Володя и Витя

Глава 1

Когда вожатый Костя, он же «Космос» для одних и «Костик» для других, в сотый раз за день взглянул на часы, ему показалось, что время в лагере «Солнечный» окончательно сошло с ума. Оно не текло и не бежало, а застыло, как кисель в столовой, который сегодня, в последний день третьей смены, был особенно похож на жидкое стекло.

Половина шестого вечера. Солнце, вопреки статусу «последнего луча», пекло с прежней энергией, высушивая и без того хрупкую траву на футбольном поле. Откуда-то из-за корпусов доносился надрывный крик детского хора, исполняющего «Крылатые качели» так, будто от этого зависела судьба их возвращения домой. Пахло нагретой сосновой смолой, речной тиной и, что самое главное, предотъездной тревогой и этот запах смешивался с чем-то сладковатым и горьким одновременно: с невысказанными признаниями, недопетыми песнями и недосмотренными закатами. Завтра в семь утра автобусы развезут всех по домам….

Костя стоял на крыльце третьего корпуса, сжимая в руке планшетку с каким-то дурацким списком, и пытался вычислить в толпе снующих детей своего главного врага — Витю Смирнова, по прозвищу Шнобель. Витя был абсолютным рекордсменом смены по количеству «происшествий»: он умудрился засунуть живого ужа в тумбочку к медсестре, покрасить голову Светы Козловой йодом, маскируя это под рыжий цвет, и вчера, на прощальном костре, салютовать из петарды прямо в сторону столовой, из-за чего повариха тётя Галя не разговаривала с ним до сих пор. Ровно в 17:45 прозвучал третий, предпоследний звонок на вечернюю линейку. И в эту секунду Костин мир, состоящий из расписаний, режимных моментов и отбоя, дал трещину.

— Костик! Костик! — раздался писклявый голос за его спиной.

Это была Лиза Крапивина, тихая девочка из третьего отряда, которая всю смену носила с собой альбом и рисовала. Она никогда не участвовала в общих шалостях, не бегала на «свечку» после отбоя и вообще была похожа на маленькую серую мышь, которую все игнорировали. Сейчас, однако, мышь была взволнована до крайности. Её светлые брови были сдвинуты, а в глазах стояли слёзы.

— Костик, мне нужна ваша помощь! Срочно!

Костя вздохнул. Ну вот, началось. Девочка потеряла варежки в августе или нашла паука в сапоге. Он приготовился слушать про паука.

— Я потеряла «Володю», — выдавила Лиза, и по её щеке скатилась настоящая, крупная слеза.

— Кого? — опешил Костя. — Вожатого Володю, что ли? Он в администрации, сидит отчеты строчит, не переживай.

— Нет! — Лиза затрясла головой и судорожно начала рыться в своём потёртом рюкзачке. — Это… это «Володя». Мой… мой герой.

Костя не раз видел, как из рюкзака Лиза извлекала тонкую растрепанную книжку в мягкой обложке. «Владимир Высоцкий. Стихи и песни». Костя узнал это издание: старое, с желтыми страницами, из серии «Библиотека поэта», которую обычно давали читать только на уроке литературы. Он никогда не видел, чтобы её читали. А Лиза, судя по всему, не просто читала. Она жила ею. Альбом для рисования, который она таскала с собой, был битком набит не пейзажами, а портретами: остроносый мужчина с гитарой, хмурый взгляд, знакомые до боли черты.

— Куда он делся? Ты его где-то оставила?

— Нет! — Лиза почти кричала, но сдерживалась, чтобы не привлекать внимание. — Я всегда ношу его с собой. Я… я отдала его ему.

— Кому? — Костя уже начал терять нить разговора. Солнце слепило глаза, голова гудела от жары.

— Володе. Смирнову. Шнобелю. Почитать вслух.

Эта новость была настолько странной, что Костя даже забыл нахмуриться. Витя Смирнов и книги, эти понятия несовместимые. Витя Смирнов и чтение вслух, это вообще за гранью фантастики.

— То есть как отдала? — переспросил он.

— У нас был спор, — Лиза покраснела, и теперь её щеки горели не от слёз. — В прошлую среду, после отбоя. Он… он сказал, что я рисую какого-то странного деда, а не крутого парня. Он сказал, что настоящий герой, это тот, кто может в одиночку залезть на флагшток и привязать туда трусы начальника лагеря. Он смеялся над моими рисунками. А я сказала, что настоящий герой, это тот, кто пишет так, что сердце разрывается. И… и мы поспорили. Я сказала: «Вот, прочитай, тогда и поймешь».

— И ты ему просто так отдала книгу? — Костя был в шоке от такого поступка. Это было всё равно, что скормить трюфель свинье.

— Не просто так. Он взял и сказал, что если не поймет, то нарисует на моем альбоме рожу. А если поймет… — Лиза замялась, — если поймет, то должен будет признать, что я права. И … и он должен будет отдать мне книгу, но на первой странице написать, почему он считает Владимира Семёновича настоящим героем.

Костя присвистнул. Хитрый ход. Или невероятно наивный.

— И что, он прочитал? — спросил Костя, хотя уже знал ответ. Витя Смирнов и чтение стихов — это катастрофа!

— Сегодня утром он подошел ко мне и сказал: «Я понял. Приходи на футбольное поле в 18:00, отдам книжку, как обещал». — Лиза шмыгнула носом. — Я пришла. А его нет. Я уже весь стадион обыскала, все кусты обшарила, а его нет! Костик, он уехал? Его родители забрали пораньше?

Костя задумался. Витя Смирнов должен был быть здесь. И точно не мог уехать без скандала.

— Ладно, — решительно сказал Костя, чувствуя, как внутри закипает странное волнение. Он отвлекся от своих дурацких списков. — Пошли искать этого твоего Шнобеля. Я его не для того всю смену изо всех сил в столовую гонял, чтобы он в последний день испарился с твоей книгой.

И они отправились на поиски.

«Солнечный» гудел предотъездным ульем. Родители, которые приехали пораньше, как муравьи тащили чемоданы. Кто-то рыдал в голос, прощаясь с подругами. Кто-то отчаянно доедал печенье, которое нужно было сдать в кладовку. Костя прочесывал территорию с профессиональной въедливостью, раз за разом натыкаясь на знакомые лица, но не на Витю. Они заглянули в столовую, где тётя Галя уже раздавала ужин, обиженно поджав губы. Вити не было. Они обошли клуб, где шла подготовка к заключительному концерту и где девочки из пятого отряда из последних сил репетировали танец маленьких лебедей. Они заглянули в медпункт, где медсестра Инна Павловна с ужасом спросила: «Опять Смирнов? Снова синяк?» Но Вити не было нигде. А время поджимало. До отбоя оставалось полтора часа. Костя чувствовал, как пот стекает по спине. Он уже начал мысленно прикидывать, как будет писать объяснительную на имя начальника лагеря «О пропаже сборника стихов Высоцкого, выданного с целью ликвидации неграмотности», как вдруг Лиза, которая бежала чуть позади него, резко остановилась.

— Там, — прошептала она, показывая пальцем на старое пожарное депо. — Там.

Это было заброшенное здание на самой окраине лагеря, куда детям запрещалось соваться под страхом немедленной отправки домой. Дверь была приоткрыта. Костя осторожно толкнул дверь. Внутри было темно и пахло сыростью и ржавчиной. Сквозь грязное окно пробивался последний луч солнца, и в этом луче, сидя на перевернутом ящике из-под сгущёнки, сидел Витя Смирнов. Шнобель. Он сидел, низко опустив голову и выглядел абсолютно разбитым. Его лицо было бледным, а на коленях лежала та самая растрепанная книга. В руках он держал карандаш, но ничего не рисовал и не писал, а просто крутил его в пальцах.

— Витя! — ахнула Лиза, вбегая внутрь. — Ты что здесь делаешь? Весь лагерь на ушах!

Витя поднял на неё глаза. И Костя понял, что он плакал. Но не как ребенок, которого наказали, а как-то по-другому.

— Тише ты, — хрипло сказал Витя, шмыгая носом. — Я… я просто думал. Тут тихо. А там эта вакханалия, прощания… А я не хочу прощаться с этими…

Он снова замолчал и уставился на книгу. Костя подошел ближе. Внутренности у него странно сжались. Он ожидал чего угодно: ожога от петарды, синяка, оторванного уха, но только не этой немой, взрослой печали на лице тринадцатилетнего хулигана.

— Шнобель, — Костя старался говорить ровно, — ты что, читал?

— Прочитал, — буркнул Витя, не поднимая глаз. — Два раза. Я сначала не понял одну строчку, про лошадей. Думал, это про лошадей. А потом понял, что это не про лошадей. Что это… — он запнулся, — про нас. Про нас, дураков.

Витя резко открыл книгу на первой странице. Там, где обычно стоял штамп библиотеки, крупным, корявым, но старательным почерком, который Костя знал по запискам в дневнике, было написано:

«Настоящий герой — это не тот, кто всех побеждает. А тот, кто может проиграть, но не сдаться и не предать. И чье сердце всегда остается здесь, на войне, даже если его дом, это просто пионерский лагерь. Спасибо тебе, Володя. Ты меня заставил задуматься. Надеюсь, мой дед бы тебя одобрил. Он тоже был героем. Умер в 45-м. Витя».

Костя прочитал это дважды. Сердце сжалось от нежности и боли. Он знал, что у Вити нет отца, он живет с бабушкой. Но чтобы дед… Костя почувствовал себя нелепым и пустым со своими планшетками и расписаниями. Лиза, заглянув в книгу, тихо ахнула. Она взяла книгу в руки, погладила страницы.

— Ты… ты всё понял, да? — прошептала она.

— Я не дурак, — обиженно сказал Витя, но в голосе уже не было привычной агрессии. — Только ты… ты рисуешь его слишком добрым. А он там… он там, — Витя ткнул пальцем в строчку, — «на смерть» играл. У него голос, как наждак. Он же не пел с гитарой, он… он кричал душой.

И в этот момент Костя увидел неразрывную связь между ними. Между тихой девочкой, которая рисовала портреты в альбоме, и хулиганом, который всю смену искал способ доказать, что он что-то может. Они оба искали героя, только разными способами. И они нашли его в одной, старой, пахнущей пылью книге.

Снаружи послышался громкий голос начальника лагеря, который созывал всех на прощальный фейерверк. Лиза взяла Витю за руку.

— Пойдем. Ты написал то, что нужно. А я… я нарисую тебя рядом с ним. Хорошо?

— Не надо, — буркнул Витя, но не отнял руки.

Костя вывел их из депо. Солнце садилось, заливая всё вокруг золотом и багрянцем. Этот вечер был самым красивым за всё лето. Они шли по аллее, грязные, запыхавшиеся, с книгой в руках, и вокруг них суетились остальные дети, кто-то с криками бежал к реке, кто-то обнимался на прощание. И Костя, глядя на них, понял самую важную вещь, которую не вычитал ни в одной книге по педагогике. Лето прощается. Оно всегда уходит. Третья смена закончится завтра в семь утра. Шнобель уедет в свою квартиру, Лиза — в свою. Их пути, скорее всего, не пересекутся. Но книга останется. В ней будет надпись, а в альбоме Лизы появится новый рисунок — Володи и Вити: один на фотографии, другой с оттопыренными ушами, но с серьезными, взрослыми глазами. Вот так, нелепо и трогательно, на спор, начинается что-то настоящее. Что-то, что не смывается дождем и не кончается вместе с лагерной сменой. Костя вздохнул, посмотрел на планшетку и, улыбнувшись, разорвал список «замечаний».

— Ну и черт с ним, — сказал он сам себе. — В конце концов, главное, чтобы у них там, в реальной жизни, тоже были такие споры. И чтобы не боялись проигрывать.

В небо взлетела первая ракета, рассыпаясь тысячами искр. Прощание с летом, как и любое прощание, было началом чего-то нового.,,