он не ощущал никакой поддержки – наоборот, поддержка была, – а в том, что его никто не мог понять в полной мере. Никто не знает, каково это – когда в голове бардак, а на душе пустота. Никто не знает, каково это, когда в мыслях словно гаркают своим зубодробящим голосом вороны, не оставляя в покое ни на секунду. Никто не знает, что это такое – потерять связующую нить с этим миром и быть от него болезненно оторванным.

Вместе с тем Дима понимал, что он, возможно, не хочет этого навязанного ему лечения. Какой в нем смысл, если он наверняка знал, что не доживет до тридцати? Да, такими мыслями он сам рыл себе яму, связывал свои же руки тугой веревкой, но почему бы и нет, раз все равно, пускай даже субъективно, ему казалось, что в нем самом больше нет смысла? Он запутался. Снова.

Одно держало на плаву – знание, что где-то там есть глубоко возлюбленные люди, ради которых стоило держаться.

По крайней мере, надо было постараться.

Билет на поезд – куда неважно

Дима посещал больницу в течение месяца. Не сказать, что этот месяц был плохим, но что и хорошим – тоже. С кровати его поднимало только слово «надо», и все его шаги в переносном и буквальном смысле были продиктованы привитой ему в больнице так называемой вынужденностью. Ну и еще Дима ходил на прием потому, что ему было просто скучно сидеть дома. Не безвылазно, конечно – раз в два дня он ходил в магазин, чтобы купить Ирису еды и самые необходимые продукты вроде яиц, молока, мяса и круп. Создавать кулинарные шедевры не было сил, поэтому он ограничивался скромными завтраками, обедами и ужинами. В больнице его часто спрашивали, как он питается, и он обычно отвечал «нормально», не соврав ни разу, и на том его совесть была чиста.

– Знаете, думаю, вам обязательно стоит походить на наши занятия, – в один из приемов заметил ему Роман Филиппович. – Хотя бы раз пять.

– Занятия?

– Да, занятия, – подтвердил врач. – Мы зовем их «психообразование». Там наши лучшие специалисты раскладывают все по полочкам, вкладывают в ребят самые фундаментальные вещи, которые стоит знать о собственной психике. Многие знакомятся на психообразовании и активно общаются, тем самым поддерживая друг друга. Кстати говоря, – Роман Филиппович посмотрел на наручные часы, – занятие начинается через полчаса.

Учитывая то, что совет был дан довольно-таки назидательным образом, советом он считался лишь наполовину. Скорее, это настойчивая рекомендация, против которой у Димы не имелось никаких аргументов.

Само собой, в первый раз он отнесся к этому мероприятию скептично. Одно удивляло – количество молодых людей, которых он видел в коридорах и которые позже столпились у кабинета, где должно было проходить психообразование. После стационара и после увиденного здесь Дима наконец понял значение фразы «болезни молодеют», что было достаточно прискорбно.

Внутри кабинет оказался большим и круглым и больше напоминал аудиторию. Правда стулья там стояли полукругом, так, чтобы всем было удобнее видеть стоящую у стены магнитно-маркерную доску.

Что сказать, после этой встречи «анонимных психопатов» Дима испытал смешанные чувства. Молодая женщина-психолог объявила темой занятия ранние стадии депрессивных расстройств. Смешанные чувства Дима испытал потому, что подобные занятия требовали от человека определенную степень открытости и откровенности. Психолог просила каждого по кругу назвать пережитые ими признаки ранней стадии и подробно описать их, однако, когда очередь дошла до Димы, он воспользовался волшебным словом «стоп», которое, как было обговорено в начале занятия, означало, что участнику дискуссии крайне неприятно говорить или вспоминать о чем-либо.

– Как тебя зовут? – поинтересовалась психолог.

– Дима.

– Дима, – повторила она. – Ты у нас новенький и мне понятно, почему ты не хочешь говорить об определенных вещах, поэтому сегодня можешь только слушать. Но знай, что мы собрались здесь, чтобы помочь друг другу, и нам очень важно, чтобы каждый шел на контакт. Договорились?

Делать было нечего, и Дима кивнул головой.

В основном, когда женщина воссоединяла воедино отрывистые ответы участников дискуссии и рассказывала что-то от себя, было интересно и поучительно. Точнее, было бы, если бы не было так хреново.

Диме было хреново от своей апатии, от своего через чур ровного, аморфного, эмоционально «статичного» состояния. Полная стагнация. Она его пугала, но даже страх не мог сподвигнуть Диму на большие эмоции, чем просто среагировать на эту мысль лишь одномоментно всколыхнувшимся волнением в груди.

Последующие занятия дались ему легче, и он даже отвечал на некоторые, вполне безобидные вопросы, но не чувствовал никакого сближения с другими ребятами, как предполагал Роман Филиппович. Дима видел, как ребята общаются в коридоре до и после психообразования и не мог нащупать в себе того же желания выйти с ними на контакт хотя бы чисто ради интереса. Он оправдывал это самодостаточностью, когда на самом деле банально не имел представления, как быть дружелюбным, чтобы не вести себя точно законченный социопат. Честное слово, в следующей жизни он мечтал стать глубоководной рыбкой. Ее цикл жизни прост, как инфузория туфелька: плаваешь себе да плаваешь, питаешься, и в конце тебя съедает более крупная рыбешка. И никаких тебе проблем с головой, никаких тебе депрессий и расстройств.

Проходив к врачу целый месяц, Дима благополучно выписался в диспансерный кабинет, где можно было появляться не так часто, как раньше, когда он ходил к Роману Филипповичу. Там его уже не стали снабжать таблетками – ему просто выписали рецепт, и с этим рецептом он зашел в ближайшую аптеку и закупился на месяц вперед.

В тот же день, после первого приёма в диспансерном кабинете, Дима сел не на тот маршрут, перепутав цифры на бегущей строке автобуса. Эта ошибка стала лучшей из всех тех решений, которых он непроизвольно или намеренно принимал в последнее время.

Дима сел на самые дальние сидения в конце салона и устало приложил голову к дребезжащему от движения окну. Он осознал, что сел не туда, когда женский голос объявил следующую остановку, но потом бездумно решил ехать до конечной, какая бы она не была и где бы она не была.

До конечной автобус ехал тридцать минут. За это время Дима проводил взглядом сотни проезжавших мимо машин. Он ощутил доселе неизведанное чувство удовлетворения и внезапно понял – вот оно, это то, что ему нужно – просто уехать. Уехать куда-нибудь, в любой конец страны, лишь бы оставить позади все, что происходило с ним здесь, в Москве. Где-то глубоко внутри он хотел попробовать начать новую жизнь с чистого листа, избавить себя от старого, безотрадного существования, чтобы, наконец, вдохнуть полной грудью и ощутить себя более-менее нормальным, стабильным.

Словно безумец, охваченный горячечной идеей, Дима пришел домой и достал атлас. Он долго смотрел на все эти географические пометки и названия, пытаясь собраться с мыслями и, наконец избрав метод «ткнуть пальцем в небо», наугад зацепился взглядом за название первого попавшегося на глаза города.

Нижний Новгород.

Это было действительно удачное попадание.

В последний раз Дима был там на экскурсии вместе с классом еще в школьные годы и, надо сказать, там ему понравилось.

На пару минут его охватили непонятные радость и воодушевление. Он почувствовал внутри себя нечто новое, зарождающееся. Неужели он наконец нашел решение всех проблем? Уехать, сжечь мосты, оставить прошлое в прошлом. Да, у него не все в порядке с головой, но частично ему помогают таблетки, а остальное уж как-нибудь да приложится.

Дима не раздумывая купил билет в один конец.

Он дал себе три дня, чтобы как следует подготовиться: собрать вещи – свои и Ириса – и предупредить Сашу, а там уже, наверное, и родителей. Список дел был скудным, но эти дела мало-мальски смогли его расшевелить. Его мысли наконец оказались заняты предстоящем отъездом, а не бесконечными проблемами, которые липли к нему, как к клейкой ленте.

Словно озабоченный, Дима с маниакальной тщательностью изучил всю информацию об отелях, где он будет жить, пока не найдет съемную квартиру: есть ли wi-fi, как часто и чем кормят, можно ли заселиться с животными, какая оплата за несколько суток. Все это и даже больше Дима изучил, непосредственно находясь в состоянии навязчивой мании, словно при биполярке.

Успокоившись и в полной мере осознав, что он собирается сделать, за два дня до отъезда он предложил Саше встретиться, чтобы донести до него своё намерение. О таком, как правило, не говорят по телефону, серьезные вещи сообщают глаза в глаза.

Они встретились на крыше одной из многоэтажек в юго-восточном районе. Место выбрал Дима – оно было памятное, и воспоминания о нем грели грудную клеть изнутри, насколько это вообще возможно, учитывая димину находящуюся в анабиозе душу.

Когда Дима изложил суть ситуации, Саша отреагировал в своей привычной манере – хмуро и с выражением лица «ты что, дурак?».

– Во-первых, почему ты решил так подорваться, и во-вторых, почему именно крыша? – он как бы требовал вразумительных объяснений.

– Мне просто здесь нравится, – ответил Дима, упираясь коленями в высокий парапет. – Это наше с Соней место. Мы ещё мелкими были.

– Ладно, а почему так внезапно уезжаешь?

– Так нужно.

– Просто потому, что «так нужно»?

– Именно, – согласился Дима.

– У меня такое ощущение, что так твоя левая пятка захотела, а ты и рад поддаться.

– Я просто хочу попытаться склеить себя, – он наконец обернулся, чтобы посмотреть на стоящего сзади Сашу. – Если я говорю, что нужно уехать, значит, действительно так нужно.

– Ладно-ладно, понял я, – сдался Саша. – Ты вообще как? Таблетки помогают?

Паузу на раздумье Дима взял неохотно, так как пришлось снова анализировать своё общее паршивое состояние, тем самым приняв его как данность.

– И да, и нет.

– Куда хоть намылился? – Саша издал свой дурацкий неповторимый хмык, всегда смешно крививший его скуластую физиономию.

– В Нижний.

– Мне сказать Соне? А то, насколько мне известно, вы до сих пор не общаетесь.

– Как хочешь, Саш.

Саша положил руку ему на плечо.

– Помощь с переездом нужна?

Дима отмахнулся.

– Это все пустяки, помогать особо не с чем.

– Димас, а пойдём-ка с тобой по бутылочке светлого выпьем? Скромные проводы устроим.

Было заметно, как Саша пытался приободрить и поддержать Диму, и Дима правда был ему благодарен, но Саша никогда не оказывался в его положении и все его благонамеренные попытки были сравнимы с тем эффектом, который дает мертвому припарка.

– Спасибо, Саш, в следующий раз. Надо готовиться к отъезду.

– Как скажешь, – Саша поднял руки вверх. – Позванивай если вдруг что.

Дима нашел силы на улыбку.

– Договорились.

Родителей о своем переезде он так и не предупредил. Заглядывая глубоко внутрь себя, Дима понимал, что больше не хочет их видеть. Они – часть той жизни, которую он планировал оставить позади, как бы неблагодарно это не звучало. В таком случае выигрывают две стороны: Дима, потому что ему больше не придется терпеть равнодушие родителей, и сами родители, которые наконец избавятся от сына-разочарования. Все честно.

Оставшийся день Дима все еще пребывал в предвкушении, но оно было спокойное, как счастье, потому что счастье – это тихая и безмолвная константа, оно не кричит о своем существовании, а нежно и тепло пригревается у самой груди.

Перед отъездом Дима забронировал койко-место в одном из нижегородских отелей. В голове у него укоренился четкий план дальнейших действий, и поступиться этим планом было бы наплевательски.

С ощущением некоторой возбужденности Дима взял свой чемодан и переноску с котом и в день-икс вышел из своей квартиры, чтобы оставить ее навсегда позади. Всю дорогу до вокзала Дима, смотря в окно общественного транспорта, улыбался как умалишенный. Казалось, он стоял только на начале пути, и новая веха жизни не за горами. Он представлял как найдет себе постоянное жилье, как устроиться на работу куда-нибудь в спокойное тихое место, как, возможно, повстречает кого-нибудь интересного… Мысли о Соне встряли в его воспаленном мозгу внезапно. Оставляя Москву, он оставлял и ее, но он убеждал себя, что иногда приходится чем-то или кем-то жертвовать, чтобы все встало на свои места.

До отправления поезда оставалось десять минут. Дима проследовал на платформу, на ходу доставая паспорт из увесистого рюкзака. Возле нужного вагона рядом с проводником столпилась небольшая очередь для прохождения так называемой идентификации.

Дима ощущал душевный подъем, подъем такой сильный, будто в кровь проник адреналин… и внезапно раздался звонок.

Телефонная трель словно отрезвила его. С ощущением тревожно всколыхнувшейся души Дима достал мобильный.

Мама.

В один миг мир сделал сальто и вернулся в прежнее положение, рождая полуобморочное головокружение. Дима медленно и неуверенно смахнул на сенсоре в сторону, чтобы принять вызов.

– Алло.

– Дима! Димочка! – сдавленно мать зарыдала в трубку. – Твоему отцу плохо, приезжай, приезжай скорее, Димочка!

Все окружающие звуки сделались далекими и слышались как сквозь вату. Одномоментно все мироздание сжалось до крохотной точки, потому что Дима здесь и сейчас оказался сжат в тисках неожиданного, еще не сделанного выбора.

Перед глазами все еще стоял поезд, зовущий его далеко-далеко, подальше отсюда, подальше от прежней жизни. Всем естеством Дима тянулся туда, но тут мать всхлипнула в трубку.

– Дима, пожалуйста!

Смиренно, с горьким осознанием очередного собственного проигрыша, Дима опустил руку с телефоном вниз.

– Молодой человек, паспорт в итоге покажете?

Эта фраза стала точкой невозврата.

Под сопровождение подозрительного взгляда проводника Дима развернулся и ушел.

Былых радости и предвкушения как не бывало. Опять. Опять это случилось – как только он принимал какие-либо важные решения, они оказывались бессильными против складывающихся обстоятельств и самой реальности. Шальная мечта оставить прошлое в прошлом рассыпалась трухой. Дима с усилием преодолевал путь до родительского дома – возвращаться по уже сожженным мостам очень тяжело.

По дороге Дима думал о том, что скажет отцу, когда они увидят друг друга. В его воображении отец лежал на своей кровати после приступа чего бы там ни было и, даже находясь в критичном состоянии, смотрел на Диму этим своим извечно разочарованным взглядом. Дима вытерпел бы его снова, потому что так было всегда, и, скудно улыбнувшись, почти безэмоционально пожелал бы ему выздоровления. Учитывая их последний разговор, о большем думать не приходилось.

Возле подъезда родительского дома стояла карета скорой помощи.

Дима зашел внутрь и поднялся на третий этаж. Дверь в квартиру оказалась открыта, и он зашел в коридор, но тут же был оттеснен двумя врачами, несущими носилки.

Следом за ними, словно в состоянии траура им горя, шла, протягивая руки к носилкам, мать с опухшими красными глазами.

Дима увидел отцовскую безвольную ладонь, торчащую из-под белого покрывала, и непроизвольно отвернул голову, смотря куда-то в пол.

Мать кинулась к нему в попытке забыться в его объятьях и гипотетических утешениях, которые, вроде как, должны были прозвучать. Но Дима не сказал ни слова. Он положил одну ладонь на материнское плечо, но сам не знал, зачем это сделал, потому что умом он все еще был где-то там на вокзале, спеша к новой жизни, и осознание того, что врачи не успели и что сам он не успел попрощаться, надвигалось не цунами, а слабеньким приливом.

– Что случилось, – лишенный вопросительности голос раздался возле уха матери.

Она ответила не сразу, перебиваясь всхлипами и давясь слезами.

– Тромб. Оторвался…

Информация, которая медленно поступала в его едва соображающий мозг, не находила должного отклика. Для Димы отец еще существовал, для Димы он все еще являлся эгоистичным ублюдком, готовым, если потребуется, променять сына на бизнес. Он существовал для Димы как одно из сильнейших разочарований в его пока не долгой, но уже взрослой жизни, и видеть, как мертвого отца выносят из квартиры на носилках – нечто невозможное. Не потому, что он не хотел верить, а потому, что разум не позволял это принимать как данность, чтобы огородить себя от волнений.

– Это так внезапно… Врачи не… не успели.

Мать еще долго не могла успокоиться. Отпустив Диму, она присела на диван в гостиной, положив голову на подлокотник. Дима давно не видел ее плачущей. Он в принципе не видел ее в таком разбитом состоянии. На кухне он заварил ей чай, все еще находясь в прострации от факта, что только что его отца увезли в морг.

Ночь, которую Дима провел в квартире родителей, выдалась беспокойной. Несколько часов они сидели на кухне и выкуривали сигарету за сигаретой, от которых, если смотреть правде в глаза, не было толку. Мать уже перестала плакать и сидела за столом, отсутствующим взглядом блуждая перед собой.

– Он не оставил завещания, – произнесла она слабым голосом. – Нам с тобой придется посетить нотариуса.

Диме хотелось сказать «мам, ты серьезно?». Он снова начал узнавать эту женщину, во всем похожую на своего мужа – она думала о бизнесе и наследстве.

– Бизнесом займусь я и наши партнеры, – всхлипнув, выговорила мать, прислоняя ладонь ко лбу. Создавалось стойкое впечатление, что успокаивала она больше себя, нежели кого-то другого. – Он так хотел. Тебе мы отдадим часть деньгами.

Дима грустно усмехнулся – конечно, им стоит говорить именно об этом вместо того, чтобы поговорить о том, как давно у отца гипертония, о которой Дима почему-то узнал только несколько часов назад.

Внешне оставаясь спокойным, он, в противовес внутреннему самоощущению, лицемерно кивнул головой.

– Конечно, мам.

Похороны состоялись через день. Этот день был взят на то, чтобы оповестить коллег и друзей отца о его внезапной кончине. Реакции были самые разные – за исключением радости, естественно, – и так как обзванивала всех мать, Дима был уволен от всяких стенаний удивления, сдержанных соболезнований и плаксивых интонаций.

Дима поехал на свою квартиру за черным костюмом и заодно оставил там бедного Ириса, которого затаскали по разным местам, как лягушку-путешественницу.

На сами похороны съехалось не так уж и много людей: трое коллег и друг детства.

Стоя над вырытой ямой на кладбище, Дима ощущал, что вот оно – несмело зарождающееся в нем осознание. Гробовщики поставили гроб недалеко от горки возвышающейся над будущей могилой, перекопанной земли.

В гробу отец лежал бледной куклой. Его руки покоились на животе, как и положено, но до чего неестественной была эта смиренная поза для него – она не вязалась с экспрессивностью, с которой он некогда размахивал руками в процессе деловых или семейных разговоров. Больше всего неестественными были его губы. Патологоанатом всего лишь выполнял свою работу, но эта работа обезобразила привычные Диме жесткие и острые черты лица, сделав их кривоватыми и немного расплывчатыми.

Отец лежал в гробу в его неизменном черном костюме с синим, аккуратно сложенным платком в нагрудном кармашке.

Настало время прощаться. Когда очередь дошла до Димы, он робко протянул дрожащую руку, чтобы погладить холеную, почти старческую щеку. Она была холодной, как лед, и в тот момент Дима навсегда запомнил это ощущение на своих пальцах.

Когда все попрощались и отошли от гроба, могильщики закрыли его крышкой, и в этот момент Дима понял, что больше никогда-никогда его не увидит. Он не знал, почему, но слезы легко и естественно покатились из его глаз. В пылу прошлых споров он всегда думал, что не проронит и слезинки, если отец отойдет в мир иной, но, как оказалось, это обида говорила в нем тогда. Дима плакал и жалел о нереализованных хороших отношениях с ним, о тех моментах, которых никогда не было, о невозможности теперь сказать ему о том, насколько ему действительно жаль, что они стали друг для друга разочарованием.

По итогу напряженного дня Дима осознал, что все происходило как в тумане. Он едва помнил лица, произнесенные кем-то слова, едва помнил, как закрытый гроб погребли вниз. Только на ладони все еще оставалось фантомное ощущение холодной горсти земли, которую он кинул вместе с остальными на крышку дорогого, сделанного из красной древесины «погребального ящика».

В полном раздрае он безвылазно провел у себя дома несколько дней. Он чувствовал себя так, словно жизнь снова его поимела. Он анализировал ее, эту свою жизнь, и раз за разом приходил к выводу, что кто-то где-то там наверху его особо не жалует, иначе как объяснить эту череду безотрадности и безнадежности, которые сваливаются на него со скоростью света. Может, это знак? Может, вселенная говорила ему таким образом «тебе здесь нет места, парень»? Так оно и было. Дима уже давно оторван от всех прелестей жизни: от осознания самого себя, от любимого увлечения, от той, кого он слепо нарекал лучшей подругой, которая в итоге оказалась для него чем-то большим, от мечты начать все с чистого листа – прошлое не хотело отпускать его, но он пытался уйти от него. Правда пытался. Он оторван от возможности видеть мир полноценным и ярким, от желания вообще что-либо делать. Он – амеба, безвольно плывущая по течению. Разве это жизнь?

Конечно нет. Это существование.

Дима решил, что вот он – этот момент, который он осознал ещё в стационаре, и теперь настало время для заключённого с самим собой пакта.

Самое парадоксальное для Димы заключалось в том, что таблетки действительно помогли ему – они очистили саму идею добровольного ухода от ненужных слез и соплей, превратив, казалось бы, мимолётный эмоциональный каприз в четкое, спокойное намерение. И это были не «суицидальные мысли», которые бы ярлыком повесили на него в диспансере, а порыв души, которая просто-напросто устала.

Закидывая в себе очередную порцию таблеток, Дима знал наверняка – просто есть болезнь, от которой нет лекарства.

Есть болезнь, от которой нет лекарства

На встрече с матерью и нотариусом Дима присутствовал только физически. Его мысли были далеко от дорогой, люксовой конторы, в которую они с матерью пришли, чтобы окончательно расставить все точки над «i». Слова «завещание», «наследство» и «покойный» звучали так часто, что хотелось заткнуть уши. Диме претила сама идея поспешной «дележки», словно человек для того и умирал, чтобы стать причиной оставленного за собой пока еще не поделенного между родственниками состояния.

Дима, как и предполагалось, отказался от наследования бизнеса. Самое ироничное состояло в том, что мать думала об отказе сына, как о разумном жесте, которого хотел от него отец, когда на самом деле Дима понимал – до своего косвенного или прямого участия в семейном деле он в любом случае просто не доживет, согласно его принятому на днях решению. Бизнес никогда не был ему нужен, а в последнее время – и подавно.

После смерти отца мать чуть подуспокоилась. Она сидела на снотворных, часто пила, но не от дел не отходила. На ее плечи взвалился целый конгломерат разнородных незавершенных сделок, не состоявшихся встреч, не сделанных звонков и не разобранной кипы бумаг. Отец оставил ей только это. Диме же он оставил мириады рожденных, но так и не высказанных фраз. Хотя, он уверен, если бы сейчас отец предстал перед ним, они бы снова начали свою бесконечную игру, соревнуясь в непринятии по отношению друг к другу. Ничего бы не поменялось. Это неизменная черта людей – хотеть что-то сказать, когда уже слишком поздно.

Гипотетически-последние дни Дима, на удивление, провел в согласии с самим собой. Его не пугало принятое им решение, жаль только было, что эта жизнь не задалась. Возможно, повезет в другой.

Он не хотел уходить, бросив все на самотек – наоборот, в скорейших планах была тщательная подготовка к основному действию. Он не собирался уходить, не попрощавшись. «Попрощаться» не в том смысле, когда тебя действительно провожают, а попрощаться односторонне, без озвучивания своего намерения, но с чувством щемящей тоски и благодарности.

При последней встрече с матерью, после посещения нотариуса, Дима поцеловал ее в макушку, стараясь быть хорошим сыном.

– У тебя все в порядке? – она заглянула ему в глаза, выискивая причину внезапного наплыва сыновьей любви.

Конкретно на этот вопрос он не ответил.

– Береги себя, мам.

Ушел он, не оборачиваясь назад. Однако он предполагал, что мать, малодушно удовлетворенная пространным ответом, больше об этом не думала и теперь совершала уверенные шаги к своему припаркованному неподалеку от конторы автомобилю.

Из хороших новостей – Дима пригнал к своему дому «хонду», которую оставил в сонином дворе. Надо сказать, что мотоцикл находился в состоянии относительного запущения. Дима никогда не видел на нем столько дорожной пыли, которая осела на блестящих зелёных корпусах, делая их совсем блеклыми и непривлекательными. Уже будучи в своём дворе, Дима вынес из квартиры чистую мокрую тряпку и тазик с водой и принялся любовно протирать каждый сантиметр своего любимого скоростного монстра. Он помнил, какое самозабвенное чувство вызывали в нем гонки и победы, но не мог найти в себе той прежней тяги к адреналину. И тем не менее, он испытывал толику нежности, когда ухаживал и приводил в порядок своего верного коня.

К слову, Дима запоздало принял приглашения Саши выпить «по бутылочке светлого». Хорошая компания – то что надо, и Дима был счастлив, но счастье ощущалось с примесью светлой грусти и было разбавлено незаметной для Саши каплей нечаянных слез.

Они сидели в баре.

– Дим, одолжишь «хонду» еще разок? – попросил Саша, не уловив парящий над ними флер прощания.

– Я же говорил, – слегка улыбнулся Дима. – Можешь забрать ее себе.

Саша оценил.

– Вот это щедрость.

– Без шуток – забирай себе. Я на время… отойду от гонок и прочего.

– Где тот веселый, полный энтузиазма парень, которого я знал?

– Полагаю, он просто повзрослел и, чувствую, что навсегда.

Дима ответил почти наобум, и только спустя пару секунд нашел в своей бездумной фразе непреложную истину. Психически нездоровые люди взрослеют раньше, чем любые другие люди, потому что они прошли через огонь и воду и все еще пытаются держаться на плаву. Это ли не проявление взрослой, осознанной борьбы за эту нелегкую, но в то же время прекрасную жизнь? Дима восхищался такими «стойкими солдатиками», жаль только, что он к ним не относился.

Он думал о том, в чем проявлялась смелость – в попытке вытащить себя со дна, чего бы это не стоило, или в решении окончательно уйти, для чего требовалась вся сила воли и бесстрашие? Загадка века.

Главное – он уже сделал свой выбор. Да, он улыбался Саше, выслушивая про его похождения ловеласа, да, он смеялся над глупыми шутками и выпивал очередную пинту, чувствуя, как алкоголь разливался в нем и согревал его изнутри. Он делал обычные вещи, присущие всем молодым людям, но внутри он был уже давно мертв. Он был мертв еще с первого вздоха, когда сразу после рождения с плачем вошел в эту сложную, полную разочарований жизнь. С этой мыслью можно было только смириться.

На следующий день, будучи отчасти готовым, Дима скинул Саше сообщение.

«Зайди в мою квартиру и забери кота. Ключ будет лежать под ковриком. Это важно».

К Ирису Дима тоже испытывал совершенно особенные, нежные чувства. За полгода, что они провели вместе, разделяя одиночество в слишком большой для них, пустой квартире, они успели сильно сблизиться. Ирис был очень умным и добрым котом. Он все чувствовал. Иногда Диме было стыдно, что из-за своих проблем он так мало уделял ему внимания, поэтому в последний день постоянно, хоть и лениво, игрался с ним в пушистый звенящий мячик, который купил еще сто лет назад.

Саше – больше было некому – он не стал писать целую предсмертную тираду, как чересчур драматичные герои романов, находя это смешной попыткой посмертно привлечь к себе внимание. В его представлении стоило ограничиться каким-нибудь важным признанием, чтобы не уходить безмолвно и неблагодарно.

«Передай Соне, что я очень дорожу ей».

Отправляя это сообщение, Дима уже стоял на крыше любимой многоэтажки, с которой открывался впечатляющий вид на столицу.

«Странно все это, – в ответ писал ему Саша. – Быстро скажи, что с тобой и где ты сейчас».

«Не волнуйся, я в хорошем месте», – написал Дима и выключил телефон. Сейчас он был ни к чему.

Перед решающим «сальто» Дима выкурил две сигареты. Он курил и смотрел на большую, необъятную Москву и искренне наслаждался мгновениями одиночества. Он провел в молчаливом созерцании пару часов, словно ему было необходимо поговорить с собой и подвести все итоги.

Сколько бы он не пил всякие медикаменты, сколько бы капельниц не было ему поставлено, сколько бы он не посещал «педагогические» мероприятия в больнице… Не существует лекарства от самого себя, не существует лекарства от жизни, не существует, наконец, лекарства от того, кто ты есть на самом деле, и все эти пилюли бессильны против этого факта. Так было и будет всегда.

Нетвердой ногой Дима встал на парапет. Сердце на миг сделало кульбит. Сознание было кристально чистым, и туман, донимавший его голову, растворился перед мощью непоколебимого решения. Нельзя сказать, что в этот момент Дима был полностью безэмоциональным и равнодушным. Часть Димы нетерпеливо скреблась об его грудную клетку изнутри и слезливо поторапливала: «Пожалуйста, умоляю-пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, сделай это наконец».

Усилившийся ветер окатил Диму прохладой. Так даже лучше – гул насыщал слух и заставлял думать о том, как стремительно он полетит, преодолевая сопротивление воздуха. На мгновение он вообразил себя Икаром, только вместо надежды на настоящий полет он спикирует вниз с надеждой на мгновенную смерть. В конце концов, он надеялся, что в итоге найдет этот «город, которого нет». Он шел к нему, «то теряя, то путая след», и выдохся на этой длинной тропе жизни, но сейчас, прямо сейчас, ему остался последний шаг.

Сзади скрипнула дверь, и Дима резко обернулся через плечо.

Там стояла она – взлохмаченная, с ошалевшими глазами и ходящей ходуном грудью. Видно, она бежала, и Дима четко представлял, как быстро она преодолевала расстояние, перепрыгивая через ступеньки, и как смешно и мило вытаскивала кончик языка от усердия – она всегда так делала.

Она совершила два осторожных движения вперед, подступаясь медленно и осторожно, как по канату без страховки.

На обомлевших ногах Дима развернулся спиной к бурлящей где-то там внизу пропасти.

Соня медленно подходила все ближе и ближе, пока не замерла на месте, сказав очень нужное сейчас, важное слово.

– Поговорим?

Пробившееся сквозь облака солнце окатило ее светлые волосы золотом, отбрасывая тень на худое, раскрасневшееся лицо.

Дима сделал шаг.

Сноски

1

Речь идет об одном из главных трудов писателя Наполеона Хилла – книге «Думай и богатей».

Вернуться

3

(ориг.) One day you’ll leave this world behind, so live a life you will remember – песня «City Nights» исполнителя Avicii.

Вернуться

4

В «золотую пятерку» входят такие театральные ВУЗы как МХАТ, ГИТИС, ВГИК, Щепкинский институт и Щукинское училище.

Вернуться

5

Галоперидол – антипсихотик.

Вернуться

6

Амбулаторный кабинет – место для приемов, не предусматривающее койко-мест.

Вернуться