Вонючка

Глава 1

Клара Александровна Шульц была тихой, но по мнению большинства окружающих, премерзкой старушкой. Вечно брюзжащая, вступающая в конфликт с любым непонравившимся ей человеком. Казалось, весь смысл жизни Клары Александровны, после того как она вышла на пенсию, заключался в причинении неприятностей и неудобств окружающим. Дворовые мальчишки даже дали ей кличку – Шапокляк. Действительно – маленькая, остроносая, одетая в черное, подпоясанное широким поясом пальто, лоснящееся на рукавах, и черный, некогда меховой, а сейчас сильно оплешивевший, берет – походила она на этого персонажа классической мультипликации. Хотя люди постарше, особенно те, кому довелось учиться у Клары Александровны, помнили другое её прозвище – «вонючка».

Получила это прозвище бывшая учительница химии за то, что перед каждым своим уроком, щедро душилась она усовершенствованными ей же самой до ядрёно-вонючего состояния духами «Красная Москва». Клара Александровна знала, что духи эти сильно раздражали не только учеников, но и весь педагогический коллектив школы, и таким образом мстила всему обществу за свою не сложившуюся личную жизнь. Статус старой девы, однако, позволял ей по максимуму тратить свое свободное время на профессиональную деятельность и, хотя и не любили её ученики и коллеги, она всегда считалась одним из лучших педагогов, и даже заняла перед пенсией пост завуча школы, в которой проработала всю свою жизнь. Воспитанная в традициях старой педагогической школы в итоге она не смогла смириться со слишком толерантным отношением к ученикам, и была вынуждена на семидесятом году своей жизни всё-таки уйти на пенсию. Теперь смыслом её жизни стала месть.

Она мстила обществу за свою одинокую, бездетную жизнь, за непонятное ей слишком лояльное отношение к ученикам, за свою нищенскую пенсию, за тесную, давно требующую капитального ремонта квартиру в доме-ровеснике Клары Александровны. Оставшись совсем одна на закате своей жизни, она регулярно притаскивала в дом котов и кошек. Но и те, ошалев от запахов и грубого нрава хозяйки, неизменно сбегали, напоследок щедро оросив любимые Кларины сапожки.

Впрочем, обстоятельство это не сильно огорчало народную мстительницу. Это было частью её хитроумного плана: каждое утро, наевшись лука и щедро облившись усовершенствованной «Красной Москвой» из своих бездонных стратегических запасов, вооружившись огромной угловатой сумкой на колёсиках, нацепив на ноги ароматные сапожки, отправлялась она на свои утонченно-продуманные диверсии.

Первым пунктом в её ежедневном плане была поездка в общественном транспорте. Старушка специально выбирала в качестве времени для поездки «час пик», когда работяги и студенты максимально плотно набивались в трамваи и автобусы, и она, вне зависимости от конечной цели своего путешествия, колесила по городу, причиняя максимальное неудобство согражданам. Вскарабкавшись со своей тележкой в салон, давя ноги и толкаясь, пробиралась она к заранее выбранной жертве и, не дожидаясь никакой реакции, тут же затевала скандал. «Мне, заслуженному работнику образования, одинокой больной пенсионерке приходится стоять, пока здоровенный бугай (кукла крашеная/ морда наглая/ лахудра сопливая – на выбор) сидит!». Заняв освобожденный плацдарм, Клара Александровна наслаждалась реакцией окружающих на источаемый ей букет ароматов. Особое наслаждение испытывала она, когда какая-нибудь слабенькая духом студенточка не выдерживала её бинарных ароматов, и выскакивала на ближайшей остановке, борясь с рвотными позывами.

Когда народу в салоне становилось поменьше, следовала пересадка. Таких пересадок было несколько – льготная пенсионерка могла жить в транспорте, и с удовольствием использовала льготу, предоставленную обществом, против него.

Следующим пунктом в ежедневном «крестовом походе» против системы было посещение учреждений Социального обеспечения. Даже если не было какой-нибудь выдуманной на ходу причины для посещения, Клара Александровна производила обход кабинетов, оставляя на чисто вымытом полу грязные следы своей тележки и непритворно интересуясь: «Не появились ли новые льготы для таких заслуженных, но глубоко несчастных пенсионеров?». Получив отрицательный ответ, без приглашения плюхалась на максимально центральное место и начинала токсичный рассказ о неблагодарных коллегах, выгнавших её на пенсию, о вредных соседях, о равнодушных работниках ЖЭКа, о врачах-хапугах….

Когда поплывшим от запахов и мозгодробительных рассказов соцработникам под любым предлогом все-таки удавалось выдворить гражданку Шульц из кабинета, Клара Александровна переходила к следующей битве своей необъявленной войны. Освежив запах «Красной Москвы», пенсионерка отправлялась в поликлинику. Участковый терапевт, только что закончивший институт паренёк, заметив в окно старушку с тележкой, спешно ретировался под предлогом «совещания у заведующей» или под любым другим столь же нелепым, но таким же важным предлогом. Клара Александровна умела ждать. В итоге приём не мог не состоятся, и токсичные рассказы про бессердечных медиков, бестолковые таблетки и глупые исследования обрушивались на голову участкового снежной лавиной. Приходилось срочно придумывать обследование или процедуру – только так удавалось прекратить эту ароматную пытку. И пенсионерка отправлялась в очередной кабинет – жаловаться на молодого доктора, «наверняка на одни тройки закончившего институт».

Исчерпав свои фантазии в отношении медиков, Клара Александровна плавно перемещалась в Управляющую кампанию. Разборки с неправильным начислением коммуналки, жалобы на гудение в трубах, мокрые углы и вонь в подъезде – ассорти жалоб был неизменен, но каждый раз обрастал мощным комом подробностей о подорванном здоровье («только что из поликлиники – могу и справку показать»). В отличие от предыдущих жертв народной мстительницы, коммунальщики имели возможность, сославшись на «выезд на объект», запереться в кабинете. Поэтому зачастую пенсионерка уходила ни с чем. Впрочем, проигранная битва не означала поражения в войне. Впереди Клару Александровну ждали торговые ряды!

Кажется магазины и рынки были придуманы Создателем для таких Клар Александровн. Кроме прекрасной возможности распугать остальных покупателей своими запахами, всегда можно смачно поругаться с продавцами, вызвать раздражение очереди долгим, нудным расчетом за покупки…. Иногда она позволяла себе маленькую слабость: незаметно опускала в сумку на колёсах какую-нибудь мелочь, которую продавец всё равно не заметит. Это было не воровство, убеждала она себя, а компенсация за все те неудобства, которые ей ежедневно причиняли.

К обеду усталая, но довольная Клара Александровна возвращалась домой, чтоб предаться тихой неге перед телевизором, сопереживая красавцам-мужчинам из заграничных сериалов и их по умолчанию несчастным (до последних серий) спутницам, кормить очередного пушистика и набираться сил перед очередной битвой за справедливость.

Вот такой размеренной и распланированной жизнью жила тихая, но очень вредная пенсионерка Клара Александровна Шульц, учительница в прошлом и ароматеррористка в настоящем.

Но однажды тёплым летним днём её жизнь поменялась кардинально….

Впрочем, обо всём по порядку:

Итак, однажды тёплым летним днём Клара Александровна Шульц усталая, но довольная возвращалась с очередного рейда по городу. Остановившись у мусорных баков, собралась выбросить упаковку совершенно не нужных ей гигиенических прокладок, которые она зачем-то приватизировала в местном супермаркете. Приподняв крышку бака, она услышала тихий писк. Как будто ребенок всхлипывал. Заинтересовавшись, откинула крышку полностью и на дне бака среди пакетов и коробок разглядела маленький шевелящийся мохнатый комочек, жалобно попискивающий и тянущийся к свету. Извлеченный на свет комочек оказался котёнком сибирской породы, предположительно мужского пола, абсолютно чёрной масти, грязным, со свалявшейся в вонючие катышки шерстью.

От Клары не далее, чем неделю назад, в очередной раз сбежал «-дцатый» по счету кот, и она восприняла находку, как знак судьбы. Поэтому принесла котёнка домой, посадила его на газетку на столе и, брезгливо придерживая двумя пальцами, принялась разглядывать. «Блох пока вроде нет, ушки чистые…, но какой же ты замарашка…», – рассуждала она, – «Как же мне назвать тебя, такого грязненького? Васьки, Мурзики, Пушки – всё это уже было и не по разу…. Но почему ты такой грязнуля?.. Вот! Назову-ка я тебя «Вонючка»!». Котёнок внимательно посмотрел на новообретённую хозяйку, обдумывая своё наречение…, и в знак одобрения негромко пукнул.

Рассмеявшись, хозяйка отправилась с котёнком в ванную, где в течение почти часа, несмотря на яростное сопротивление зверюги, приводила его в порядок. Котёнок оказался весьма симпатичным голубоглазым брюнетом с отменным аппетитом. Громко чавкая, наслаждался он своим первым обедом в приёмной семье – размоченным в молоке батоном. Закончив трапезу, удовлетворённо рыгнул и повалился на бок, демонстрируя хозяйке своё плотно набитое розовое брюшко. Умилённая Клара Александровна даже забыла про любимый ментовский сериал, разглядывая нового питомца. Но потом всё же включила телевизор, пристроив симпатяшку на колени. Пригревшись и задремав, котёнок включил мелодичную мурчалку, чем окончательно довел свою хозяйку до благостного расположения духа.

Вонючка оказался котёнком на редкость смышлёным: к еде непритязателен, а к чистоте – дотошен. Клара Александровна постелила газетку в туалете всего один раз и, посадив туда котёнка, вздохнула: мол, всё равно будет гадить где попало, как все остальные. Но не тут-то было. С Вонючкой хватило одного раза.

Каждое утро, стоило ей взяться за сумку на колёсиках, чтобы отправиться в свой привычный рейд, котёнок тут как тут: вцеплялся когтями в клетчатую ткань и громко, требовательно мяукал, будто говорил: «Не надо». Поначалу Клара только фыркала:

– Да что ты понимаешь, мелочь усатая!

Но мяуканье было таким настойчивым, что она всё чаще задерживалась у порога, будто сама себе давая минуту на раздумье.

Однажды, вернувшись из супермаркета с очередным «трофеем», она увидела на пороге пачку салфеток – тех самых, что незаметно сунула в сумку. Рядом сидел Вонючка и смотрел на неё так укоризненно, что Кларе вдруг стало неловко. Словно не котёнок на неё глядел, а совесть в пушистой шкурке.

– Вот ещё, не хватало мне указчика! – буркнула она, но на следующий день, стараясь не попадаться на глаза кассиру, вернула салфетки на полку.

Котёнок рос, и его вмешательство в её жизнь становилось всё смелее. Теперь он не просто цеплялся за сумку – он проверял её содержимое, когда они возвращались. И если там оказывалось что-то «лишнее», он выкладывал это на порог, будто ставил на вид. «Трофеи» стали появляться всё реже, а вскоре и вовсе прекратились.

Дальше – больше. Стоило Кларе Александровне сесть за стол, чтобы сочинить очередную жалобу в управляющую компанию, как стоило ей отвлечься хоть на минуту – на закипевший чайник или на сцену из сериала, – исписанные листочки исчезали. А потом она находила их на той самой газетке в туалете: скомканные, явно помятые кошачьими лапами. Сначала это бесило до зубовного скрежета. А потом… потом в этом даже появилась какая-то своя логика. Как будто кто-то тихо, но настойчиво говорил ей: «Не трать на это силы».

Подросший Вонючка объявил войну закрытым окнам. Клара Александровна не открывала даже форточки: «Сквозняк – это смерть!» – считала она. Но котёнок, похоже, решил, что смерть – это как раз эта затхлая, пропитанная старыми запахами тишина. Он прыгал на подоконник, царапал раму и смотрел на хозяйку своими выразительными голубыми глазами.

Сначала Клара делала вид, что не замечает. Потом рявкнула:

— Да слезь ты, не буду я морозить помещение!

Но Вонючка не слезал. Он сидел, топорщил усы и продолжал царапать. В конце концов она сдалась. Щёлкнула форточкой, ворча:

— Ну, пусть будет щель. Только чтобы не дуло.

И свежий воздух пришёл в квартиру тихой, оживляющей струёй. Он уносил с собой старые запахи, забирал ароматы лука и духов, смывал следы прежних котов, которые жили здесь и сбегали.

Дальше Вонючка взялся за телевизор. Оказалось, что его прыжки на «лентяйку» не случайны: он уже научился попадать в нужные кнопки. Стоило Кларе Александровне устроиться поудобнее, чтобы посмотреть очередной душераздирающий сериал, как картинка вдруг переключалась на передачу про животных или на румяную тётку, которая с энтузиазмом жарила котлеты.

– Что ты делаешь, хулиган! – кричала Клара, но кот сидел с таким невинным видом, будто пульт сам прыгнул под лапу.

А передачи ему и правда нравились. Он замирал, уставившись в экран, будто узнавал кого-то из своих.

Следующим этапом стала пропажа лука. Тот самый чулок, набитый луковицами, который Клара держала как стратегический запас для утреннего «ароматного удара», исчез. То ли Вонючка утащил его в какую-то кошачью щель, то ли умудрился выбросить в приоткрытое окно – этого Клара так и не узнала. Она пыталась вернуть всё как было: потихоньку покупала лук, прятала в шкафчике. Но Вонючка был последователен. Он находил. И убирал.

Постепенно дыхание хозяйки стало таким же свежим, как воздух в квартире. Вместо прежней резкой горечи, в нем появилась лёгкая, почти ванильная свежесть, будто старушка наконец-то сняла защиту от всего мира и позволила себе просто дышать.

Вскоре пришлось отказаться и от любимой тяжёлой угловатой сумки-тарана. Вонючка рос, становился всё тяжелее, и каждый раз, когда он повисал на ручке, Кларе Александровне приходилось тратить всё больше сил, чтобы его стряхнуть.

– Да что ты творишь, бес хвостатый?! – ругалась она, но однажды, уже без злости, просто плюнула и оставила сумку дома.

В то утро всё пошло не по плану. Незнакомый мужчина без всякого наезда с её стороны помог ей подняться в трамвай, а молоденькая девушка с улыбкой уступила место. Клара Александровна даже растерялась: она-то готовилась к бою, заранее подбирала нужные слова, а тут – вежливость и улыбка.

Дальше – больше. В собесе, поликлинике и даже в управляющей компании никто не прятался. Её внимательно выслушивали, обещали помочь. А тётки в «управляйке» и вовсе напоили ароматным цейлонским чаем с мятными пряниками.

Совершенно потерянная, она вернулась домой. Внутри всё путалось. Не было привычного злорадства от того, что она заставила кого-то понервничать. Вместо него появилось что-то новое и непривычное: будто она не просто всеобщий раздражитель, который нужно поскорее убрать с пути, а живой человек, которому можно и нужно помочь.

Дома на старом комоде важно восседал довольный Вонючка. Он будто знал, что сегодня всё изменилось. Впервые люди не шарахались от Клары Александровны, не прятались, не вздыхали украдкой. Они увидели в ней не вредную старуху, а пожилого человека, который наверняка сделал в жизни что-то хорошее.

Клара Александровна хотела было поделиться с котом своими спутанными мыслями, но тут заметила, что Вонючка мохнатой лапой осторожно подталкивает к краю комода флакон с её «стратегическими запасами» духов. Он двигал его всё ближе к краю, будто проверял, хватит ли у хозяйки смелости его остановить.

— Остановись, изверг! — истошно закричала она.

Но было поздно. Флакон с издевательским звоном ударился о пол и лопнул. Драгоценная жидкость разлилась, подняв облако удушливого запаха.

Старушка охнула и уже хотела заорать на кота, схватить что-нибудь тяжёлое… но замерла. Она вдруг отчётливо поняла, насколько резким и омерзительным был этот запах, которым она столько лет окружала себя, будто броней.

А из окна тем временем тянуло прелой осенней листвой и сладким ароматом булочек из соседней пекарни. Лохматый разбойник, совершив задуманное, ласково тёрся о её ноги, добавляя в эту гамму запахов запах своей чистой шерсти – простой, домашний, спокойный.

И тут Клара Александровна вдруг ощутила, как изменилась её жизнь. Слезинки, редкие и тихие, покатились по её щекам и упали на старенькое чёрное пальто с лоснящимися рукавами. Она вышла из квартиры и впервые просто пошла по улице – не чтобы кому-то сделать неприятно, а чтобы подышать этим новым, ничем не перебитым воздухом.

«Как же так? Как случилось, что этот комок шерсти так изменил её жизнь?» – размышляла Клара Александровна, медленно семеня по дорожкам осеннего парка. Листья шуршали под её шаркающими шагами, будто шептали: «А ведь ты и правда стала другой».

Она пыталась ухватить эту мысль, удержать её, но та ускользала. Да, прожитый день ей понравился, но она ещё не привыкла к таким источникам удовольствия. И не была уверена, что привыкнет к ним в принципе. «Эффект новизны быстро пройдёт», – подумала она, но в глубине души уже знала, что дело не в новизне. Дело в том, что мир вдруг перестал быть врагом.

Неожиданно её взгляд упёрся в купол небольшой церквушки, притулившейся среди голых ветвей. Злая и решительная, зашла она в храм с одной мыслью: «Пусть батюшка скажет, что это бес, и я его выгоню».

Внутри было тихо, пахло воском и старым деревом. Батюшка оказался молодым, но с внимательными, усталыми глазами. Он с удивлением смотрел на эту впервые зашедшую в церковь женщину.

– Клара Александровна? – тихо спросил он, – Вы к исповеди? Или просто поговорить?

Она уже набрала в грудь воздуха, чтобы рявкнуть, что ей не до исповедей, ей нужно изгнать кота-вредителя. Но тон, которым он заговорил, и то, что он вдруг назвал её по имени-отчеству, заставили слова застыть в горле. Вместо крика из неё вдруг полилось тихое, сбивчивое: она рассказывала о своей жизни, о том, как окружающие шарахались от неё и какое это раньше доставляло ей странное, колючее удовольствие. Рассказывала про Вонючку… и вдруг заметила, как у батюшки дрогнули уголки губ.

– Вы его так назвали… – мягко сказал он. – А ведь так мы вас называли. Не вслух, конечно, из-за духов. Вы меня не узнали. Я – Илья Пестов. Учился у вас. На золотую медаль шёл, а вы мне «трояк» по химии влепили. В итоге вместо мединститута попал сюда. Сперва в хоре пел, а потом и семинарию закончил. Как странно иногда бывает устроена жизнь…

Кровь прилила к щекам Клары Александровны, и впервые за много лет ей стало стыдно – не за то, что она пришла в церковь, а за то, какой она была.

– Он всё ломает, – пробурчала она, будто цепляясь за обиду, как за привычную броню, – Духи разбил, лук спрятал, телевизор переключает. Я жить не могу!

– А может, он как раз и даёт вам возможность жить? – спокойно спросил батюшка, – Не той жизнью, где вы мстите всем подряд, а нормальной. Вы смотрите на него и видите себя. И если он вам неприятен – может, стоит не кота менять, а в зеркало чаще смотреться? Вы ведь были для многих любимым учителем. Вы умели не только ругать, вы умели увлекать своим предметом. Объясните себе, зачем вы пустили в своё сердце зло…

Клара вышла из храма, не получив ни благословения, ни разрешения избавиться от кота. Но с ощущением, будто её не отчитали, а наконец-то услышали. Ветер тронул её седые пряди, и она вдруг почувствовала, как немного расправились её плечи.

Дома Вонючка, как всегда, первым делом прыгнул на пульт и переключил сериал на передачу про животных. Клара Александровна хотела было привычно рявкнуть. Но остановилась. Села на диван, посмотрела на кота, на экран, где по саванне бежали антилопы, и тихо сказала:

– Ладно, посмотрим про зверушек.

***

Так они и стали жить вдвоём. Клара Александровна перестала бестолково метаться по городу в поисках очередной жертвы. Всё больше времени она проводила рядом с Вонючкой, рассказывая ему о своей жизни: про школу, про то, как её строгие методы вдруг стали казаться никому не нужными, про одиночество, которое она столько лет прятала за резкими словами и тяжёлой сумкой. Кот внимательно слушал, иногда тихо мурлыкая, будто подтверждал: «Я тут. Я слышу». И от этого становилось легче – пусть даже слушает обычный кот.

Иногда они выходили гулять в парк. Вонючка гордо бежал рядом, высоко задрав пушистый хвост, и прохожие улыбались странной парочке, здоровались с обеими. Бывшая Шапокляк теперь кивала в ответ и даже чуть заметно улыбалась.

Несколько раз они встречали отца Илью. Клара Александровна разговаривала с ним спокойно, но на предложение зайти в церковь неизменно качала головой:

– Не то воспитание у меня, Илюша. Атеистка я, – тихо улыбалась старушка.

А кот ходил кругами, обнюхивал ботинки батюшки, тёрся о ноги и старой учительницы, и молодого священника – будто скреплял эту новую, неловкую дружбу.

Однажды в парке к ней подошла молодая женщина, а рядом, крепко держа её за руку, стоял мальчишка.

– Клара Александровна, здравствуйте. Я – Маша Кошевая, училась у вас. Мой Митька отстаёт по химии: говорит, учитель непонятно объясняет. Я помню ваши уроки – вы так доступно всё раскладывали… Вы были замечательным учителем. Пожалуйста, позанимайтесь с ним. Я заплачу сколько надо.

Клара посмотрела на женщину, потом на мальчишку, потом на кота. И тихо, почти шёпотом, спросила:

– Как думаешь, дружок, попробуем себя в новом качестве?

Кот негромко муркнул.

Так Клара Александровна стала репетитором. Слух о её уроках быстро разлетелся по району, и скоро дом старой учительницы наполнился смехом и детскими голосами. Денег она почти не брала – совесть не позволяла. Зато после каждой прогулки она могла зайти в пекарню и купить себе неизменный пирожок с брусникой, а своему мохнатому любимцу – молочную сосиску.

***

Грабитель ворвался в квартиру резко, без стука. Старый замок был скорее символом границы, чем преградой: один сильный рывок – и дверь распахнулась.

Клара Александровна стояла посреди комнаты, прижимая к себе Вонючку.

– Деньги! Быстро! – рявкнул мужчина в медицинской маске, размахивая чем-то похожим на нож.

Раньше она бы взорвалась: «Да как ты смеешь, я заслуженный работник!» или попыталась бы его перекричать. Но теперь в ней не было злости — только ледяной, липкий страх за кота. Она прижала его крепче, закрывая руками.

– Да забери ты всё, что найдёшь! Пенсия в верхнем ящике комода, больше у меня ничего нет… Только оставь нас в покое.

Мужчина рванулся к комоду. И тут Вонючка вдруг вывернулся у неё из рук и метнулся вперёд – не в угол, не прятаться, а прямо на грабителя. Он прыгнул на куртку, вцепился когтями в маску и издал клич – громко, пронзительно, по-боевому, будто кричал: «Не смей её трогать!»

От неожиданности грабитель замахал руками, пытаясь стряхнуть кота. Вонючка висел, орал и царапался.

– Да что за чёрт! – закричал мужчина и, не выдержав этого хаоса, выскочил из квартиры, хлопнув дверью.

В наступившей тишине Клара медленно опустилась на пол. Руки тряслись. Она притянула к себе кота, который тяжело дышал и уткнулся ей в плечо.

– Ты… ты мой спаситель, – прошептала она, и слёзы потекли сами собой. Не от страха, а от того, как сильно она вдруг его полюбила.

– Прости, что злилась на тебя. Прости, что назвала тебя так… Ты не Вонючка. Ты мой Энджи. Мой ангел.