Вологодские робята

Глава 1

Бесконечный серый асфальт вдоль бетонного забора.

Забор охраняет остальной мир от чадящих труб завода. Окна цехов из-за копоти не отличаются цветом от кирпичных стен. В цехах то ли тазики штампуют, то ли радиодетали.

Алюминиевого цвета пыль оседает лохмотьями на асфальт. Грязь скатывается в липкие комки, набивается в трещины. Выковыривай, загоняй в кучи, грузи в тележку, вези в помойную яму. Наглое вороньё насмехается: «Дурра! Дурра!».

А как протопчет рабочий люд на смену, на обед и с обеда — будто и не шыкала метлой. Снова-здорово, на колу мочало — начинай сначала.

У напарницы Василисы метла двигается широко, споро.

Обязательно кто-то из рабочей толпы просит:

— Васьк, дай, а, Васьк!

И Васька даёт. Запевает с неистребимым вологодским оканьем частушку - пошлую: о трактористах, о быстрой любви на сеновале. Или, чаще, вот эту:

Вологодские робята

Воры и грабители.

Ехал дедушка с говном,

И того обидели!

Заливисто смеётся, трясутся обесцвеченные химические кудри из-под вязаного берета.

Поначалу Галина рдела щеками. Ей, юному дарованию музыкальной школы, почитательнице бархатных баритонов итальянских певцов из бобинного магнитофона «Соната», претит грубоватая простота напарницы. Только вот прицепилась колкая частушка, не отодрать. Галина злилась, напевала другие песни. Но как ни странно, именно «дедушка с говном» идеально ложится под монотонную работу метлой. Частушка в ритме «ших-ших-ших».

Руки вытягиваются до земли, затекают ноги, а в глазах мельтешит от бетона, окурков, рабочих тяжёлых сапог с приставшей на подошве глиной. К концу смены на языке появляется алюминиевый привкус, словно пробовала на вкус то ли тазики, то ли радиодетали.

Да ещё метла сломалась. Глупо – прутья застряли в решётке. Дёрнула – в руках лысая палка.

—Чего ревёшь во всю голову? Эва печаль! — Василиса не торопясь стягивает рабочие рукавицы — Ты, это, вдругорядь полегче. Мётлы в подсобке, сходи. Потом поцаёвничаем.

В подсобку спустилась по тёмной лестнице, нащупала на стене выключатель. В тусклом свете лампочки слабого накала тени мётел чучелами разлохматились по стене и потолку. В дальнем углу стукнуло.

— Крыса! — Галина чуть не кинулась вон, на волю. Потом представила понимающую улыбку Василисы. – Мамочка, родная! – Уф, делов-то: взяться за черенок, приподнять и вытащить метлу из деревянного паза.

Сзади заскрипело. Галина резко обернулась. Дверь прохрустела на петлях, хлопнула об стену, впустила крупную мужскую фигуру и закрылась. Щёлкнул железный замок.

Галина узнала мужика: по фамилии Петров. Не раз Петров присвистывал вслед Галине, не раз она ловила на себе прилипчивый взгляд. Не раз за спиной Галины в компании рабочих раздавался дружный мужской гогот.

Сейчас Петров насмешливо жевал крепкими зубами сигарету.

Не двигаясь, Галина смотрит, как приближается эта сигарета.

— Тебя увидел, так и подумал — сюда идёшь.

Мужик встал над Галиной — зубы с жёлтым налётом. И ещё — это остро чувствовалось — он излучал опасность.

— В кино что ли сходим. По Бульвару под ручку. А, девка?

И вдруг сильными руками взял за плечи, потянул к себе. Сквозь дешевый одеколон пахнуло алюминиевой стружкой.

Галина метнулась из его рук, шарахнулась к стене и, выставив вперёд метлу, попятилась к двери.

— Убью! — сухими губами предупредила она. Сцепила зубы и удобней перехватила древко метлы. Всё обмерло и высохло — во рту, в горле. Прутья метлы вздрагивали у мужской груди в грязной спецовке.

— Ты, девка, не мудри, — сигарета прожевалась в другой угол рта. — Меня не бойся.

Тут Галина представила, так ясно, будто взаправду — вот мужик на коленях, кадык ходит вверх-вниз. Галина вбивает древко метлы в мужской рот, разлетаются прочь зубы. А потом бьёт и бьёт ногой обмякшее тело. С каждым ударом тело сипит, хрипит, скулит. Кровь заливает глаз, щёку, царапанный подбородок. В тёмной луже тонет окурок.

Ярость поднималась в ней, как газировка в откупоренной бутылке. Вдруг остро захотелось, чтобы мужик подошёл ближе, дал бы повод выплеснуть страх. Отомстить за смерть мамы, за бесконечно грязный асфальт, за чадящие трубы.

Галина испугалась саму себя — мыслей, желания. Казалось, что в глазах у неё темно от душной ненависти, такой же давящей, как резкий спазм в животе.

Мужик тем временем говорил что-то, уговаривал:

— Никто не узнает. Ежели сама не расхвастаешь. Бабы, вы такие.

Галина выпрямилась. Вздохнула раз, другой. Отступила и коротко взглянула назад — далеко ли дверь.

— Всё! — приказал она себе. Перехватила метлу удобнее. Встала широко, упёрлась резиновыми сапогами в бетонный пол. Вспомнилось, как однажды смотрела кино в видеосалоне. На экране прыгали вертлявые китайцы, высоко задирали ноги. Звук запаздывал, и звонкие шлепки ударов доносились позже. Гнусавый переводчик не поспевал за действием, проглатывал слова.

Галина повторила громче. — Всё! Отбоялась.

Она прищурилась, легко удивилась, как ровно бьётся сердце, предупредила снова:

— Как есть, убью.

Мужик встретился с её глазами. Перевёл взгляд на ощерившуюся улыбку. Как-то вдруг сник, стал меньше ростом. В том китайском кино герой двигался мягко, опасно, как затаившаяся рысь.

— Вологодские робята? — спросила Галина вроде бы задумчиво. Вдруг засмеялась легко, и плавно, будто невзначай, сделала шаг вперёд. — Воры и грабители! Тут пришёл Петров — растёкся по полу говном!

— Девка, ты чё? — пробормотал мужик, не сводя глаз с метлы в тоненькой Галининой руке. — Я, если чё, и жениться могу.

Галина улыбнулась. Снова шагнула вперёд. Приподняла метлу.

– Дура, я за молотком,— отшатнулся мужик. — Мастер послал! — Выплюнул окурок и тут же достал из кармана пачку. Сигарета поддалась не сразу.

— Бери молоток и проваливай!

Мужик смачно выругался.

— Ну! — прикрикнула Галина. А внутри ёкнуло: «Ну, дай только повод!»

Мужик присовокупил. Сплюнул свежую сигарету, по дуге обошёл Галину, вышел. Хлопнула дверь. Повалились неровно стоящие деревянные лопаты.

…выронив метлу, Галина осела на пол. Руки повисли плетьми. Она полна этим днём, этой жизнью по самую завязку.

В каптерке шумно суетится Василиса.

– Что долго-то так? В туалет забегала? – взглянула на Галину и охнула. – Что с тобой, Галка?

– Уйду я, Василиса – завтра же уйду. Нет, сейчас.

– Куда?

– Я так решила: сперва в училище — на углу Воскресенской и Ленина, знаешь? А после – в институт. Непременно в институт. На инженера, как папа. Мой папа, он ведь, знаешь, Василиса до войны корабли строил. Мама на пианино играла. Только в войну на фабрике руки испортила.

Василиса садится за стол, бестолково двигает чашкой с торчащим хвостиком чайного пакетика.

– Галка! И я бы с тобой. У меня ведь мечта была – на самолёт стюардессой! Чтоб причёска и синяя форма. Лётчики красавцы. – Отодвигает чашку, шелестит обёрткой печенья «Столичное». – Только бабка всё болеет, а Юрка... Вчера оболтусу пиджак и тетради купила. А ты спроси, сколько денег оставила спекулянтам…

– Хорошая ты, Василиса. Своди сына в кино с китайцами.

– Чего там?

– Смешно.

Длинный гудок известил конец обеда.

Галина ушла. Не сразу, конечно. Под причитания Василисы: «Без денег, девка, да совсем сирота» отработала положенные две недели, прошаркала метлой под «вологодских ребят». Шикала на тяжёлые сапоги с глиной на подошве, поднимала глаза от трещин на асфальте, прямо глядела в лица. А то и покрикивала на обладателей этих самых лиц. И улыбалась.

Впереди маячит рассвет: трудный, свежий.