Вольный ветер степей

Посвящение

Посвящается моему любимому папе и тому, благодаря кому была написана повесть – далёкому другу детства.

Вольный ветер степей не ведает преград: он свободен как полёт разгулявшихся мыслей, он упругий, быстрый и носится там, где ему вздумается. Он проносится над сухим ковылём, захватывая в объятья терпкий запах полыни, гонит что есть мочи вперёд, пока не врежется в маленький перелесок, пугая многочисленных птиц своим внезапным появлением. Нагоняет рябь на зеркальную поверхность пруда, сдувая запылённые волосы коровьего пастуха прямо тому на глаза, отгоняет от стада слепней и назойливых зелёных мух. Даже когда в степи наступает безветрие и тишина, солнце нещадно палит с неба и гуталинового цвета чернозём начинает расходиться широкими трещинами, внезапно налетает ветер, приносит ливни и прохладу. Он вновь становится хозяином положения на всём огромном пространстве – вольный ветер степей.

Глава 1. Приезд

Жарким июньским днём ещё совсем не старая серебристого цвета Тойота Камри остановилась на обочине шоссе возле кукурузного поля.

– Вылезай, племяшка! С вещами помочь? – вопросил тихим басом полный лысоватый мужчина лет сорока, папин брат дядя Володя.

– Да там только рюкзак, дядь Володь. Все вещи родители забрали. Я сама тут доберусь.

– Ну давай, малышка…

– Мне вообще-то шестнадцать в августе!

– Ох, племяшка, совсем взрослая ты стала. Только вчера тебя на руках качал, а скоро ты меня в росте догонишь. Да что тут скажешь… Ну, давай, я дальше покатил.

– Спасибо тебе огромное, что подвёз! Передавай привет жене и дочке.

– Передам.

Я выбралась из машины, подхватила рюкзак и направилась к еле заметной среди кукурузного поля дороге слева от шоссе. Она вела в сторону села Б*., которое находилось в километре от проезжей части, и мне не хотелось, чтобы дядя потерял лишнее время: у него были какие-то срочные дела в городе.

Знакомые ещё с детства родные места узнала сразу, хоть и не была здесь с прошлого лета. В этой деревне жили родители моего папы, а мы всей семьёй приезжали к ним на летние каникулы. Я выросла в этих местах, здесь прошло моё замечательное детство. Только вот около трёх лет назад всё изменилось. Дедушка скончался от внезапно проявившегося рака, а бабушку забрал к себе дядя Володя. Она была жива до сих пор, и мы иногда навещали её, когда гостили у родственников и просто так, по большим праздникам. И это лето родители решили провести вместе с нами – мною и моими младшими братом и сестрой в Б*. Они вчетвером приехали ещё в конце мая. А я задержалась в Москве из-за школьных экзаменов.

Старожилы хорошо знали нашу семью и поэтому присматривали за домом в наше отсутствие. Три или четыре поколения папиных предков проживали в этих краях, и не оставляли родной земли, хотя в своё время и переехали сюда из дальних мест. Только папа отличился: не желая прозябать в селе, он в шестнадцать лет уехал в Москву учиться, поступил в престижный институт и окончил его с отличием. А находясь в статусе видного молодого мужчины, повстречал мою маму, москвичку, в которую влюбился с первого взгляда. Через пять лет у этого дуэта появилась я, а позже родились двойняшки, превратив наше трио в замечательный квинтет.

С сельскими ребятами я была дружна. Хотя и называли за глаза «городской» и окрестили обидным прозвищем «Королевна», именно в их компании я проводила все летние вечера. Но ближе всего я сошлась с двумя мальчишками – Костей, который меня всегда защищал и был моим лучшим другом, и ещё с Егором. Последний спас меня в пятилетнем возрасте на пруду: привлёк внимание взрослых, заметив, что я начала захлёбываться в воде, когда училась плавать. Он был старше меня всего на год, но с тех пор мы были неразлучны, по крайней мере на протяжении лета. Мои родители были благодарны за моё спасение и сдружились с его родителями. Я часто бегала к тёте Зое и Андрею Николаевичу, оставаясь у них в гостях до позднего вечера. Тем более у них одних в одно время на всю округу был настоящий живой жеребёнок. Посему мы часто вместе с Егором пропадали в огромном сарае, кормя и ухаживая за Чёрным Ветром – так окрестили подраставшего жеребёнка. Позже Егор не раз катал меня на нём по степи, много рассказывал о жизни животных и растений, то, что сам слышал от отца, который работал егерем. К родителям своего спасителя я тоже была привязана, особенно к Андрею Николаевичу. Он всегда угощал меня различными вкусностями, и даже если мы с его сыном проказничали, никогда нас не ругал. Хотя, когда я сломала руку в тринадцать лет, после того как покаталась с Егором на велосипеде, рассердился сильно на нас обоих. Потом даже приходил к моим родителям извиняться. Моя мама рвала и метала, ведь её дорогая дочка собиралась стать знаменитой скрипачкой, а тут такая травма. Из-за этого происшествия мы тем летом рано уехали, а в последний вечер перед отъездом, прощаясь в степи, четырнадцатилетний парень, непривычно хмурый и серьёзный, просил меня не уезжать, а потом внезапно поцеловал в губы и, видимо, испугавшись своего поступка, мигом вскочил на коня и ускакал.

Мы с Егором часто писали друг другу электронные письма, но потом всё как-то постепенно сошло «на нет». Я училась в школе, с музыкалкой разъезжала по концертам, а он сам первый не стал писать, и почти год я о нём ничего не знала. Очень хотелось увидеться с ним и с его родителями, обсудить последние новости, покататься, как в детстве, на Чёрном Ветре.

Посему я довольно бодро шагала по пыльной дороге, предвкушая скорую радостную встречу. Но по мере углубления в кукурузные дебри мой энтузиазм быстро испарился. Солнце нещадно палило с безоблачного неба, заставляя пожалеть о том, что на мне были джинсы, а не летний сарафан. Идти до села около получаса, но по такой жаре тащиться намного дольше.

Внезапно за спиной послышался топот копыт. Я остановилась, приставив руку козырьком ко лбу. И вскоре из-за поворота показался вороной конь, которого хоть и не сразу, но узнала. Поравнявшись со мной, всадник осадил скакуна и удивлённо уставился на меня. Я восседающего в седле парня узнала сразу.

– Привет, Егор!

– Аня? Анька, ты?! – мой давний знакомый тут же соскочил на землю, оглядывая меня с макушки до пят.

Как же он вырос! И похорошел. Пшеничного цвета волосы вились кольцами над ровным высоким лбом, голубые глаза смотрели с прищуром, словно не доверяли тому, что видят. Угловатость и неловкость тела исчезли, как и ранее заметная худоба. Руки будто вытянулись, стали больше, сильнее. Да и взгляд стал твёрже и словно бы острее. Лоб разрезала пополам прямая морщина, совсем нетипичная для столь юного лица.

– Конечно, я! Ты не представляешь, как успела соскучиться! – воскликнула я, кинувшись обнимать Егора.

Радостный порыв мой парень не оценил и в ответ не обнял. Только ещё более внимательно стал рассматривать, словно вообще видел впервые.

– А ты изменилась за последнее время.

– Ты почему писать перестал? Я так ждала.

– Ты тоже не писала.

Я залилась румянцем и побыстрее сменила тему:

– Откуда едешь?

– Из Нагибина. А ты откуда? Твоих родителей видел недавно, но тебя не встречал.

– Я экзамены в Москве сдавала, потом поездом до Воронежа ехала, а там – дядя подвёз. Ему по делам дальше надо, а меня он у поля высадил.

– Пошли вместе, нам по пути.

– Пошли. А на Ветре не дашь прокатиться?

– Ну не сейчас, ты, небось, уж и забыла, с какой стороны на коня садиться. Ладно, давай вещи хоть довезём.

Я протянула ему рюкзак, который Егор пристроил к седлу. И вдруг парень снял с головы кепку и молча нахлобучил мне на макушку. Обзор исчез.

– Напечёт ведь тебе! – воскликнула я, приподнимая козырёк.

– Ничё, я привык. Тебе-то с непривычки жарит.

– А в этом году лето жаркое опять будет, почти без дождей.

– Почём знаешь?

– Папа прогноз погоды на всё лето смотрел.

– Понятно.

Мы замолчали. Как-то враз сделалось неуютно и неудобно. Егор изредка продолжал рассматривать меня, осторожно бросая на меня быстрые изучающие взгляды, будто боялся лишний раз потревожить.

– Как дома? Как мама, папа? Я очень по ним соскучилась! – наконец прервала я затянувшееся молчание.

– Мать – понемногу, вся в хозяйстве.

– А Андрей Николаевич? Так же егерем работает?

После этих моих слов Егор вдруг помрачнел и опустил голову, плотно сжал губы и ничего не ответил. Я так удивилась, что остановилась, но парень схватил меня за руку и дёрнул к себе – иначе попала бы под копыта Ветра.

– Всё также, – с трудом выдавил он из себя.

Ничего не понимая, помолчала ещё, а про себя лихорадочно подумала – может, случилось что-то у них? И всё же я решила продолжить разговор:

– Можно тогда к вам зайти? Хоть с родителями твоими поздороваться. Егор, я, правда, очень скучала.

– Что-то не видно, – невесело усмехнулся парень. – А к нам не обязательно приходить.

– Егор! Да что происходит! Что ты со мной, как с чужой!

– А как надо? Ты мне кто?..

Я резко остановилась, подняв на парня заблестевшие от обиды глаза.

– Знаешь, что! Сама дойду. Поговорим, когда ты будешь в настроении!

Я выдернула свою руку из ладони Егора. Сняла с Ветра рюкзак и бодро зашагала вперёд. Парень не окликнул меня, а через несколько мгновений пронёсся мимо, заставив глотать дорожную сухую пыль из-под копыт коня. Вот наглец! Не обернулся даже!

До дома добралась, еле волоча ноги. Открыла старую скрипучую калитку и сразу бросилась к колодцу.

– Ну здравствуй, дочурка, – послышался с крыльца низкий, чуть насмешливый голос папы.

Я обернулась, постаравшись кивнуть в ответ на приветствие, но только воду пролила на футболку.

– Не пей так много ледяной воды! Можешь заболеть, – предостерёг отец, спускаясь с крыльца.

– Ничего! – ответила я, вновь приложившись к жестяной кружке. – Чуть не померла в этой жаре!

– Долго ты добиралась. Почему задержалась?

– Не хотела дядю напрягать, он спешил куда-то по своим делам. Шла от шоссе через поле кукурузное, – ответила, набирая ещё воды.

– Молодец, что удачно экзамены сдала.

– Спасибо! Пап, я сразу ребят хочу увидеть… Отпустите?

– Все вечером соберутся, скорее всего. Днём не найдёшь никого, – произнёс отец. – Иди хоть помойся с дороги. Потом пообедай – мать сварила свежий суп.

– А брат с сестрой?

– Носятся по деревне. Сорванцы!

– Ладно, – задумчиво произнесла я, оглядываясь на дорогу.

– Ань, а кепка чья? Твоя, что ль? Или у дяди одолжила?

Только теперь я сообразила, что забыла Егору кепку отдать. Нет, сейчас к нему уж точно не пойду! Пусть сам за ней приходит!

Глава 2. Долгожданная встреча

Спустя три часа, чистая и в новом лёгком сарафане, я неторопливо шла по улице в сторону местных прудов, устроенных с незапамятных времён возведением плотин на проходящем по селу глубокому оврагу. Уже вечерело, и я надеялась застать ребят у их традиционного места встречи, в будке у прудов.

Село было маленькое, оно скромно пряталось в низине между холмами от пролетающих здесь круглый год степных ветров. Населено оно было, впрочем, как и всё последнее время, доживающими свой век колхозниками-пенсионерами. Молодёжь по окончании сельской школы в большинстве своем разъезжалась по городам, не желая прозябать в деревне без всякой перспективы. Но в летнюю пору село наводнялось ребятишками, подростками и совсем уж взрослыми ребятами, которые в приличном количестве приезжали сюда на каникулы.

Для меня поездки в деревню были отдыхом от насыщенной городской жизни, ведь я не привыкла к физическому труду, тогда как местные ребята пахали все четыре времени года. Их мечты сводились к тому, чтобы вырваться из этого порочного круга, а мои – отдохнуть от безумного круговорота городской жизни. Становясь старше, мы переставали понимать друг друга. Но летом нам друг без друга было скучно. Я нуждалась в общении со сверстниками, а они – в моих рассказах о жизни в столице. Хотя я и пропадала каждый год на долгое время, была уверена, что меня не забыли.

Дорога вывела меня к глубокому оврагу, в котором находился Нижний пруд. Был он расположен по левую сторону от дороги. По правую недавно вырыли ещё один – Верхний пруд. Я спустилась почти до воды, ища глазами «будку» – небольшое деревянное грубое строение, сколоченное из нестроганых досок. В ней доярки ждали в полдень стадо, а вечером собиралось большинство местных ребят. Компания состояла примерно из пятнадцати человек. Но хорошо я знала лишь половину. Главой была Татьяна – местная светловолосая красавица с огромными шоколадными глазами и немалым размером груди. Когда я была в последний раз в деревне, ей было шестнадцать. Значит, сейчас почти восемнадцать. Ещё Ванька – шутливый семнадцатилетний задорный парень, танцор, каких поискать. Все считали, что танцы – недостойное занятие для деревенского парня. Но я была в восторге от того, как Ванька двигался. За любовь к танцам парня не особо уважали, но прощали за то, что профессионально играл на баяне. Нас было трое, кто в принципе умел играть на музыкальных инструментах – Ванька, я и Костя. Последний был, как я сказала ранее, моим лучшим другом. Высокий, светловолосый, добродушный двадцатилетний парень, в компании он был самым старшим. Два года назад ребята почему-то решили, что он в меня влюбился, но я ничего такого с его стороны не замечала и относилась к нему, как к старшему брату. Костя был для меня самым замечательным, но… Но мне нравился Егор. Следующие в кругу знакомых – Света и Луиза, обе на год меня старше. Света – худенькая, невысокая, с длиннющей пшеничной косой девочка. Мы хорошо ладили когда-то. Она была мягкой, всем всё прощала и совсем не умела говорить «нет». Мы сдружились, хоть и ненадолго. Я знала, что Свете нравился Костя. Но парень проводил всё время со мной, отчего та ревновала его и настороженно относилась ко мне. Мы не поссорились, нет. Просто перестали общаться и встречались только, когда собиралась компания. Луиза была смуглой, черноволосой и черноглазой красавицей – татарочкой с тонкой талией и слегка выдающимися бёдрами. Её точёной фигурке завидовала даже Татьяна. Но девушкой Луиза была очень доброй и сочувствующей. Также она очень любила животных и в будущем хотела стать ветеринаром. Последние из тех, кого я знала – это Женя и Настя. Женька был крепким восемнадцатилетним деревенским парнем. Про него в будущем точно можно было бы сказать, что вот перед вами настоящий русский мужик с открытой душой и проницательными серыми глазами. Парнем он был высоким, полноватым и очень крепким. Двух девчонок мог разом поднять на плечи. Настюшка же – маленькая, худенькая, с короткими темными волосами и карими глазами – была девушкой Жени. Про них давно было понятно, что, мол, вырастут и поженятся. Интересно, что Женька-то в это верил. А вот Настенька больше молчала. Вообще я редко слышала, чтобы в компании она что-то говорила. Иногда, когда парень начинал бушевать, девушка легко его успокаивала словами. Всё остальное время едва ли она могла сказать несколько предложений. Я видела, что ей иногда было стыдно за Женю, за его глупости, казалось, что в такие моменты несчастлива она с ним.

Я не знала, сколько сейчас собралось ребят, но по гулу голосов слышно, что немало. Остановилась у нагретой деревянной стены и заглянула в щель между начавших гнить досок. Увидела Татьяну, Настю, Женю, Луизу, Свету и ещё троих парней, которых не знала. Попыталась найти глазами Костю, но, к большому сожалению, среди ребят его не увидела.

– Да я вам говорю, видел их сегодня обоих! Вместе шли! – орал незнакомый мне парень.

– Да ну тя, балабол! – фыркнула Танька. – Егора не то что с кем-то, одного не видать, а ты тут сразу с девицей какой-то. Брешешь!

– Танька, да не брешу я! Вот как было, так и говорю! – обиделся тот.

Я решила вмешаться.

– Не меня ли ты, часом, видел? – спросила, выходя из-за стены и становясь перед ребятами.

Восемь голов разом повернулись на голос. Фурор произвела знатный. Дара речи лишились все. А я смотрела на Татьяну. Значит, не отстала ещё от Егора. Дорог он ей. Та глядела на меня, выпучив глаза. Светка, Луиза застыли с полуоткрытыми ртами. Парни отреагировали не так бурно: некоторые просто не знали или не помнили меня. И очень странно было услышать в этом наступившем безмолвии тихий голос Насти:

– Мать честная, Анька приехала!

И словно пелена со всех спала!

– Анька! – возглас Светы.

– Твою ж мать! – воскликнула Татьяна.

– Королевна приехала! – это крикнула Луиза.

– Ты с неба свалилась?! – вопросил незнакомый парень.

– Ты что припёрлась? Дом долгое время стоит пустой, а теперь наконец вы приехали! – последний возглас принадлежал Татьяне.

– Я тоже рада тебя видеть, – ответила мягко и негромко.

Шум смолк, все начали успокаиваться. Парни даже пододвинулись, уступив место на лавочке.

– В прошлом году ездила за границу выступать, вот и не приехала, но очень хотела, – сказала, чуть погодя.

– И что тебя в эту глушь манит? Не пойму, – сказала Луиза с улыбкой. – Как хоть там златоглавая столица?

И я пустилась рассказывать о бешеных буднях, последних новостях, интересных местах, где удалось выступить, удовлетворяя любопытство ребят и ловя иногда на себе их завистливые взгляды. Когда через какое-то время я устало умолкла, Луиза задумчиво подытожила:

– Вот уж точно интересная городская жизнь. Только вот не пойму, чего в эти места таскаешься? Скука тут, особенно зимой. Хотя всё равно здорово, что приехала, гитару, наконец, послушаем!

– Костя играет лучше, а то ты не знаешь! – возмутилась я. – Скрипка – мой инструмент, гитара – увлечение для себя.

– А мы и Костика, и тебя послушаем, – вставила Светка. – Ты надолго, Аньк?

– Как получится, пока на месяц, а там посмотрим…

– Да что у нас, какие развлечения? Ты девчонка избалованная, городская, что тебе в нашей глуши? Подохнуть можно от скуки, – язвительно протянула Татьяна.

– Не переживай, не сдохну, гитару вон привезла с собой, за братом с сестрой смотреть буду, папе с мамой по хозяйству помогать, так что не дождёшься, – ответила я, скрестившись с ней взглядами, словно шпагами.

К девчонке относилась настороженно. Всё-таки мы обе положили глаз на Егора. За прошедший год многое могло случиться. Я – сущий ребёнок рядом с ней. Может, в этом причина такого холодного приёма Егора. Но тогда получается, его слова в тот день не имели никакого значения? И поцелуй тоже?..

– Ну а какие новости у вас? – сменила тему я.

– У-у-у-у, ты много пропустила, – проговорил кареглазый блондин, – приятный, на вид крепкий парень, сидевший рядом со мной. – Кстати, я – Вадим.

– Аня… Что я пропустила?

– Эти – пожениться хотят! – он кивнул в сторону Женьки и Насти.

– Да? – я перевела взгляд сначала на парня, потом на сидящую рядом с ним девушку. Глаза Женьки засияли гордостью, а Настя молча отвела взгляд в сторону, не замечая, как её обнимают.

– Здорово! – постаралась улыбнуться. – Главное, чтоб любовь была, а остальное приложится.

– Да кому нужна эта хвалёная любовь! – воскликнула Татьяна. – Вон этим любовь что ль подавай?! На сеновал, в сарай и…

– Таньк, хватит пошлить! – прервала девчонку Луиза. – Тебе, может, и не надо любви, а кому-то без неё – лучше в обрыв.

– Луиза, ну что такое! Тока про приятное заговорили, а вы всё про смерть да про смерть! Мало того, что в прошлом году случилось? – гневно воскликнула Света.

– А что случилось? – встрепенулась я.

– Ты ещё не слышала ничего? – повернулся Вадим.

– Нет, я ж только приехала.

– Так… Андрей Николаич, отец Егора… Того… Погиб зимой… – проговорил Женька.

Я покачнулась. Словно молнией ударило, разве что не убило.

– Аньк, ты что, правда, не знала? – спросила Татьяна.

– Нет, – прошептала я. – Даже сегодня, когда встретилась с Егором… Он ничего не сказал.

– Ну, верное дело, он до сих пор не отошёл. Хмурый ходит, будто покойник. Отца любил сильно, – проговорила Луиза.

– А… как это случилось? – спросила я. –

– Разбился он насмерть, – начал Вадим. – В конце января метели мели. А ему часто ведь ездить надо. Возвращался как-то вечером, снегу было – ничё не видать… Ну и по встречке вылетела фура – лоб в лоб. Там от машины ничего не осталось…

– И? – поторопила я парня, когда тот замолчал.

– Ну чё и?.. От Николаича тоже почти ничего не осталось… Умер он сразу. А жена и сын, ну и деревня вся только на следующий день узнали.

Вадим замолчал. А мне вдруг захотелось прыгнуть в прорубь, заледенеть, и чтобы всего этого ужаса не было слышно. В ушах глухо отдавались слова Вадима «разбился… Насмерть…»

– Не может быть… Как же так… – еле выговорила я.

– Бывает и хуже...

– Тань, оставь… Она не знала, постоянно у родителей Егора была, – осадила её Луиза.

– Ребят, я пойду… Пока, – проговорила я и бегом ринулась прочь.

Горло душили слёзы, в голове было оглушительно пусто. Как это могло случиться?! Ведь Андрей Николаевич был крепким мужчиной, жизнерадостным, здоровым, аккуратным водителем на дороге. Он в шутку не раз говорил, что обязательно доживёт до ста лет, чтобы посмотреть, чем будет отличаться жизнь в двадцать втором веке от двадцать первого. А теперь… Теперь всё… Кончилось, оборвалось внезапно, так резко, словно кто-то ножницами отрезал в одно мгновенье все планы отца, мужа, хорошего душевного человека.

Я неслась по улице, пока в левом боку не начало колоть, а в лёгких не появилась настоящая песчаная буря. Но даже тогда не остановилась, и только когда свернула на свою улицу, резко снизила темп и пошла уже чуть медленнее мимо старого покосившегося забора, через который густо свешивались ветки вишен, облепленные спелыми ягодами. Я прислонилась спиной к тёплым доскам, схватившись за ближайшие ветки. Сердце бешено стучало в груди, в глазах стояла влажная пелена, лёгкие через хрипы позволяли душному пыльному воздуху проникать вовнутрь.

– Кого я вижу!

Этот возглас заставил меня приятно вздрогнуть и через силу улыбнуться.

– Костя! – еле прохрипела я, увидев перед собой высокого, немного худощавого парня с густой светло-русой шевелюрой.

– Ань? Анютка, что такое? Тебе плохо? – парень быстро подскочил ко мне, обнял за плечи.

– Сейчас… Погоди… Просто неслась, как сумасшедшая. Отдышусь…

Пока я через силу вдыхала и выдыхала воздух, Костя не отпускал меня и успокаивающе гладил по плечам. Когда же перед глазами вновь все стало чётко и ясно, улыбнулась во весь рот и сама крепко обняла парня.

– Ну здравствуй, – уткнулась я в широкое плечо.

– Здравствуй, Анютка, – парень ласково отстранил меня, чтобы внимательнее рассмотреть.

Я тоже бросила быстрый взгляд на него. Он совсем не изменился. Светло-русые короткие волосы все так же обрамляли невысокий ровный лоб. Карие с хитрецой глаза излучали радость и дружелюбие. Мне показалось: он стал ещё выше, хотя, возможно, это я могла не вырасти за прошедшее время.

– Ты подросла, – заметил парень.

– А ты стал старше и солидней, – с улыбкой произнесла я, обвив руками его шею и уткнувшись носом в плечо.

– Когда ты приехала? Почему столько времени ни слуху ни духу, а тут свалилась с неба, как снег?

Я наконец отпустила его и теперь, не торопясь, мы вместе шли по улице к моему дому. До него оставалось совсем немного, поэтому я нарочно замедлила шаг, чтобы подольше поговорить.

– Приехала сегодня днём, а родители – неделю назад.

– Это да… Твои брат с сестрой уже успели поставить полдеревни на уши…

– Что? Опять сарай подожгли?..

– Нет, но залезли в чужой огород за клубникой, как будто своей им мало, гоняли гусей палками у Нижнего пруда, пока хозяйки не пригрозили их крапивой высечь, а позавчера решили на тракторе проехаться! Завели его, но до педали газа не дотянулись… Их Егор заметил и снял обоих оттуда.

При упоминании о Егоре я помрачнела. После разговора с ребятами можно было объяснить его неприветливое и угрюмое поведение. Самой с трудом верилось во все это… Хотя Егора эта потеря изменила слишком сильно.

– Ты не виделась с ним? – спросил Костя, вырывая меня из мрачных мыслей.

– Нет, ещё не виделась, – соврала я. – Но от ребят узнала, что его отец погиб.

– Так ты знаешь уже? Я тут подумал, может, твой приезд отвлечёт его от грустных мыслей?

– Ты что хочешь сказать? – я резко остановилась, внимательно посмотрев на Костю.

– Ничего такого…

– Кость, – перебила я. – Не знаю, что ты напридумывал себе, но мы очень давно не виделись с ним. И то, что было раньше, наверное, уже осталось в прошлом.

– Извини, если обидел.

– Ничего. Пойдём, – сказала я нарочито весело, хотя на душе было по-прежнему горько.

Мы остановились у нашей калитки и с минуту неловко топтались, не зная, что ещё сказать друг другу.

– Ладно, пока? – наконец произнёс Костя.

– Пока, – проговорила я и снова крепко обняла его.

Костя стиснул меня в сильных дружеских объятьях и несколько мгновений не отпускал, а потом внезапно послышался возле уха шёпот:

– Я так рад, что ты приехала, Ань.

Мне стало внезапно душно и жарко, в груди затлело приятное чувство радости, а в животе появились мурашки. Но в следующую секунду мы отстранились друг от друга. Вместе с разорванными объятьями пропало наваждение. Я смущённо улыбнулась. Потом быстро прошла во двор, скрипнула старыми ступеньками, собираясь открыть дверь, как позади снова услышала возглас Кости:

– Анютка, ты надолго в наши края?

– До конца лета, наверное, – ответила ему и вошла в дом.

Глава 3. Я тебе ничего не должен

В моей голове постоянно и неотвязно роились мысли о Егоре и о смерти его отца.

Родители об этом ужасном известии узнали сразу, ещё когда приехали в Б*. Я заново заставила их переосмыслить произошедшее: мама, выслушав меня, молчала, готовя завтрак у плиты, хотя всегда болтала без умолку, а отец скупо произнёс:

– Бедный парень, тяжело ему теперь приходится.

Что-то ещё говорить не было нужды. И в этой гнетущей тишине мои мысли опять вернулись к Егору.

«Почему он сам ничего не рассказал?» – вновь и вновь проносилось в голове. – «Почему эту ужасную новость я услышала не от него?»

За завтраком я медленно размазывала кашу по тарелке, пока меня не окликнула мама:

– Аня! Ты совсем ничего не съела.

– Не хочется… – глухо отозвалась в ответ.

Родительница молча стала убирать со стола грязную посуду. Когда она ушла, я быстро встала, прихватив с собой тарелку с несъеденной кашей, и, стараясь не очень сильно скрипеть дверью, вышла во двор. Забежав за угол дома, быстро вылила всю кашу в неглубокую миску и, позвав кошку Мурку, с которой быстро явились ещё два чужих кота, с умилением смотрела, как голодная троица с завидной скоростью расправлялась с моим завтраком.

– Так, Анька! – услышала я возглас позади себя. – Значит, мы должны эту кашу в себя впихивать, а ты её котам выливаешь!

Я остановила речь брата взмахом руки. Дима с Диной стояли в нескольких шагах от меня и обидчиво взирали, как в миске быстро исчезала каша. Маленькие разбойники сегодня позавтракали раньше меня и уже наверняка успели несколько раз оббежать по периметру всё село.

– Во-первых, братик, ты, в отличие от меня, можешь избавиться от завтрака минимум пятью способами. Во-вторых, я бесплатно подкинула тебе ещё одну идею, ну и, в-третьих, следующий поход в магазин обойдётся мне лишними порциями мороженного – тебе и сестре.

Димка после этого компромиссного предложения выступил вперёд, потому что в их дуэте негласным лидером был он. Потом с вопросительным взглядом он на секунду повернулся к сестре, и та утвердительно кивнула.

– Мы подумаем, – важно насупившись, произнёс он, и, взявшись за руки, они неторопливо удалились.

Я только усмехнулась. Брат с сестрой были двойняшками на шесть лет младше меня. Иногда они безмерно меня раздражали, но в принципе у нас были прекрасные отношения.

Проскользнув обратно в столовую, поставила тарелку на видное место, надеясь улизнуть до того, как мама заставит мыть посуду. Но осуществлению коварного плана помешал вошедший отец.

– Аня, – он вручил мне пакет и деньги. – Сходишь в магазин за хлебом, а потом к Зое – за молоком.

– Аня! – донёсся голос мамы, – как придёшь, набери клубники и вымой посуду!

Крикнув «Хорошо!», поскорее шмыгнула на улицу.

Солнце ярко светило с безоблачного сине-голубого неба. Несмотря на то, что было ещё три часа до полудня, в доме находиться приятней – не так душно и жарко. Ступнями через тонкую подошву босоножек ощущалось, как сильно успели нагреться ступеньки. Я заглянула в сад, отыскала Димку и Дину, и вместе мы пошли в магазин за хлебом и обещанным мной мороженным.

Сразу за домом располагался немалый огород, на котором довольно много чего росло (спасибо маме). Она всегда любила возиться со всякими растениями. Папа всё время ворчал на горшки, которыми были уставлены все подоконники в нашей квартире. Но дачу маме покупать категорически отказался, отнекиваясь этим деревенским домом. Пройдя огород, вышли через деревянную калитку, попав в заросли репейника и полыни. Бодренько преодолели их по давно протоптанной тропинке и оказались на широкой дороге, ведущей прямо к магазину.

Сам магазин представлял собой небольшое вытянутое здание, выложенное кирпичом. Над входом висела голубая вывеска, на которой тёмно-серой краской было выведено «Магазин» с облупившимися «и» и «эн».

Мы поднялись по старой, начавшей гнить, лестнице и зашли внутрь. Деревянная дверь заскрипела, издавая странный звук, походивший не то на чих, не то на икоту. В помещении помимо продавщицы, тёти Вали, находились ещё Света, Ваня, Костя и три старушки. Мы хором поздоровались. Тётя Валя подняла голову и, улыбнувшись, начала меня подробно расспрашивать о том, что произошло в моей жизни за год отсутствия. Я сбивчиво отвечала на вопросы, пока брат не дёрнул меня за руку.

– Сейчас, – произнесла быстро, успев ответить продавщице, что успешно сдала экзамены и перешла в десятый класс. – Тёть Валь, можно два стаканчика мороженного, пожалуйста!

– Да хоть три, – заулыбалась она и, подойдя к холодильнику, вытащила мороженое.

Димка фыркнул.

– Одно?! – он с недоумением уставился на меня.

– По одному на каждого, – поправила я, отдав деньги и вручив пломбир брату с сестрой. – С вас достаточно.

Димка ничего не ответил. Быстро он с Динкой распаковали мороженое и выскочили на улицу. В окне я увидела, как маленькие разбойники понеслись по дороге к Верхнему пруду. Но через минуту я обнаружила ещё одного человека, идущего по дороге, только уже в сторону магазина. Сердце против воли застучало быстрей. Егор остановился, по-видимому, окликнул моих разбойников, потому что те тоже остановились. Некоторое время они разговаривали, а потом Димка махнул рукой куда-то в сторону магазина. Егор кивнул, сказал что-то ещё, и двойняшки побежали дальше к пруду, на ходу уплетая мороженое.

Я отвернулась от окна и огляделась. Костя о чём-то шутил с Ваней. Света иногда пыталась вставить свои пять копеек, но было видно, что влиться в мужской разговор ей не удаётся.

Когда заскрипели ступени, непроизвольно начала теребить край футболки от волнения. Дверь скрипнула. На мгновенье подняла глаза и тут же их опустила. Егор вежливо со всеми поздоровался. А потом встал у стены ближе к выходу. Я тайком бросала взгляды в сторону парня. Больше всего хотелось, чтобы побыстрее привезли хлеб, а ещё – выбраться из помещения наружу. Находиться внутри становилось всё более невыносимо. Все продолжали заниматься тем, чем и до прихода Егора, но как только он появился в магазине, что-то поменялось. Я ощущала это каждым шевельнувшимся на руках волоском.

Через десять минут наконец подъехала газель с хлебом. Я радостно выдохнула и заняла очередь. Костя оказался вторым. А самым первым был Егор – по негласному согласию всех присутствующих.

– Ань, иди вперёд, – сказал Костя, обернувшись и подтолкнув меня к кассе.

Я даже сообразить не успела, как очутилась возле Егора. Случайно задела его руку своей. От прикосновенья сильно вздрогнула. Парень повернул голову в мою сторону.

– Прости, я случайно, – еле выдавила слова из горла.

Ничего не ответив, Егор отвернулся.

Через пять минут я вышла из магазина. Спустившись по лестнице, завернула за угол здания, где росло несколько берёз. Внутри всё было напряжено. Я шла и смотрела в землю и чуть не налетела на Егора, стоящего возле одного из деревьев. От изумления я даже не стала извиняться. Просто стояла и глядела перед собой.

– Смотри, куда идёшь, – произнёс спокойно Егор.

Изумление быстро сменилось откуда-то взявшейся злостью:

– Я и смотрела!

– Поэтому второй раз на меня налетаешь, – усмехнулся парень.

Очень хотелось сказать что-нибудь язвительное в ответ. Но вместо этого я вдруг резко сникла и, глядя ему в глаза, спросила:

– Егор, почему ты мне вчера ничего не рассказал про отца?

Лицо парня побледнело, а на щеках появились яркие пятна. Голубые глаза опасно заблестели. Его взгляд сделался жёстким и ледяным. Он резко подошёл ко мне и со всей силы схватил за запястья. Я подалась вперёд, еле сдерживая дрожь во всём теле. Наши глаза встретились. Сердце в моей груди бешено колотилось, а ладони за секунды вспотели.

Егор чуть наклонился, фактически к самым моим губам.

– Я тебе ничего не должен, запомни! – зло произнёс он.

Мгновение, и парень отступил назад, освобождая мои руки. Ошеломлённая, я стояла на месте, не смея вздохнуть, в то время как он быстро прошёл мимо меня и исчез за углом.

Я прислонилась к берёзе, закрыла глаза. Потом медленно подняла руку и указательным пальцем провела по пересохшим губам и почему-то улыбнулась. Не спеша развернулась и пошла домой, стараясь убедить саму себя, что совершенно не знаю причин своей глупой улыбки.

Глава 4. Старые воспоминания и новые волнения

Я вошла в дом, положив пакет с хлебом на ближайший стул. Из кухни доносился запах капусты, значит на обед мама варит щи. Я медленно присела за стол, подложив под голову руку. Входная дверь снова заскрипела, и в коридоре показался отец.

– Купила? – спросил он, подходя ко мне.

Я кивнула, снова погрузившись в свои мысли.

– А где молоко, Ань? – голос отца настойчиво пытался вернуть меня к реальности.

– Забыла, – пожала плечами в ответ.

Отец пристально посмотрел мне в глаза, потом положил банку с деньгами на стол и молча вышел.

Посидев ещё какое-то время в состоянии транса, я машинально взяла пакет с деньгами и банкой и тоже вышла. Когда уже оказалась за огородом, вдруг поняла, что иду домой к Егору, вернее не к нему самому, а к его матери, тёте Зое. Она единственная во всей деревне продавала вкуснейшее молоко от своей коровы по самой низкой цене. Не останавливаясь, я продолжила свой путь, лихорадочно соображая, как поступить. Одной встречи с парнем мне хватило с лихвой. Целую неделю можно будет вспоминать.

Пока шла вдоль улицы, страх медленно и неотвратимо затоплял моё сознание. Наконец, остановившись возле старой калитки, собрала оставшуюся волю в кулак и прошла во двор.

Там всё было по-прежнему. Я поднялась по некрашеным ступенькам и постучала в дверь. Появившаяся в проёме тётя Зоя за прошедшее время словно и не изменилась, только на лицо её легла заметной тенью горечь утраты и не успевшая утихнуть боль.

– Здравствуйте, тётя Зоя, – произнесла я.

– Аня?.. Анечка! – женщина осматривала меня, словно не веря своим глазам.

– Я приехала вчера… – начала неуверенно и остановилась, не успев завершить фразы. Тётя Зоя приблизилась ко мне и крепко обняла.

Я оторопела. Глаза сразу стали влажными. Поэтому вместо того, чтобы обнять в ответ добрую женщину, стала отчаянно моргать. В голове болезненной волной пронеслись далёкие воспоминания, от которых сделалось ещё только хуже на душе.

– Что ж мы стоим тут, – вдруг забеспокоилась тётя Зоя, чуть отстраняя меня, но не убирая с моих плеч мягких и крепких рук. – Анюта, проходи…

И я вошла в дом, не позволив судорожному всхлипу вырваться из груди. Лишь едва слышно выдохнула, следуя за женщиной в комнату.

– Так когда ты приехала, милая? – спросила она, усаживая меня на стул.

– Вчера, – тихо ответила, оглядывая старые некрашеные стены, завешанные большими старыми коврами, чистый деревянный пол, большой старинный сундук с тяжёлой крышкой, тюлевые занавески, простую вышивку на стене рядом с большими старинными механическими часами с маятником, фотографии, на которых застыло замечательное прошлое уже без счастливого будущего.

Тётя Зоя кивнула в ответ и, опустив глаза, посмотрела на пустую банку в моих руках.

– Я за молоком, тёть Зой… У вас ведь всегда самое вкусное… – говорила сбивчиво, стараясь не встречаться с женщиной глазами.

Я протянула ей банку и деньги. Она их молча взяла и вышла, а я, оставшись одна, совершенно не знала, куда себя деть. В голове отчётливо и настырно раздавалось «тук-тук-тук-тук» от мерного движения маятника. Я подняла взгляд. Эти самые часы два года назад чинил Андрей Николаевич.

Я тогда сидела за столом и старалась пересчитать зубцы на маленькой шестерёнке. А мужчина сидел напротив и что-то кропотливо отвинчивал, вставлял, смазывал.

– Анютка, давай её сюда, – произнёс он, протягивая руку, но в то же время не прекращая возню с поломанным механизмом.

Я приподнялась и вложила в протянутую ладонь шестерёнку.

– А зачем вы это делаете? – спросила, опираясь на локти и стараясь рассмотреть, с чем возится мастер.

– Что зачем? – улыбнулся мужчина.

– Зачем вы их опять чините? Они часто ломаются… Вы их вот сейчас почините, а потом они опять ходить перестанут, придётся их снова разбирать, смотреть, что с ними такое случилось. Почему просто не купить новые? – вопросительно уставилась я в добрые тёмные глаза.

– А зачем выздоравливать? – спросил Андрей Николаевич, вновь склоняясь над механизмом.

– Что? – не поняла я вопроса.

– Зачем тебе каждый раз принимать лекарства, если знаешь, что рано или поздно опять заболеешь? Зачем завтракать, если к обеду снова проголодаешься? Зачем спать по ночам, если к вечеру устанешь и опять захочешь спать?

Я молчала, не зная, что ответить, потому что не понимала смысла сказанного. А Андрей Николаевич тоже ничего не говорил, продолжая разбирать механизм часов…

Вдруг рядом что-то стукнуло. Я вздрогнула, оглядевшись. Никого в комнате не было, но так явственно стояла перед глазами эта картина с починкой часового механизма, что показалось, словно сам Андрей Николаевич встал со стула, чтобы повесить старинные часы на стену. И они до сих продолжали ходить исправно, чётко отмеряя отведенное каждому время.

Я ощутила в горле раздражающее покалывание, а на обеих щеках – две струящиеся дорожки. Мигом сорвалась с места и выбежала во двор. Завернула за угол дома и открыла калитку, ведущую на огород. Возле забора росла большая слива. Я прислонилась к её шершавому стволу и дала волю слезам, которые не успевали высыхать.

Чуть всхлипнула, не открывая глаз, и судорожно выдохнула:

– Лучше купить новое, чем чинить старое…

Было настолько горько и тошно, что я с размаху несколько раз стукнула ладонями по дереву и никак не могла остановиться, пока не начала сдирать кожу от ударов о шершавый ствол. Руки ныли, царапины быстро наполнялись кровью. Но было всё равно, хотя от боли стало чуть легче. Тыльной стороной ладони вытерла оставшиеся слёзы, снова глупо всхлипнула и тут заметила Егора.

Парень стоял передо мной у калитки с лопатой в руке, глядя на меня настороженно и взволнованно, но в этом взгляде больше не читалась утренняя скованность и злость. Я снова увидела того Егора, с которым столько лет дружила и в которого искренне и нежно была влюблена.

И сейчас, смотря в его светлые глаза, вдруг поняла, что многое бы отдала, чтобы вернуть прежние отношения, чтобы никогда не видеть в этих глазах холодности и суровости, ставших для них привычными.

И тут, вдруг словно очнувшись, я поняла, в каком виде перед ним нахожусь. Тут же рванула к калитке, надеясь, что Егор не остановит меня, но не получилось. Парень схватил меня обеими руками, резко развернув лицом к себе. Я оторопела, задрожала, но не от страха. Совершенно другое чувство заставило сердце биться сильнее. Парень крепко держал меня за руки, я упёрлась грязными кровавыми ладонями ему в грудь, пачкая футболку, про себя молясь, чтобы меня отпустили. Но мыслей моих, конечно, Егор не услышал.

Он развернул мои ладони, покачал головой и, не говоря ни слова, потащил в дом.

– Да отпусти! – воспротивилась я.

– Хватит отпираться! – сердито послышалось в ответ. – Чего ладони об дерево драла?

– Не твоё дело! Да пусти, больно!

Егор хватку ослабил, но не отпустил. В дом втащил, на табурет в кухне усадил.

– Не хочешь – не говори… Дай только царапины промою, – произнёс Егор, возвращаясь с маленькой картонной коробкой. Я растерянно следила за тем, как парень достал вату и бутылочку с перекисью.

– Дай руку. Жечь будет, потерпи.

– Да знаю, знаю, ай! – вскрикнула я и попыталась выдернуть руку, но парень не пустил, только сжал сильнее.

– Ай! Егор, больно!.. – а в следующее мгновенье я умолкла, потому что парень поднёс поочерёдно мои ладони ко рту и на каждую подул. От этого простого действия сердце рухнуло куда-то в пятки, а затем подскочило к горлу.

– Спасибо! Достаточно! – воскликнула я и вскочила с табурета, отдёрнув руки.

– Но…

– Пока, мне пора! – я обошла сидящего Егора и выскочила на улицу, совершенно забыв, зачем приходила, но, столкнувшись во дворе с тётей Зоей, вспомнила про молоко. Приняв доверху наполненную банку, искренне поблагодарила добрую женщину и пообещала ей как-нибудь ещё заглянуть в гости. Когда уже закрывала за собой калитку, увидела стоящего на крыльце Егора. Быстро отвела взгляд, опять глупо улыбнувшись, и поспешила домой.

Глава 5. Барышня-крестьянка

Прошло три дня. Днём я спасалась от жары дома, а по вечерам ходила гулять с ребятами, пропадая в их компании до позднего вечера. Сходила ещё раз к тёте Зое с целым пакетом всяческих продуктов и вкусностей, которые мы привезли из Москвы. Наверное, в тот день я выпила столько чая вместе с этой доброй женщиной, сколько не пила за всю свою жизнь. Мы много вспоминали и плакали, плакали и вспоминали. Когда я уже собиралась уходить, мне почему-то не было стыдно за распухший нос и красные глаза перед вернувшимся Егором. Но он ничего не сказал, только хмуро кивнул, а тётя Зоя проводила меня до самой калитки, повторяя, как она рада, что я приехала и что зашла в гости.

Единственное, у меня никак не получалось встретиться с Костей и порепетировать с гитарой, потому что он был занят, помогая родителям по хозяйству. Мы с ним собирались в один из вечеров повыпендриваться и выступить перед местной молодёжью.

И вот как-то поздним вечером я сидела на крыльце с Муркой на коленях, гладила её и тихонько напевала под кошачье мурлыканье. Становилось темно и прохладно, но в дом идти совсем не хотелось.

– Хорошо получается, – донеслось из-за забора.

Костя стоял около калитки и улыбался. Я с удовольствием пригласила его составить мне компанию.

– Больше не будешь петь по-настоящему? – спросил парень, поворачивая ко мне голову.

– Нет. Ты спой мне первый.

– Хорошо, я тебе спою. Хочешь, завтра зайду, возьму гитару. Поиграем вдвоём, попоём.

– Хорошо, давай.

Наступило молчание. Лёгкий ночной ветерок приятно окутывал прохладой. С завидной периодичностью стрекотал сверчок где-то за дверью. Южное небо зажигалось точками серебристых звёзд, а мы всё продолжали сидеть, как-то сонно и расслабленно внимая окружающему миру.

Я уже начала дремать в этой уютной тишине, пристроив голову на Костином плече, но он аккуратно поднялся и стал прощаться. Парень ласково провёл рукой по моим волосам, наклонился, поцеловав меня в щёку, и вскоре исчез за забором, оставив наедине со своими мыслями. Тыльной стороной ладони я машинально провела по горячей щеке, ещё хранящей след прикосновения его губ. Жаль не тех, о которых я втайне мечтала по ночам.

Грустно вздохнув, сняла с колен Мурку, стряхнула с себя её прилипшую шерсть и прошла в дом.

Папа с мамой смотрели новости по старенькому телевизору в гостиной. Я пробралась мимо них в комнату, легла на расстеленный на полу матрас рядом с братом и сестрой. Закрыла глаза, прислушиваясь к их мирному спокойному дыханию и проматывая в голове события последних дней. Воспоминания медленно обволакивались сонным облаком, унося меня в страну Морфея.

Проснулась рано. Нащупав возле подушки телефон, обнаружила, что только половина четвёртого утра. Перевернулась на другой бок, чуть не получив в глаз от брата, во сне начавшего размахивать руками, но заснуть уже не смогла. Безрезультатно проворочавшись ещё какое-то время, поправила сбившееся в ногах двойняшек одеяло, встала и тихонько выбралась из комнаты, захватив с собой сарафан и тёплую кофту. Стараясь не ступать на доски, которые сильно скрипели, выбралась на веранду. Одевшись, оставила пижаму на стуле, обула балетки и выскочила из дома. Отец проснулся, когда я выходила из комнаты, но останавливать не стал.

На улице было прохладно и свежо. Ещё не успевший как следует прогреться, воздух окружил ледяным облаком, проникая под сарафан, заставляя дрожать колени. Сбежав с крыльца, заглянула прежде во двор. На верёвке висела сухая цветная косынка. Сняв её, быстро повесила на шею наподобие шарфика, открыла калитку, а закрыв – бегом помчалась по начавшей просыпаться улице.

Скоро дышать стало тяжело, слева начало остро колоть. Пришлось замедлить шаг и восстанавливать дыхание. Дорога вела мимо магазина, заброшенной бани, здания местной администрации, которое в своё время было школой. Далее – разветвление – я пошла не к прудам, а левее – к оврагу, а за ним – в степь.

Тяжело дыша, выбралась на пригорок уже за пределами села, бегло оглянулась и не нашла ничего лучшего, как сесть прямо на землю, поджав под себя ноги. Подбородком уткнулась в колени и с тихим восторгом стала наблюдать за восходом небесного светила. Оно уже успело показаться из-за горизонта, слепя глаза и сказочно преображая просыпавшуюся природу.

Боясь глубоко вздохнуть от трепетного восторга, охватившего меня в тот миг, не смея пошевелиться, смотрела на происходившее перед глазами чудо. Когда уже не было сил сидеть на месте, резко встала и пошла по протоптанной тропинке прямо к рассвету, постепенно растворяясь в громких звуках и хмельных запахах трав.

Внезапно далеко в степи заржал конь. Всматриваясь в линию горизонта, увидела сначала облако пыли, а затем еле различимую фигуру всадника. Сердечко предательски дрогнуло, заметно ускорив темп ударов. Ведь на всю округу я знала только одну семью, держащую настоящего коня. И вот всадник, заметив меня, направил жеребца в мою сторону.

Через несколько минут Егор (а всадником был именно он) осадил Ветра у подножья холма. Я же, не торопясь, спустилась к ним, пытаясь заставить коленки не дрожать, а сердце чуть замедлить свой темп, ибо билось оно раза в три быстрее, чем тогда, когда бежала по улице.

Конь подошёл ко мне вплотную, но парень отчего-то не торопился спускаться, глядя на меня сверху вниз. Не сумев выдержать этого долгого изучающего взгляда, опустила глаза.

– Привет, – донеслось сверху.

– Привет, – отозвалась в ответ, взяв Ветра под уздцы и с осторожностью (цапнет за палец и ухом не поведёт!) погладила по влажной морде, стараясь не встречаться с парнем взглядом.

– И что ты тут делаешь в такую рань? – спросил Егор после непродолжительного молчания, слезая с донца.

– Не спится, вот и отправилась гулять. Думала, что может кого-либо из подруг встречу.

– Так что ж, встретила? – Егор приблизился ко мне вплотную.

– Нет… Наткнулась на тебя, – я в упор посмотрела на него.

Его ответный пронзительный взгляд отразил безоблачное голубое небо, освещенное утренним солнцем. А глаза его были ясные, чистые и столь притягательные, что смотреть бы в них бесконечно, пока не ослепнешь. Дорого бы дала за то, чтобы они глядели в мою сторону почаще, ещё больше заплатила б за то, чтоб утонуть в их голубизне. Верно и влюбилась я именно в эти глаза. Влюбилась… так странно, и приятно, и горько одновременно. Вот стою сейчас перед ним, уж молчим сколько, смотрим друг на друга, а сказать ничего не могу – все мысли улетучились. Да и тихая я по жизни, скромница, трусишка, которая не сможет сказать главных слов тому, кого любит, боясь отпугнуть и тем самым потерять навсегда.

– Чего молчишь? – наконец спросил Егор, сделав последний шаг, так что расстояния межу нами и вовсе не осталось.

– А что ты хочешь услышать? Что надо сказать? – не поняла я, снова опустив свои глаза, но потом вновь открыто, без боязни взглянула Егору в лицо. – Ты сердишься на меня… За что? За то, что не писала? Забыла? Что не появлялась столько времени? Я писала тебе! И ты сам знаешь об этом! Но только после того ужасного события ты ведь ничего не сказал! Ничего не написал, не отвечал! За что теперь ненавидишь? На что сердишься?

Последние слова выкрикнула почти в его губы. Мне было очень горько говорить их, но обиды и непонимания между нами накопилось порядочно, и кто-то первый должен был сказать об этом.

– А что бы изменилось?! – спросил Егор, слегка отстраняясь. – Напиши я тебе, что бы изменилось? Ты сорвалась бы и приехала? Сюда?! В глушь? Ко мне? Ещё скажи, что…

– А что? Что? – перебила громким вскриком, заставив Ветра тревожно всхрапнуть.

– Что помнишь тот дурацкий поцелуй! Будто я для тебя имею какое-то значение, Королевна! – закончил он, отступив ещё на шаг назад.

– Какая я тебе королевна, дурак! – зло прокричала я, чувствуя на глазах слёзы раздирающей обиды. – О чём ты говоришь?! В чём упрекаешь?! Разве это я тебя целовала?! Разве я просила не уезжать? Не ты ли просил остаться?! В чём я виновата перед тобой, противный гордый мальчишка!

С каждой фразой я всё наступала на Егора, сопровождая слова ударами в его грудь. Парень пятился, пытаясь оградиться от моих ударов и стараясь схватить мои руки, но вместо них случайно сдёрнул косынку с шеи.

– Прекрати! – воскликнул он, отбежав на несколько шагов с моей косынкой в руке.

– И прекращу! Верни косынку сейчас же!

– И не подумаю! Опять с кулаками кинешься?! – соперник намотал ткань на кулак, отойдя для верности ещё на несколько шагов.

– Кому сказала, отдай! – я кинулась к Егору, но он опять отбежал от меня, поднявшись по склону.

– Егор! Если догоню, поколочу, не сомневайся!

– Если догонишь! Ты всегда бегала медленно! Так что кулаками больше не достанешь!

– Не догоню значит?! – зло выплюнула я, убирая нервным движением мокрые локоны со лба.

Мы замерли на несколько мгновений. В нашем далёком детстве мы часто бегали с ребятами друг за другом по степи. Егор был прав, тогда я сильно отставала от остальных. Куда уж мне, с городским образом жизни, угнаться за крепкими здоровенными парнями и лёгкими стройными девчонками, которые будто летали, а не бегали по земле. Но сейчас уступать я точно не собиралась.

Ещё только секунду я помедлила, а потом бросилась к Егору.

Мы неслись с сумасшедшей скоростью по мокрой от росы траве, не замечая и не видя ничего вокруг, кроме друг друга. Всякий раз, когда я уже готова была схватить косынку, Егор резко уходил в сторону или с такой безумной скоростью сбегал к подножью очередного пригорка, что сердце заходилось от страха. Пока же я пыталась нагнать его, спускаясь вслед, парень успевал вновь подняться, нахально размахивая несчастной косынкой, чем ещё сильнее заводил и злил меня. От такой огромной нагрузки я быстро вспотела, тугой хвост волос давно распустился (резинку где-то потеряла, пока носилась по холмам) кофта сползла с плеч, болтаясь на одних рукавах.

Дышать становилось всё труднее, ноги дрожали, в глазах стояла противная плотная пелена. На несколько мгновений замедлилась, ловя открытым ртом воздух. Егор тем временем остановился на склоне, всем видом изображая победителя. Я медленно, играя еле-еле волочащую ноги жертву (хотя большая доли правды была в этом образе), подбиралась к нему, стараясь только не спугнуть. Мне нужен был ещё хотя бы метр…

– Может прекратим? – звонко спросил парень.

– Так не я начала! – захлёбываясь воздухом, ответила, сделав ещё несколько шагов к нему. – Всё равно поколочу!

– Ах так… – Егор нервно повел плечами. – Тогда…

Но договорить я ему не дала, молнией кинувшись вверх к его руке! Но у парня была хорошая реакция, и он бы улизнул от меня, если бы не те несколько шагов, которые я сделала во время короткого диалога. Всё-таки в последнюю секунду я успела схватить краешек косынки, дёрнув его к себе! Егор рванулся вперёд, но, остановленный моим рывком, оступился! Я же в это мгновенье от слабости сама начала падать, и он, навалившись сверху, покатился вниз со склона, увлекая меня за собой!

Мир перевернулся, голова закружилась так, что показалось, будто вообще с шеи скатилась, руки-ноги – всё исчезло, перепуталось!

За несколько секунд мы оказались у самого подножья пригорка, почти выкатились на дорогу. Я громко вскрикнула, когда чья-то рука с силой зажала волосы. Когда попыталась приподняться, поняла, что прижата к земле сильным крепким телом. Во рту было сухо и солоно от крови. Маленькая струйка появилась на губах, и я нервным движением слизнула её. Левая щека горела, словно от удара, наверное, Егор нечаянно заехал, когда скатывались.

Наконец я открыла глаза. Парень навис надо мной, чуть приподнявшись на локтях, тяжело дыша от напряжения и злости.

– Ты совсем сдурела?! Жить надоело?! Тут шею свернуть недолго! – угрожающе выплюнул он, а я болезненно поморщилась.

– Как будто я всё это затеяла! Пусти, бешеный! – прохрипела я, не в силах вздохнуть.

Егор напрягся. Он слез с меня, сев рядом. Я же перевернулась на другой бок и зашлась хриплым кашлем. Мне казалось, что лёгкие сейчас разорвутся, потому что после такой беготни воздуха требовалось много, а вот вдохнуть его свободно я не могла, поэтому быстро задыхалась от нехватки кислорода.

– Ань? Аня! Да что с тобой?! – Егор схватил меня за плечи, но я оттолкнула его. И так еле дышу, а тут ещё он со своими объятиями.

– Вода… Есть?! – еле выговорила, захлёбываясь вязкой слюной вперемешку с кровью.

Егор вскочил на ноги и пронзительно свистнул. Ветер подлетел сразу по зову хозяина, оставив на дороге кучу пыли – её только не хватало! Егор достал из седельной сумки большую бутылку воды, снова сел рядом со мной, открыл крышку и помог мне напиться.

Через несколько минут стало легче. Исчезла противная пелена перед глазами, и дышалось не так тяжело.

– Ты как? – заботливо спросил Егор, вновь приобняв за плечи.

– Как видишь, жива, – невесело усмехнулась я, неловко отстраняясь.

– Что это было? Почему ты задыхаться стала?

– Так сам же сказал… Ещё и лёгкие так себе – тут и умереть недолго…

– Что?! Аньк, кончай дурить! – Егор поднялся на ноги.

– Знаешь, что… – я тоже поднялась, покачнувшись. – Иди ты лесом! Видеть тебя не хочу!

«Что же ты творишь, бестолковая!» – в сердцах воскликнула я мысленно. Отвернувшись от Егора, медленно побрела обратно домой. Сказанного не воротишь. Зачем только я отправилась утром на эту дурацкую прогулку?

«Так ведь его-то и надеялась повидать», – злорадно протянул внутренний голос. – «И не ври себе, не ври! Барышня-крестьянка выискалась, тоже мне! Встретилась? Наскакалась? Синяков понаставляла?»

Я остановилась, потому что впереди ничего не было видно из-за странного тумана. Да какого тумана?! Это ж я сейчас зареву в голос!

– Аньк! Анька, стой! – Егор внезапно оказался за спиной и развернул к себе лицом. – Анютка, ты плачешь? Где болит, где ударилась?

О, как же тошно мне стало в тот момент! Как горько и обидно! Я больше была не в силах сдерживаться после произнесённого «Анютка», и следующие слова выплеснулись вместе со слезами:

– Да здесь болит, здесь! – воскликнула я, с силой прижав ладонь к груди, туда, где билось неугомонное сердце. – Мне здесь больно, Егор!

Парень настолько был ошарашен этими словами, что даже выпустил меня из объятий. Несколько секунд он находился в каком-то странном замороженном состоянии, а затем резко притянул к себе, наклонился и поцеловал в мокрые от слёз губы.

Я оторопела, растерялась, глядя огромными глазами на целующего меня парня. Он тоже открыл глаза, поймал мой ошарашенный взгляд и тут же отстранился.

– Прости, Ань! Прости, я не…

– Всё нормально, наверное, – прошептала я, не менее его огорошенная этим поступком.

– У тебя синяк тут, – Егор дотронулся до левой скулы, и я невольно зашипела от боли. – Прости!

– Чего-то ты много извиняешься. За что простить-то? – я подняла глаза, в упор посмотрев на Егора.

– За то, что задел случайно… За то, что утром накричал, за поце… – тут парень оборвал извинительную речь на полуслове.

– А почему тебя надо простить за этот… Поцелуй? – прошептала я ему в губы, которые были опять так заманчиво близко.

И сама прикоснулась к ним, не в силах больше сдерживать томление. В первые секунды не поверила, что сделала это, а потом стало всё равно. А Егор к моему изумлению ответил на мой первый несмелый поцелуй, уверенно приоткрыв свои губы и углубив его, заставив меня сильнее прижаться к его крепкой груди.

Мы целовались долго, всё больше входя во вкус, смелее обнимая друг друга и не опасаясь того, что один из нас отстранится. Удовольствие прервала я, не в силах больше сдерживать крупную дрожь в коленках.

– Постой, постой, – прошептала я, глубоко вдохнув. – А то сейчас прям тут упаду.

– Отчего? – Егор мягко потёрся носом о мой нос. – Я не дам тебе упасть. Держу крепко.

– Вот и держи, – улыбнулась я. – Ты на меня не сердишься больше? – тихо спросила, уткнувшись парню в плечо.

– Нет, я и не сердился, – Егор гладил меня по волосам, вытаскивая оттуда случайные травинки. – Просто думал, что ты будешь, как и все они, меня жалеть. Да и зачем я тебе сдался, раз успела забыть…

– Что?! – воскликнула я, резко отстранившись. – Что ты ещё себе напридумывал?

– Но ведь не писала, – Егор прямо посмотрел мне в глаза. – Тебя долго не было.

– А ты думаешь, я бы не приехала при первой возможности? – тихо спросила я. – Егор… Я не хочу оправдываться, но только разве тебе стало бы легче, будь я рядом?..

– Я не знаю, – парень пожал плечами. – Только, Ань, ты всё равно же уедешь, и опять всё станет, как и раньше.

– Да! – я порывисто обняла парня за плечи. – Только мы всё равно возвращаемся сюда каждое лето! Я уеду, но вернусь снова, обещаю! Егор! Я не хочу больше расставаться!

– А придётся… – парень неловко отстранился и пронзительно свистнул. По его зову щипавший траву на склоне холма Ветер сразу примчался к хозяину.

– Мне пора, – Егор проворно вскочил в седло. – Встретимся ещё!

– Стой! – я схватилась за стремя. – Косынку верни!

Егор лукаво посмотрел на меня сверху вниз и велел отойти, а не то задавит. Я отскочила, а парень умчался, оставляя за собой клубы пыли. Вот ведь, хвастун! А за косынкой решила сходить потом. Не жалко, пусть хоть навсегда у него остаётся.

Домой я возвращалась бегом. Летела так, что успела снова упасть. Только во дворе наконец остановилась. Несколько минут побродила по саду, восстанавливая дыхание, и поднялась по всё ещё мокрым от росы ступеням.

В доме было тихо. Стараясь не сильно шуметь, проскользнула в комнату, посмотрела на тихо посапывающих двойняшек и маму. Скинула на стул грязную мокрую кофту и вернулась на кухню. Тут громко хлопнула дверь, и на пороге появился отец. Он растерянно посмотрел на меня и спросил возмущённым шёпотом:

– Ты где столько пропадала?

Точно! На время я так и не посмотрела, когда прибежала домой, так что понятия не имела, сколько меня не было.

– Встречали рассвет с подружками, мы вчера об этом договаривались, – постаралась как можно небрежнее пожать плечами. За это враньё мне сейчас было ни капельки не стыдно.

– А производишь такое впечатление, будто в яме побывала или свалилась в овраг с грязью, – усмехнулся отец. – Иди хоть умойся, гуляла она!

Выходить на улицу не хотелось, но нужно было привести себя в порядок. Вода в умывальнике оказалась ледяной. Я долго пыталась опустить вниз бегунок молнии замёрзшими пальцами, потом разделась до пояса и набрала в железный ковшик воды. Процедура умывания потребовала невероятного мужества. Но зато я, как смогла, промыла волосы и смыла грязь с шеи и груди. Кое-как завязала мокрые спутанные локоны в тугой хвост и побежала греться в кухню.

В доме было темно и тепло. Папы нигде не было видно, мама, видимо, тоже ещё не вставала с постели. У меня начала болеть голова. Спать после ледяного душа не хотелось, поэтому я решила приготовить завтрак. Внезапно поняла, что сейчас съела бы целого зажаренного поросёнка. В холодильнике нашлись молоко и яйца. В шкафу – сахар и мука. Скоро зашипело на разогретой сковородке масло, и первые блинчики мигом пропали с тарелки. Когда в пластиковой миске осталось около половины теста, а на тарелке выросла приличная горка из блинов, вошла мама. Она удивлённо покосилась на меня. Нечасто я проявляла инициативу в готовке.

– Мамочка, допечёшь? – попросила, чувствуя, что ещё немного, и засну прямо тут у плиты вместе с половником.

– Давай, – улыбнулась она.

Я взяла с тарелки верхний блин и запихнула в рот. Мне показалось, мама хотела спросить что-то, даже воздуха в грудь набрала, но не успела: я скрылась за дверью гостиной. Там добралась до кровати, чуть не наступив на посапывающих двойняшек, и уткнулась носом в наволочку.

Сон подступил сразу, как только голова оказалась на пуховой подушке, пропахшей папиной пеной для бритья. Последней яркой картинкой перед провалом в глубокий сон было воспоминание об утреннем поцелуе с Егором. Оно мелькнуло короткой вспышкой и тут же пропало вместе с ослабевающей головной болью.

Глава 6. Злополучная игра

Мне показалось, что прошло чуть больше минуты, когда я вновь открыла глаза и растерянно осмотрелась. В висках пульсировало с такой силой, что предметы в комнате начали прыгать. Я опять прилегла, но тут услышала, как кто-то вошёл и присел рядом со мной на кровать. Открыв глаза, увидела маму. Она с тревогой в ясных голубых глазах вглядывалась в моё лицо.

– Что такое? – хриплым после сна голосом спросила я.

– Это ты мне, дорогая, скажи, что с тобою утром случилось, – сразу поставила вопрос ребром мама.

– Да нормально всё, ничего не случилось, а сколько времени? – ответила я вопросом на вопрос.

– Третий час уже, – заметила она. – Аня, ты куда утром гулять бегала?

– А что такое? Я же иногда хожу погулять, если рано просыпаюсь, папа знает.

– Аня! – воскликнула мама. – Отец сказал, что тебя не было два часа, да и вернулась ты, я сама видела, словно в яму упала или в овраг скатилась! Что произошло, когда ты гуляла?

– Мамуль, всё со мной хорошо. Ну да, я упала…

– Почему упала? – допытывалась с пристрастием родительница.

– Споткнулась, упала и кубарем скатилась с холма, – медленно проговорила я.

– Просто споткнулась?

– Не совсем, мамочка, ну не надо…

– С кем ты гуляла?

Я могла юлить, молчать, но маме врать никогда не могла.

– С Егором, – еле выдохнула я.

Родительница какое-то время сидела молча, сверля меня пронизывающим насквозь взглядом.

– И чего делали? – наконец спросила она.

– Да носились по степи как угорелые, – искренне ответила ей. – Он у меня косынку стащил, а я пыталась обратно отобрать!

Мама очень старалась сохранить строгое выражение лица, но через какое-то время не выдержала и от души рассмеялась.

– Ну ты, конечно, дорогая моя, на год вперёд набегалась. Ань, ты себя в зеркале видела? – с усмешкой спросила она.

– Да как-то не до зеркала было, очень спать хотелось. И голова болела, – я заставила себя сесть, потом подняться и подойти к старому, местами треснутому зеркалу. В его отражении почти полностью была видна находящаяся в комнате старая допотопная мебель: комод, покрытый вязаной салфеткой, буфет с запылённым чайным сервизом и фотографиями, которые с незапамятных времен стояли там и уже успели пожелтеть от времени. Сквозь неприкрытые ставни на стенах отпечатывались яркие пятна дневных солнечных лучей. И вот в этой комнате стояла девочка – растрёпанная, с заспанными глазами и в помятом пыльном сарафане. Она подошла к зеркалу ближе и дотронулась рукой до приличного лилового синяка на левой скуле. Лицо её при этом слегка поморщилось, а глаза удручённо посмотрели в ответ. Ещё был ярко заметен свежий синяк чуть выше локтя на правой руке, а лоб перечеркнули две глубокие царапины. Ничего не скажешь – настоящая красавица!

Мама продолжала сверлить меня тревожным взглядом. Я повернулась к ней и пожала плечами.

– Ничего страшного, бывало и хуже…

– Хуже? Ах да, бывало. Это ты сейчас про тот случай, когда в позапрошлом году руку сломала? Тебя тогда Егор на велосипеде прокатил! – мама всплеснула руками. – Аня, почему каждый раз, когда мы приезжаем, ты что-то ломаешь, царапаешь, сбиваешь, расшибаешь, растягиваешь… Ты же музыкант! Я же знаю, как больно тебе играть, и как ноет сломанная рука после долгих репетиций. Почему дома такого никогда не происходит?.. А эта компания, Аня?

– Что компания? – вскинулась я. – Нормальная компания, и ребята очень хорошие.

– Нормальная? То, что в четырнадцать здесь уже друг с другом спят – это нормально?

– Мам, ну опять ты начинаешь… Разговаривать про… Ну ты поняла про что… Короче, разговаривать и делать – разные вещи. И я общаюсь не со всеми – только с Костей и…

– Ах, да, по поводу Кости. Он к тебе заходил, – перебила мама и встала с кровати.

– Да? И всё? Никто не приходил больше? – как бы невзначай спросила я.

– Больше никто. А ты ждала кого-то? – мама обернулась уже возле порога.

«Ждала что придёт, да зря надеялась», – разочарованно пронеслось в голове.

– Нет, – пожала вновь плечами, понимая, что немножко, но привираю. – Только вот Костя обещал заглянуть.

– Ладно, переоденься, и в душ что ли сходи, пообедай – щи на плите оставила. Я на огороде буду, – сказала мама и вышла.

Захватив полотенце и чистое платье, я направилась в глубину сада, где за толстыми стволами слив и груш скрывался летний душ. Вода в бачке хоть и прогрелась от солнца, но была прохладной и освежающей, так что после водных процедур я почувствовала себя гораздо лучше.

Дома вытерла мокрые чистые волосы (О, какое наслаждение, когда они аж скрипят от шампуня и ополаскивателя!), намазала их маминым косметическим маслом, полюбовалась в зеркале, как красиво они стелются по спине тёмно-каштановыми прямыми прядями, доходя до поясницы, и побежала скорее обедать.

Весь чулан пропитал крепкий запах недавно сваренной капусты. Я налила себе целую тарелку горячих щей, еле-еле донесла её до стола на веранде, отрезала, не скупясь, огромный ломоть свежего хлеба и, наконец, приступила к обеду.

Я только успела добраться до третьей ложки, как входная дверь скрипнула, и через минуту на пороге веранды возник Костя.

– Наше вам почтенное здрасьте, – поздоровалась я. – Щи будете?

– Я поевши, – друг погладил себя по животу и сразу приступил к допросу: – Откуда синяк?

Я опустила голову.

– Так где тебя угораздило? – спросил Костя, присаживаясь на соседний стул.

– Утром гуляла, оступилась и случайно скатилась в овраг, – призналась я, опустив глаза в тарелку.

– В овраг?! Ты скажи, какого тебя по утрам гулять понесло и без меня! – возмутился Костя.

– В следующий раз позвать тебя, чтоб тоже с синяком ходил? – язвительно спросила я.

– Чтоб тебя от этих синяков сберечь, – парень легко щёлкнул меня по носу. – Только ты с эдаким видом лучше ребятам не показывайся.

– Переживу насмешки, а синяк пластырем заклею… А ты чего пришёл-то? – спросила я, наклоняясь к заветной тарелке и аккуратно отправляя полную ложку щей в рот.

– Ты забыла, что ль?! – Костя аж со стула поднялся. – Мы ж договаривались на сегодня выступить с концертом перед местной публикой. Аньк, как ты могла?!

И парень картинно заломил руки.

– Ой, ну всё, завёл шарманку, кхе–кхе! – я от таких претензий чуть не подавилась.

– Ну всё-всё! – Костя аккуратно похлопал меня по спине.

– Да что ж ты делаешь! – возмутилась я. – Так нельзя… Надо обхватить руками туловище и, чтобы куски или кусок вышел…

– Это вот так? – Костя внезапно сгрёб меня в охапку и так обхватил под рёбрами, что весь дух вышиб.

– Апхаа-ах! – выдохнула я. – Задушишь!

– Так я осторожно… задушу, – улыбнулся Костя и ослабил хватку, продолжая обнимать.

И вот стоим мы: Костя обнимает, и я его обняла в ответ… Вроде бы ничего предосудительного, но отчего-то неудобно и неловко, по крайней мере мне...

– Ох, Анютка! Давай-ка садись, доедай! Гитара где? – Костя усадил меня обратно на стул.

– В фкафу, – сказала я, жуя большой кусок свежего хлеба. – Ф комнафе…

– Понял, счас найду! Ты ешь-ешь! – и Костя скрылся в гостиной.

Не успела я проглотить ещё две ложки щей, а на пороге вновь возник Костя с инструментом и бодро сообщил, что будет ждать у калитки. Я кивнула в ответ и ускорила темп поедания своего обеда. После сполоснула тарелку с ложкой, побежала в гостиную и нашла в аптечке фигурный пластырь. Но он оказался слишком маленьким и синяк не закрывал, а даже – наоборот – выделял его на скуле. Я вздохнула и взяла обычный прямоугольный пластырь. Хоть он и был на полщеки, зато закрыл всё, что надо было закрыть.

Маму об уходе предупредили вместе, но, когда закрывала калитку на щеколду, беглым взглядом оглядела улицу. Хотя на что я, дурочка, надеюсь? Правильно, на то, что сейчас в конце улицы появится Егор, подойдёт и… И тут сердечко пропустило несколько громких ударов, потому что на ветке старой абрикосины, которая росла у самого дома, висела моя косынка!

– Ань, пошли! – окликнул Костя.

– Да, секундочку! – крикнула я и побежала в сад. Там сняла с ветки чистую и даже выглаженную косынку, обвязала вокруг шеи, и совершенно счастливая, бросилась догонять друга.

За окном медленно вечерело. Я сидела с Костей на кухне в его доме и машинально перебирала струны на гитаре. За стеклом виднелись часть широкого чистого двора и угол сада. Хотя сам дом считался двухэтажным, на втором этаже располагались чердачные помещения, в одном из которых и жил Костя. Свободных комнат в доме ещё две, но мой друг предпочитал, чтобы его не беспокоили, а если он срочно был нужен внизу, то приходилось либо подниматься на второй этаж по довольно крутой лестнице, либо стучать шваброй по батарее на первом этаже.

Пока я размышляла, Костя закончил дописывать слова и аккорды новой песни и с удовлетворением захлопнул нотную тетрадь. Этот звук будто пробудил меня.

– Тебе поступать надо обязательно в музыкальное училище, – произнесла задумчиво я, отложив гитару в сторону.

Костя как-то грустно улыбнулся и сказал:

– Одних способностей маловато – заниматься много надо, да и денег лишних на учёбу у родителей пока нет. Сколько ты занимаешься в день?

– Минимум часа четыре. В музыкальной школе требуют, чтобы больше занималась.

– Ну, а иначе как расти?

– Мы ещё сегодня будем играть? – внезапно спросила я.

– Не знаю, а что такое?

– Да так, может, пойдём ребят найдём? – предложила я.

– Как хочешь. Сейчас наверняка все в будке.

– Тогда пошли! – воскликнула я.

Парень одним махом сгрёб все ноты в кучу, а я убрала гитару в футляр.

Потом мы быстро обулись и наперегонки понеслись к прудам.

Я очень люблю деревенское лето за потрясающие вечера, когда в последних лучах угасающего солнца ощущается тепло и нежность уходящего дня, а впереди ещё столько разных событий в тёмной и волнующей ночи.

Из будки слышались многочисленные голоса ребят. Первым до неё добежал Костя, его приход встретили нескладным громким гулом. А вслед за ним и я подошла. И реакция на мой приход была мгновенной:

– Эй, Анька, а чего ты с пластырем? Где уже чего понаставить успела? – воскликнула черноглазая Луиза, тасуя в руках колоду карт.

Махнула в ответ рукой, пристраиваясь на скамейке. Только б не стали подробно спрашивать – тогда отмазку придумать успею. Поэтому заправляю за ухо растрёпанные волосы и с интересом спрашиваю:

– Во что играете?

– Карты раздаю, кому какая выпадет, потом желания загадываем, у меня ещё одна колода есть. – Луиза проворно сложила карты. – Вы как раз вовремя. А ну ка, Анька, тяни карту!

Я поднялась и сняла верхнюю. Потом это сделали все остальные. Я быстро оглядела собравшуюся компанию. Светка – глазами стреляет в сторону Кости, а тот будто и не видит. Дальше Ванька, Димка с Динкой, как ни странно тоже тут: не гонит никто. Настёнка с Женькой сидят рядышком, Татьяна, Серёжка, которого не было в эпический день моего появления. Худющий, чисто тростиночка, а вот голос такой, что до мурашек пробирает, когда петь начинает. Луиза, уже знакомый Вадим, кивнувший мне, когда посмотрела в его сторону, и рядом с ним незнакомый пацан. Смуглый, с чёрными, вьющимися лёгкими кольцами волосами и такого же цвета глазами. Его звали Сашкой, хотя в компании ребята дали ему очень точное прозвище «Цыган».

– Так! Сейчас быстро смотрите, что вам досталось, потом я начинаю показывать карты из колоды. Когда совпадёт – крикните, крякните, короче, любой знак подадите. Поехали! Итак, сделать «колесо». И «колесо» у нас делать будет… тот, у кого дама треф!

Я несмело подняла руку.

– Ань, отдавай карту и делай «колесо»! – сказала Луиза.

– А, если нет? – спросила тихо.

– Почему?

– Не умею…

– Ну тогда, как умеешь, там ничего сложного.

– Не буду, – помотала я головой. – Если б была в шортах, то тогда б попробовала, а так не буду.

Разочарованный вздох от присутствующей публики и усмешка Татьяны были мне ответом.

– Тогда штраф, Аньк, Кость, тебе ей штраф придумывать.

Я выдохнула.

– Спой свою самую любимую песню, – Костя подмигнул мне и ободряюще сжал плечо.

«Спасибо!» – подумала я и запела первую пришедшую песню на ум.

Закончила под одобрительные аплодисменты ребят.

– Так, сейчас кто-то будет танцевать. У кого туз? – спросила Луиза.

– Моя карта, – откликнулся Ванька. – Что хочешь?

– На твой выбор, – повторила Лу. – Хотя стой! Давай «Цыганочку»! Она у тебя лучше всего выходит!

Мы выбрались на воздух, собравшись вокруг Вани.

Кто-то поставил на телефоне «Цыганочку».

Ванька вертелся волчком, шёл то вприсядку, то прыжками по кругу, разгоняя нас и веселя девчонок. Мы дружно хлопали, входя в азарт вместе с танцором. Музыка кончилась слишком быстро и для нас, и для запыхавшегося Вани.

Игру решили сменить. Новая была похожа чем-то на «Горелки» и «Колечко». Правила установили такие: все становятся в ряд, по краям обязательно парень и девушка. Ведущий ходит по ряду и вкладывает монетку, «колечко», каждому в ладошки. Если «колечко» попадает к парню, после команды ведущего, за ним бежит девчонка, которая стояла с краю, и пытается догнать. Если же выпало «колечко» девушке – за ней бежит парень с края. Главное догнать – если догнал, можно попросить исполнить на выбор желание. Ребята заранее продумали три готовых варианта для победителей: 1. Обняться. 2. Поцеловаться (в щёчку только) 3. Совмещенные первые два варианта разом.

Игра была в самом разгаре, когда на горизонте появился Егор. Он шёл с полными пакетами, видимо, из магазина. Татьяна, заприметив объект воздыхания, окликнула его.

Он подошёл неспешно, будто прогуливался. Танька позвала его к нам в игру. Парень сначала отнекивался, но, когда его начали просить девчонки, согласился.

Правила ему объяснили, он встал с краю, с другого встала Татьяна. Луиза начала раздавать «колечко». Очень хитро блестели её глазки, когда она нарочито долго вкладывала монету стоящему рядом со мной Косте, мне, улыбнувшись, скинула монетку буквально за мгновенье, а потом опять долго вкладывала её Свете и так хитрила до самого конца ряда.

Дождавшись от неё команды, я рванула в степь. Теперь мы поменялись местами с Егором: если утром я гналась за ним, то сейчас он должен был поймать меня. Мне и хотелось этого, и в то же время очень желала утереть ему нос, что всё-таки не дам себя догнать.

Не знаю как, но мне, правда, удавалось от него уходить. Но, когда до ребят оставалось всего ничего, несколько каких-то злосчастных метров, парень догнал меня и дёрнул за косу с такой силой, что я закричала и начала падать. Рухнули разом – Егор на землю, а я – на Егора.

От боли ничего не могла понять, просто подвывала, сглатывая рвущиеся наружу рыдания. Подбежали ребята. Костя помог мне подняться, Егор встал сам.

– Ань, всё нормально? – Костя осматривал меня, но я только всхлипывала, с ненавистью смотря в голубые глаза, в которых читалось беспокойство.

Не знаю, что мною двигало в тот момент, наверно, жгучая обида, смешанная с болью, но я вывернулась из Костиных объятий, подошла к Егору и со всей силы влепила ему пощёчину. Парень схватился за щёку, в такт этому действию раздались удивлённые восклицания ребят, а я, стряхнув с ладони горячее прикосновение, развернулась и направилась к дому. Но меня никто не остановил.

Дома расплела косу, но с волосами, на первый взгляд, было всё в порядке, только кожа на затылке горела.

Маме о происшествии ничего не сказала, поужинала поздно, когда вернулись брат с сестрой. Те, кстати, после этого случая домой со мной не пошли, видимо, с ребятами остались. За ужином мы молчали, только брат усмехался, поглядывая на меня, но родителям не сдал.

Когда совсем стемнело, вышла в сад. Несмотря на то, что ночь уже вступила в свои права, было душно. Воздух, насыщенный запахом сложенного у соседского дома сена, облегчения не принёс. Голова ныла, но стало легче после выпитой за ужином таблетки. Моё одиночество нарушил тихий оклик, донёсшийся со стороны улицы. Я от неожиданности вздрогнула, но все же приблизилась к дощатому забору.

– Ань? – послышалось за ним.

– Ты зачем пришёл?

– Узнать, как ты.

– Нормально. Всё, узнал?

– Зачем ты так грубо?

– А как надо, когда за косу хватают, словно выдернуть хотят?

– Но я же не нарочно, Ань. Так получилось…

Я молчала.

– Больно? – спросил Егор.

– Не очень, – буркнула в ответ, прислонившись к доскам.

Тут вдруг за забором началось какое-то движение, и вот Егор уже стоял рядом, просто перемахнув через доски во двор.

– Вообще-то есть калитка, – напомнила ему.

– До неё идти долго, покажи, где больно, – попросил он.

Я повернулась к нему спиной, убирая с затылка волосы. Почувствовала, как его пальцы прошлись по больной коже и невольно дёрнула головой.

– Ань, я мазь принёс, хорошую, заживляющую, мама сама делает. Вот, бери.

Он протянул мне маленькую баночку.

– Зачем? Пройдёт само…

– Ну я всё же виноват, не отнекивайся, бери, – и мне прямо-таки впихнули в ладонь баночку с мазью.

– Спасибо, – я искренне улыбнулась парню, тронутая его заботой. – И прости, что ударила – рассердилась очень.

– Да ничё, бывает, – Егор машинально тронул щёку.

– Больно?

– Сейчас нет, но удар у тебя знатный.

Я тихо рассмеялась.

– Аня! Анька, мама зовет! – раздался с крыльца голос сестры.

– Иду! – откликнулась я. – Мне пора…

– До завтра? – спросил парень.

– А мы завтра увидимся?

– Кто знает, может быть, – Егор подтянулся, хотел уже перелезать обратно.

– Егор…

– М?

– Нет, ничего…

– Я пошёл?

– Может, всё-таки через калитку?

– Да тут быстрее…

– Ладно, давай, только осторожнее.

Через мгновенье он исчез, а я ещё немного постояла и подумала: вот что ему мешало меня поцеловать на прощание? Хотя бы в щёчку.

Глава 7. Сельские будни и продолжение летнего романа

Из года в год я замечаю, что, к сожалению, летом в деревне дни пролетают почему-то с космической скоростью, гораздо быстрее, нежели учебный год в городе. И поэтому для меня месяц пребывания в деревне промчался незаметно. Всё это время я много гуляла, по мере желания, сил и возможностей помогала родителям по хозяйству, а по вечерам зависала в компании с ребятами.

Вообще, надо сказать, больше всего я не любила именно будние дни. Хотя летом рабочие дни для местного населения мало чем отличались от выходных: труд людей был каждодневным. Поэтому почти все ребята из нашей компании вкалывали в огородах, заготавливали на зиму сено для домашних животных или занимались ещё чем-либо, в деревнях этих дел несть числа. Из-за этого встретиться и просто поболтать было совершенно не с кем. В дневное время так и вовсе: куда ни пойдёшь – ни души. Село словно вымирало: не увидишь ни одного праздно шатающегося сверстника. С братом и сестрой делить досуг не особо желала – всё-таки я для них была уже совсем взрослой, чтобы часами вместе с ними следить за муравейником в ближнем лесочке, играть в прятки в саду или запускать привезённого из Москвы воздушного змея, бегая с ним до одури по улице – такие забавы для меня были уже непонятны и скучны. Да и честно говоря, только стоило нам всем вместе пробыть в обществе друг друга хотя бы полчаса, как сразу мы начинали ссориться, драться, кричать и вообще вели себя так, будто были злейшими врагами, а не близкими родственниками. В наших конфликтах, конечно, Димка с Динкой были на одной стороне, поэтому победы почти всегда доставались им. Но влетало потом за ссоры нам троим. Тут у мамы был своеобразный метод наказания: она заставляла нас что-либо делать в нашем огромном огороде.

Кстати, стоит рассказать про это "восьмое чудо света" – наш огород. Он был одним из самых больших в селе, где-то под тридцать соток, не считая сада. Мама, приезжая в село обычно в начале мая, постепенно, согласно годами выработанному графику, засаживала огород, при этом не забывая про плодовые деревья и кустарники в саду. Хотя она была чисто городской жительницей, и в бытность совместной жизни с дедушкой и бабушкой много потерпела всяких замечаний и выговоров. Особенно доставалось ей от бабушки. Она говорила: что, вот понаехали тут белоручки городские, ничего делать не могут, кроме как чистоту наводить у себя в маленькой квартирке да бездельничать по кино и театрам. Мама, да и папа заодно, стойко переносили всякие разные несправедливые придирки. Хотя со временем, к чести мамы, их становилось всё меньше. С годами она приноровилась к деревенской специфике жизни и даже иногда уже получала от бабушки похвалу. Так вот теперь, уже без бабушки с дедушкой, роли в нашей семье поменялись. Теперь всё чаще я да брат с сестрой за компанию уже на всю катушку помогали родителям в огороде и постигали сложности выращивания овощей и фруктов. Вдобавок постоянно выслушивали мамины нотации что и как на этой засаженной земле правильно делать.

Большая часть огорода была засеяна картошкой. Её с середины июня приходилось пропалывать, потом окучивать, тяпкой нагребать к кустам землю, закрывая повылезавшие от солнца клубни. Самым тяжёлым и неприятным для нас наказанием было окучивание бесконечно тянущихся рядов картофеля. Работать под солнцем в жару, когда с тебя течёт пот и его капли липкими струйками скатываются по спине, становится неприятно, щекотно, тошно; голова быстро нагревается от палящих солнечных лучей, а сухая пыль от чернозёма заставляет кашлять и тереть глаза.

Помимо картошки на огороде ещё были две большие грядки клубники. Она поспевала в начале июня и была одной из главных тем наших с мамой конфликтов. Мы втроём лопали её, не сильно задумываясь о том, чтобы сначала промыть, прямо с грядок, и, видимо, поэтому в прошлый приезд у брата с сестрой разыгрался стоматит. Они тогда за поглощение грязной клубники получили от мамы по полной программе, а мне досталось за то, что их разгильдяйству потакала. При этом мама называла нас троглодитами, ей после наших налётов на грядки почти не оставалось ягод для заготовки варенья на зиму.

По периметру огорода в три ряда каждый год сажалась кукуруза. В своё время, бабушка очень не любила, когда соседи заглядывали в огород и завидовали её урожаю. В конце огорода, возле забора, были густые заросли малины. Труднее всего было пролезать между ними и обрезать сухие ветки. Да и сами ягоды собирать тоже нелёгкая задача. Пока пролезешь, все руки пообдерешь. Выбираешься из этих зарослей сплошняком вся в царапинах.

Середина участка, ближе к дому, была засажена помидорами, огурцами, фасолью, морковью, рядами лука, свёклы, чеснока и болгарского перца. И по нашим настойчивым просьбам небольшая часть огорода в самом его конце оставлялась под арбузы и дыни.

Всё это овоще-ягодное богатство требовало почти ежедневных рыхления и полива. Поливать всё надо было утром и вечером, так было заведено у бабушки, особенно в жару, потому что если не поливать регулярно, то ничего толком в этом климате не вырастет. Поливать надо было обязательно тёплой водой из бочки, всякий раз наполняя её заново насосом из колодца. И для каждого куста, огурца, помидора или перца отмерять строго определённое количество.

Я не знаю, каким образом даже при столь сильной жаре и отсутствии влаги, сорная трава на огороде росла быстрее и лучше культурных растений. Сорнякам всё было нипочём. Будто так изначально Господом Богом было задумано, что всякая дрянь сама по себе должна выживать даже в таких экстремальных условиях и давать семена больше и лучше всякого другого полезного растения. Поэтому мама с папой тоже каждый день что-то делали на огороде, да и нам с братом и сестрой много чего перепадало.

Отдельная морока – это всякая тля, гусеницы и вредные жуки, которые время от времени покушались на будущий урожай. И первое место в их роду я отдала бы колорадскому жуку. Какое-то время мама была категорической противницей бороться с ними разной химией. Она считала, что от неё жуткий вред человеку, и боролась с жуками, собирая их в банку с водой и привлекая к этому делу всех, кто попадался ей под горячую руку. Какое же это было нелёгкое занятие – собирать этих противно шевелящихся в руках насекомых, выискивая их в картофельной ботве. Особенно мерзко было брать в руки личинки жуков, от них ладони становились ярко-оранжевого цвета и потом плохо отмывались даже с мылом. В результате мама со временем сдалась, и мы опять вернулись к старому годами проверенному способу. Папа замешивал в ведре раствор для истребления этого надоедливого насекомого, опрыскивая потом из баллона порядком изъеденные жуком кусты.

Так вот, однажды в какой-то день брат стащил всю мою одежду, пока я мылась в летнем душе, осталось только нижнее бельё, которое я повесила внутри на крючок, остальное болталось на верёвке снаружи. Помывшись, приоткрыла дверь: ни полотенца, ни сарафана. До меня сразу дошло, зачем брат недавно околачивался поблизости от душа. Выскочив фактически голой, я бросилась на его поиски. И брата, и сестру нашла почти сразу – они прятались за летней кухней. Димка, удирая от меня, носился с моей одеждой в руках по саду с бешеной скоростью. Динка бегала за нами, визжа словно щенок. Брат, видя, что его скоро настигнут и не желая отдавать унесённое, перекинул сарафан с полотенцем через забор на грядки в огороде. Я же, разозлившись до степени неимоверной, с громким криком кинулась за ним. Мы выбежали во двор, и мне на глаза попался сложенный шланг для полива. Я схватила за край, поудобней перехватила и со всей силы хлестнула брата по ногам. Тот свалился, проехавшись коленками по утрамбованной земле, сдирая кожу в кровь, а я хлестнула его лежащего ещё раз.

В следующую секунду меня кто-то схватил за руки. Это отец вырвал у меня шланг и отбросил его в сторону, потом подошёл к брату и поднял его. У Димки коленки превратились в два ярких кровавых пятна. Сам он громко подвывал от боли, и всё показывая на меня, кричал: «Она, она! Это всё она!»

Тут прибежала к нам Дина, таща за руку маму. Родительница сердито на меня взглянула, подхватила брата под мышки и занесла в дом, сестра бросилась за ними. Я же осталась с отцом на дворе. Он мне ничего не сказал, хотя, наверное, понимал, что меня заставило поступить столь беспощадно с братом. Но сама я в тот момент не могла понять этой ситуации и не отдавала себе отчёта в том, что сделала в порыве злобы. Так и осталась на улице, слушая, как из дома через открытые окна доносятся завывания брата. Видимо, мама щедро поливала его колени перекисью водорода, вымывая оттуда всю занесённую заразу.

На следующий день, проведя беспристрастное следствие этого инцидента и сделав соответствующие выводы, мама с утра отправила нас с Димкой на огород – выплеснуть на свежем воздухе накопившуюся дурную энергию. Каждому было отсчитано прополоть по пять рядов картофеля длиной около двадцати метров. Димке почти сразу на помощь пришла сестра, поэтому примерно через два часа они вместе закончили прополку. Я же ещё долго жарилась под солнцем, так как указание получила от мамы строгое: домой не идти, пока свои ряды не прополем.

Случай этот запомнился мне надолго, и, скажу честно, после мы с братом и сестрой, если и ссорились, то так, чтобы об этом мама не знала.

Но помимо трудотерапии в огороде были и повседневные заботы в самом доме: уборка, готовка, мытьё посуды. Особенно мыть посуду мне здесь не нравилось, и я всегда всеми силами старалась этого избегать. Вот уж воистину – всё познаётся в сравнении, – какое лёгкое это занятие в городе в раковине под хорошим напором горячей воды из-под крана. В деревне пластиковый тазик и вода, нагретая в кастрюле на газовой плите, – твои верные друзья.

Готовка, как я ранее говорила, тоже не была моим любимым занятием. Но всё же иногда под хорошее настроение я приставала к маме с просьбой выучить меня варить хоть что-то. Так вот под её чутким руководством я смогла впервые самостоятельно сварить щи.

Однажды, когда я в очередной раз приготовила щи уже почти без надзора своей родительницы, к нам заглянул Костя. Я тут же усадила его за стол, налила ему немного щей для пробы и попросила оценить. Друг с серьёзным видом под моим бдительным взором съел всё, вытер рот салфеткой и свалился со стула на пол, держась за живот. Напуганная, я наклонилась над ним, а тот истерично ржал, катаясь по полу. Когда же получил от меня полотенцем за издевательство над хрупкими нервами молодого повара, то искренне извинился и попросил ещё добавки.

Когда было свободное время и настроение, я занималась на скрипке, готовясь к осеннему музыкальному конкурсу, ходила к Косте петь и играть дуэтом на гитарах. Мама каждый раз, когда я уходила к Косте, странно на меня посматривала. Но я этих взглядов не понимала, как и не понимала, почему Костя иногда так подолгу на меня смотрит, почему иногда прикасается невзначай, почему стремится сесть поближе. В глубине души я безумно боялась это признавать и понимать, потому что всецело отдавалась новому взаимному чувству.

С Егором мы за это время встречались не так часто, как мне хотелось бы. Были случайные встречи где-нибудь на улице, в магазине, иногда я, по надобности нашей семьи в молоке, заходила к тёте Зое.

Как-то раз мы увиделись днём, когда я с братом и сестрой гуляла по окрестностям и случайно повстречала Егора с Ветром. И пока мои разбойники под нашим присмотром кормили коня, срывая руками густо растущую в ближайшей канаве траву, мы сидели тесно рядом, держа друг друга за руки. Мне очень нравилось, как тепло Егор относился к моим брату и сестре, они тоже отвечали ему взаимной симпатией. К парню меня притягивало как магнитом, иногда даже против моей воли. Мне всё чаще хотелось с ним видеться, я даже подумывала, как ему намекнуть, чтобы он хоть один раз назначил свидание, но, к сожалению, как я видела, это было практически невозможно из-за постоянной занятости Егора. Он был теперь единственным мужчиной в своей семье и помощником в хозяйственных делах матери. На его плечи легли все семейные проблемы: присмотр за домашними животными, заготовка сена на зиму и ещё много чего. Я всё это понимала, но не хотела принимать. Мне нужен был Егор, как я его себе представляла теперь – умный, весёлый, сильный парень, который иногда бросал на меня такие взгляды, что душа в пятки уходила, а от его редких поцелуев кружилась голова. Но чаще всего я видела другого Егора – серьёзного, сосредоточенного, поглощённого бытовыми делами и заботами, которые требовали его внимания почти круглосуточно.

Наши разговоры наедине часто сводились к обсуждениям запасов сена на зиму для животных, к тому, что им с матерью надо что-то убрать с огорода и сделать заготовки к осени, а когда я начинала говорить о музыке и своих выступлениях на конкурсах, Егор начинал откровенно скучать. Ему эта тема была непонятной и далёкой. Даже сам факт, что я занимаюсь игрой на скрипке по нескольку часов в день, его вгонял в ступор. По мнению парня, тратить столько времени на что-то эфемерное было глупостью. Увлечение этим занятием, из которого ничего материального сразу не получишь, нет, ему это было совершенно непонятно. Но лично меня это не сильно напрягало, хотя всё чаще вспоминался Костя. С ним мы могли часами играть на гитарах, разучивая новые мелодии и песни и обсуждая различные тонкости их исполнения.

К тёте Зое я старалась заглядывать при случае почаще, но не только за молоком. Мне было приятно общаться с ней и даже помогать в мелочах по хозяйству, хотя, если честно признаться, делала я это для того, чтобы лишний раз увидеть Егора. Вот так и шло моё летнее времяпрепровождение своим чередом.

Глава 8. Летние развлечения

Лето в нынешнем году, как часто бывает в этих местах, выдалось жарким. Травы в степи сохли на солнце, превращаясь в желтовато-серые бескрайние поля, хотя даже при ежедневной жаре почти в тридцать пять градусов умудрялись откуда-то доставать благословенную влагу и выпускать цветы. Но бутоны большинства из них были безжизненными, лишёнными воды, какими-то блёклыми и совершенно без запаха.

В такую жару мы старались по возможности выбираться на пруд. В самом селе в Верхнем пруду барахталась многочисленная армия домашних уток и гусей, а у Нижнего с незапамятных времён располагалось стадо местных коров, которые в обед дожидались здесь своих хозяек для дневной дойки. Мы же ходили купаться на Валисовский пруд, находящийся примерно в двух километрах от села. Во время прокладки шоссе была перегорожена большая балка. Сверху по насыпи проложили асфальт, а в низине из бьющих ключей образовался прекрасный водоём довольно больших размеров. С братом и сестрой мы ходили туда почти каждый день, иногда нас отвозил папа на машине. А сам в это время ловил там рыбу: карпов и карасей. Мама присоединялась к нам не столь часто: её занимали бытовые дела и огород, а когда и выбиралась, то предпочитала лежать на берегу с книгой, чем резвиться с нами в воде.

Димку с Динкой так и вообще невозможно было вытащить из воды, стоило только им там очутиться. Плавать Димку я научила именно здесь, он не боялся воды – поплыл сразу как тюлень ещё в прошлый приезд, а Дину учили плавать только в этом году. Она теперь, выпучив глаза, барахталась в воде с нарукавниками, гребя по-собачьи руками, а мы её все вместе с берега активно подбадривали.

В один из самых жарких дней лета на пруд выбралась не только наша семья, но и вся местная компания. В такой дневной зной с температурой далеко за тридцать градусов, видимо, все, не сговариваясь, махнули рукой на бесконечные повседневные дела и решили принять приятно охлаждающие водные процедуры. Девчонки и парни расположились на берегу, постелив полотенца и пледы прямо на песок. Когда подъехал наш автомобиль, весь пляж фактически был занят плотно прилегающими друг к другу телами. А чуть в стороне ребята разожгли костёр и, судя по разносившемуся по степи запаху, жарили колбасу. Я вылезла из душного салона, сразу сняв и оставив в машине лёгкие босоножки. Мне активно замахали, и нестройный хор ребячьих голосов выкрикнул приветствие. Из собравшихся узнала Свету, Луизу, Вадима, Серёжку. У костра заметила Костю, Женю, а в воде плавали Татьяна, Настёнка и ещё несколько девчонок, которых я не знала. Они приехали сюда купаться, наверное, из соседнего села.

Поверхность пруда была гладкая, словно зеркальная. На противоположном берегу замер в горячем безветрии жёлто-седой ковыль, и только иногда по нему проходили лёгкие волны. Вся бескрайняя степь в эти моменты походила на какое-то необычное травяное море. Но сам пруд будто вовсе не замечал лёгкого движения воздуха, и вода, нарушаемая всплесками купающихся в ней ребят, оставалась спокойной и недвижной.

Я с ходу направилась к вожделенной прохладе пруда, коснулась ступней едва колыхающейся поверхности, а потом вошла по колено, чувствуя, как кожа покрывается частыми мурашками. Вода была прохладная и первое время даже казалась холодной для разгорячённого от жары тела. Девочки подплыли ближе ко мне, смеясь и хитро переглядываясь. Их длинные волосы, переливаясь оттенками различных цветов, стелились по поверхности пруда.

– Нет-нет-нет, – в испуге затараторила я, отходя назад. – Не надо.

– А мы пока ничего и не делаем, Анька, – гадко улыбнулась Татьяна, откидывая мокрые волосы и лениво подплывая ближе. Я выскочила на берег, опасаясь того, что они сейчас всю меня окатят водой.

– Эй, девчонки, смотрите кого нашёл в камышах, – вдруг услышала я за спиной голос Вадима и обернулась.

В следующую секунду я заорала от ужаса, потому что рядом с моим лицом оказалась блестящая чешуйчатая головка извивающегося в руках парня ужа, высовывавшего длинный фиолетовый язык и неприятно шипевшего. Змей я боялась до одури, поэтому, не задумываясь, кинулась обратно в воду. Мне аккомпанировал дружный визг девчонок, которые в одно мгновение отплыли на несколько метров, а над ними с берега потешались пацаны. Громче всех захлебывался хохотом Вадим.

– Во, дуры, ужика испугались! – возбуждённо кричал он.

Димка с Динкой присоединились к общему хохоту, хотя сестра змей тоже боялась и пряталась за спиной брата.

Я уже пришла в себя и, раздражённая и злая, выбралась на берег. Мокрый сарафан облепил тело второй кожей, и пацаны мгновенно притихли. Тут ко мне мигом подскочил Костя и укрыл от заинтересованных глаз парней большим полотенцем. Шмыгнув, сказала «спасибо» и пошла переодеваться.

Мокрый сарафан повесила на дверцу автомобиля, оставшись в раздельном купальнике. Родители расположились в тени растущих у пруда тополей, в стороне от пляжа. Мама в лёгком летнем халатике опять уткнулась в очередной роман, хотя заметила, в каком виде я вылезла из воды, но замечания не сделала. А папа раскладывал удочки и разговаривал о рыбалке с каким-то парнем.

Я же скрутила волосы в тугой пучок, захватив из салона полотенце, и пошла обратно на пляж. С гордым видом прошествовала к Вадиму, который сидел вместе со всеми у костра. Несчастного ужа он, видимо, отпустил. В руках у него была палка с нанизанными на ней кружочками колбасы.

– Вадим, предлагаю пари, – проговорила я. – Наперегонки доплывём до середины пруда и вернёмся обратно. Если ты проиграешь, извинишься передо мной, если я проиграю…

– Тогда я выловлю ещё одного ужа, и ты его возьмёшь в руки и… и поцелуешь, – хохотнул Вадим.

– Идёт, – согласилась я дрожащим от злости голосом.

– Аня, может, не надо? – попробовал остановить меня Костя.

– Не встревай, а? Пожалуйста, – грубо ответила я ему, хотя прекрасно понимала, что друг просто хотел меня уберечь от глупого поступка.

– Аньк, к чему спор, ты ж всё равно продуешь, – Вадим лениво поднялся с полена, отдав палку с колбасой Женьке.

– Пошли! – грозно выкрикнула я и направилась к воде.

Ребята повскакивали со своих мест, образуя полукруг у кромки воды, а мы встали рядом на одной линии.

Ориентиром договорились считать Светку, уплывшую от берега метров на тридцать.

– До Светки, её обогнуть и вернуться обратно, – сказал Вадим, сняв с себя шорты и оставшись в синих плавках.

– Да, – согласилась я.

– Аня, не надо! Ну что за дурачество?! Он же тебя как пить дать обставит, – попытался в последний раз отговорить меня Костя.

– Поздно, – бросила я, готовясь к заплыву. Кто-то прокричал «раз-два-три», и мы с Вадимом одновременно бросились в воду.

Плавать я обожала, мне это нравилось так же сильно, как и играть на скрипке. Но, к сожалению, игра на скрипке со временем сильно повлияла на мою осанку. Частые боли в спине волновали родителей, и поэтому мама записала меня в бассейн. На занятия по плаванию ходила около двух лет, но вот ребятам я об этом никогда не говорила. А Вадим всегда производил впечатление на пляже – крепкий, мускулистый, он и в правду мог бы обогнать меня в два счёта. Но я рассчитывала на мои прежние тренировки в бассейне и на праведную злость, которая переполняла меня сейчас. Поэтому, когда прозвучал сигнал к старту, я сильнее оттолкнулась от берега и изо всех сил устремилась вперёд. Мышцы были напряжены, шея расслаблена, руки ритмично разрезали воду в таком темпе, как в своё время учил тренер, а в голове неотступно сидела мысль обязательно обставить Вадима.

До Светы мы шли рядом, хотя, когда были возле неё, я нырнула вниз, как в бассейне в конце дорожки, чтобы не огибать девушку по дуге, а вынырнув, быстрее поплыла обратно. Вадим, ошарашенный моим поступком, чуть застопорился, но, быстро опомнившись, рванул вперёд за мной. Я его не видела и не слышала, в темпе разгребая воду руками. Ближе к берегу начала уставать, но, когда сзади послышался всплеск, так устремилась вперёд из последних сил, что случайно наглоталась воды. На секунду, буквально на миг я опередила Вадима, доплыв до берега и тяжело дыша, рухнула в песок.

– Анька обманула меня! Вы все видели, мы же договорились, что надо обогнуть Светку! – орал Вадим.

– Ну я и обогнула… – тяжело дыша улыбнулась я, – только под водой.

– Не, это не честно! – упирался парень.

– А пугать ужом честно?!

– Откуда мне знать, что ты ужей боишься, они ж не ядовитые!

– А какого ты выставил на посмешище меня! – вскинулась я, вставая. При этом чуть ли не уткнулась Вадиму в грудь.

– Так, ребят, стоп! Ну разойдитесь, – попробовала нас остановить Луиза, но мы рявкнули оба – Отстань!

– Извинись! – требовала я.

– Да за шо?!

– Что напугал!

– Ну звиняй. Что ты трусиха такая!

Тут я не выдержала и со всей силы толкнула парня в грудь. Тот, стоя в этот момент по колено в воде, не ожидая такой моей выходки, с растерянным видом плюхнулся в воду.

– Извиняю, – крикнула я и, протиснувшись сквозь толпу ребят, пошла к родителям.

Мама чуть пожурила меня, что я столько шуму подняла из-за такой мелочи. Но я сделала вид, что обиделась на всех, и так какое-то время лежала надутой лягушкой рядом с мамой, пока Костя не позвал меня к ребятам есть жареную колбасу с хлебом. За едой настроение улучшилось, с Вадимом мы окончательно помирились, хотя он так и не признал, что я выиграла, и мы согласились на ничью. Но многие из ребят при этом с удивлением заметили, что плаваю я действительно быстро.

Остаток дня мы купались, загорали, играли на пляже в волейбол. Из воды вовсе вылезать не хотелось: она была такая тёплая и приятная, словно в подогретом молоке купаешься. От жары многих сморило, мы разлеглись на пляже и просто наслаждались солнцем и отдыхом. Ребята особенно старались отдохнуть на полную катушку, ведь им нечасто удавалось вот так избегать исполнения будничных сельских обязанностей.

Я в тайне надеялась, что и Егор появится на пруду, но время подходило к вечеру, а его всё не было. Мы с родителями уже собирались уезжать домой, когда на противоположном берегу появился знакомый жеребец с всадником. Егор на полном скаку осадил Ветра, набросил поводья на седло и начал медленно раздеваться. Я, не отводя взгляда, наблюдала, как он снимает с себя футболку, джинсы, отлично понимая, что подглядывать нехорошо, но ничего с собой поделать не могла. Ветер сразу зашёл в воду и начал жадно пить, изредка прерываясь, отфыркиваясь и поднимая мокрую морду. Раздевшись, Егор сразу бросился в воду и поплыл быстрыми саженками к средине пруда. Конь вышел из воды и не спеша начал щипать прибрежную травку. Егор быстро вернулся, натянул одежду на ещё мокрое тело, сел на донца и ускакал так же быстро, как и появился. А я побежала к своей семье, которая в неполном составе уже сидела в машине и дожидалась меня.

Глава 9. Степная буря и ливень

Как-то мы с Егором вновь случайно встретились утром на окраине села и, не сговариваясь, вместе с Ветром пошли в степь. Там уселись на пригорке, устроившись поближе друг к дружке, и сняли с себя надоевшую в жару обувь. Мы беспечно болтали о сельских новостях, о его повседневных заботах и проблемах хозяйства. Тут вдруг рядом с нами приземлился рогатый жук-олень. Огромный, чёрный, с блестящей отливающей синевой спинкой и с отменными рогами. Он сел неудачно, перевернувшись на спину, и теперь в бессилии часто перебирал своими острыми лапками, безуспешно стараясь перевернуться на брюшко.

Я, увидев насекомое, вскрикнула и отползла подальше, в то время как Егор остался совершенно спокоен и, обратившись ко мне, произнёс:

– Чего испугалась? Он же не нападает на тебя, ему помощь нужна.

– Да кто его знает… Мало ли, что ему взбредёт, и цапнет ещё за палец, – оправдывалась я, понимая, что выгляжу перед Егором трусихой.

Парень хмыкнул, двумя пальцами поднял тельце несчастного жука и опустил в траву. Насекомое быстро пришло в себя и, широко расправив крылья, улетело прочь.

– Видишь, я ему не причинил вреда, всего лишь помог, – улыбнулся Егор. – Ну да ладно, мне ещё с сеном проблему решить надо, остатки домой привезти. А то сегодня вроде бы дождь с грозой ожидается, – произнёс Егор, вставая и вглядываясь в далёкий горизонт, но всё небо было по-прежнему безоблачно-чистым.

Я с сожалением тоже поднялась с земли.

– Ну пока, ещё сегодня увидимся – произнёс Егор, сел на коня и поскакал по направлению к сложенным в ложбине копнам сена, а я про себя посетовала, что сегодня мы даже ни разу не поцеловались.

К обеду погода особо не изменилась. Лёгкий ветерок, как и во все последние дни, не приносил облегчения. Солнце пекло с лазурных небес так сильно, что кожа на улице мгновенно покрывалась потом, а одежда неприятно прилипала к телу. В это время я с мамой пропалывала картошку на огороде, но вскоре даже она не выдержала этой жары, и мы вместе с ней пошли отдыхать.

В доме было прохладнее по сравнению с улицей. Изнурённые, мы прилегли в гостиной, брат с сестрой вернулись с прогулки позже и тоже присоединились к нам. Только папы не было дома: он ещё не возвратился с рыбалки.

Через какое-то время мама позвала нас обедать. На разогретой солнцем веранде было душно, есть горячий борщ вовсе не хотелось. Но мы с немалым усилием воли и мамиными понуканиями уже заканчивали обед, когда на веранду вошёл взволнованный отец и с тревогой в голосе сообщил:

– Видели, какая туча движется на нас? Точно будет ливень с бурей и грозой…

Мы разом выскочили во двор, а затем помчались на огород: оттуда было лучше видно окрестности. С юго-запада, там, где ещё недавно утром мы были с Егором, наползала иссиня-чёрная грозовая туча с ярко вспыхивающими зигзагообразными линиями молний. Она медленно и неотвратимо надвигалась на село точно какой-то огромный неповоротливый монстр, захватывая небо в свои тёмные мрачные объятья. Ветер уже вовсю бесновался и поднимал к небу клубы пыли, будто радовался предстоящему грозовому нашествию, приветствуя его визгливым воем.

Так набирала силу и распоясывалась степная предливневая буря.

В большом городе грандиозность такого события многие даже не замечают. Там это всё воспринимается на уровне – взяла ли я зонт с собой или нет, как я далеко от дома и где мне спрятаться от дождя. Здесь же во всю твою человеческую сущность проникает какой-то мерзкий животный страх. Ты словно бы становился мелкой беззащитной букашкой перед неотвратимо надвигающейся стихией.

Тут со двора нам истошно закричала мама, чтобы я с братом и сестрой срочно бежали снимать сушившееся во дворе постельное бельё. Сама же она с отцом кинулась запирать летнюю кухню во дворе и убирать табуретки, тазы, ещё какую-то мелочь, пряча всё в дом.

Мы со своей задачей справились быстро, несмотря на то что рвущиеся на ветру длинные простыни снимать было весьма непросто. Горизонт тем временем ещё больше почернел. Солнце уже не пыталось бороться с наступающей тьмой: она неотвратимо поглощала светлые кусочки неба, и на дворе вскоре стало совсем темно. Я рванула к дому с кипой снятого белья, прикрывая глаза от несущихся навстречу клубов пыли и песка. В саду ещё возился отец, закрывая на задвижки ставни, которые бились с громкими хлопками об оконные рамы. Я хотела ему помочь, но он крикнул, чтобы я немедля уходила в дом. В комнатах мама тоже закрывала все открытые форточки. Димка с Динкой, ссорясь и толкая друг друга, смотрели сквозь приоткрытые шторы одного из окон на улицу, а там уже вовсю вспыхивали совсем близко кривые росчерки молний и всё ближе грохотали яростные раскаты грома.

Я подошла к входной двери, хотела открыть её и посмотреть, где папа, но ветер был такой силы, что удалось это мне с превеликим трудом. Во дворе бесновалась буря, я стала звать папу и увидела, что на землю упали первые, крупные капли дождя. Через несколько секунд над нашим домом и, как мне показалось, над самой моей головой вместе с яркой, на миг ослепившей меня вспышкой раздался страшный металлический удар грома. И в то же мгновенье на моих глазах с треском раскололся пополам растущий на улице рядом с домом высокий пирамидальный тополь. В то же мгновенье с небес обрушилась лавиной влага, казалось, собранная сюда со всего земного шара. Из-за угла дома наконец выбежал папа, за считанные минуты промокший до нитки, и встал рядом со мной.

– Видел, что с нашим тополем случилось? – спросила я.

– Да, видел. Ещё много бед людям принесёт этот ливень, вот посмотришь! – с болью в голосе сказал отец, и мы вместе с ним прошли в дом.

Потом ещё с неделю в селе во всех подробностях, с перечислением нанесённых убытков, местные жители обсуждали это бедствие. Говорили, что даже в новостях сообщали, будто бы из-за этой грозы в соседнем районе разбился пассажирский самолёт, летевший с юга в Питер.

Глава 10. Потеря друга

Лето переваливало за середину, и вот однажды к нам домой пожаловал Костя. Но удивило нас всех, что пришёл парень не ко мне, а к моим родителям. Он просил отпустить меня на следующий день в лес на шашлыки. Обещал лично за мной приглядывать (при этих словах мама почему-то усмехнулась), сказал, что без меня ребятам там будет скучно, что обязательно будут песни под гитару, хорошее мясо, овощи, что всё будет чинно, безалкогольно, пристойно и весело.

Мои родители переглянулись друг с другом, потом посмотрели на сидящего перед ними Костю, на меня, стоящую за ним и по-щенячьи глядящую на папу.

В общем, вначале они нам отказали, хотя в результате долгих споров, уговоров, сомнений, обещаний, заверений, мы с Костей услышали долгожданное:

– Хорошо. Но…

«Но» включало в себя пунктов двадцать, из которых я запомнила только то, что не позже одиннадцати вечера должна быть дома, трезвая и прилично выглядящая.

– Так, Константин, ну как выйдем, поговорим по-мужски, так сказать, без женщин, – произнёс отец и увёл Костю в глубину двора.

Я понятия не имела, о чём они будут беседовать. Сама же кинулась к маме на шею, счастливая от того, что завтра пойду с ребятами на шашлыки.

Отец вернулся минут через десять, сказав, что Костя ушёл, но завтра примерно в семь вечера за мной зайдёт. О чём они говорили с моим другом, папа мне не сообщил.

Весь следующий день я была как на иголках. Мне казалось, что именно в этот вечер что-то произойдёт. Что-то значимое, что-то такое, что изменит мою жизнь. Я никогда до этого дня не стояла в течение нескольких часов перед шкафом, думая, что же надеть. Обычно всё решалось за несколько секунд, но тут никак не могла определиться. Мама решила за меня. Конечно, джинсы, свитер и кроссовки – удобно, тепло и просто на первый взгляд. Но джинсы были не простые и заношенные до дыр, а недавно купленные, с красивым узором на штанинах, обтягивающие ножки. Они были словно моя вторая кожа и смотрелись не просто здорово, нет, они притягивали к себе взгляд всей мужской половины человечества, и всё внимание сосредотачивалось на них ну и на моих ножках, конечно.

– Ма-а-ам? – я удивлённо повернулась к ней. – Ты мне просто позволишь вот в них пойти?

– Конечно, – пожала плечами родительница. – Я не понимаю, а почему ты не можешь в них пойти?

– Ну просто, когда я собиралась в них прогуляться с ребятами на пруд на прошлой неделе, ты мне отказала. Ещё и добавила, что в них я покажусь на улице только в том случае, если ты оглохнешь и ослепнешь. А сейчас разрешаешь.

– Дорогая моя, одно дело, когда ты в них собралась бегать, прыгать, лазить по канавам (не знаю, где вы там шастаете) и после ты приходишь грязная и в порванной одежде. А другое дело, когда ты идёшь на нормальное культурное мероприятие, на котором максимум будете ходить в кустики по-маленькому. Поэтому ничего плохого в том, если все будут видеть, что ты из Москвы и прилично выглядишь.

– Но ты всегда была против парней и их излишнего ко мне внимания, особенно, если в этих джинсах, – тут я показательно подняла свитер до живота, – все прелести напоказ.

– Я не против их внимания к тебе, если это не переступает дозволенного. Да и Костя всегда будет рядом, он тебя в обиду не даст. Отец поговорил, – добавила мама, – хотя… Этого твоего Костю…

– Он не мой… Он просто друг.

– Ага, конечно, – усмехнулась мама. – Короче, свитер опусти… Спусти ниже, так, чтобы всё прикрыло.

Я сделала, как она просила.

– Папа об этом вчера с ним разговаривал? Чтобы меня никто не трогал?

– Ну можно и так сказать. Считай, вечер оплачен, веселись и развлекайся в своё удовольствие, – улыбнулась мама.

– В смысле оплачен, мам, ты о чём сейчас?

– Доча, а мясо, а овощи… Нынче всё бесплатно на дороге валяется? А сок и закуски всякие? Вот папа и поговорил с другом твоим о финансовой части вопроса. Ну да не забивай голову, – махнула мама рукой и поглядела на моё отражение в зеркале. – В общем, чтоб всё было хорошо! Отдохни, развлекись как следует!

Время тянулось до вечера безумно медленно. Я заранее приготовила гитару, протерев её сухой хлопковой тряпочкой, проверила струны. Долго думала над причёской: то заплетала косу, то распускала волосы, то завязывала их в хвост, пока мама вовсе не убрала их в пучок, который я потом всё равно распустила. В общем, с заплетённой французской косой около семи вечера я уже подпрыгивала от нетерпения у калитки, словно заяц, и ни в какую не желала ждать дома. Наконец в конце улицы послышались весёлые голоса ребят, я выглянула, но рассмотреть, кто идёт, не смогла. Через несколько минут у калитки стояли Костя, Вадим, парень с чёрными кучерявыми волосами, которого звали Сашкой, но для меня он навечно останется просто Цыганом, несколько девчонок, среди которых я узнала Луизу, Свету, Настю, на удивление пришедшую без Жени.

– Ну что, готова? – спросил друг, оглядывая меня с ног до головы.

Я кивнула, поздоровавшись разом со всей компанией. Парни сначала в наглую рассматривали то ли джинсы, то ли мои ножки под ними. Но, видимо, опомнившись, тоже вразнобой поздоровались со мной.

Первым в себя пришёл Костя, поприветствовав моих родителей, которые наблюдали за всей честной компанией с крыльца с понимающими улыбками. Я уже переключилась целиком на ребят, отдала Косте свою гитару, а девчонки сразу обступили меня плотным кольцом и наперебой щебетали о чём-то. Я толком не могла понять их непрекращающейся болтовни, но было приятно заразиться их отличным настроением, бурлящей энергией и кокетством.

Так, болтая, мы вышли к лесу на окраине села, с противоположной стороны от деревенских прудов. Здесь на обширной поляне ребята обустроили мангал, а на раскладном столе девчонки во главе с Татьяной колдовали над мясом. Мы пришли в тот момент, когда последний, ещё сырой кусок насаживался на шампур, а первая партия уже вовсю жарилась. Парни выложили кружком откуда-то притащенные поленья, чтобы можно было посидеть всем вместе. Вокруг царила суета, вечное движение, не знаю, почему мама решила, что беготни не будет, но как-то выходило, что никто не стоял на месте. Разливался по стаканчикам сок, девчонки ухаживали за парнями, которые жарили мясо, таская им бутерброды, Костя со мной настраивал гитары, а ещё все чего-то ждали. В воздухе будто висел вопрос «ну когда?». Но что «когда» и с чем это «когда» было связано, я не понимала. Хотя через несколько минут на поляне появился ответ. Из-за кустов высунулась лошадиная морда, потом юркнула обратно, а затем на поляне появился Чёрный Ветер с Егором в седле. Костя поднялся ему навстречу, протягивая тому руку. Егор крепко её пожал, скупо улыбаясь и протягивая два пакета с побрякивающими бутылками. Как само-собой разумеющееся в программе вечера была обозначена и культурная выпивка. Хотя никто никого не заставлял, на алкоголь скинулись все дружно и заранее, а Егор специально ездил в большое соседнее село, чтобы купить что-нибудь поприличнее. Только вот никто не ожидал, что он останется в компании с нами, хотя ребят это особо не напрягало, а сам парень вёл себя со всеми дружелюбно.

Наконец мясо дожарилось, его разложили по тарелкам, вино разлили по стаканчикам. Причём Костя спросил, буду ли я пить. А мне, честно, вроде и хотелось, но в то же время было боязно. Друг понятливо кивнул и давить не стал.

Шашлык был изумительным. Сколько потом я перепробовала всячески приготовленного мяса, но вкус того – жаренного в лесу, с хрустящей корочкой, пряными специями, каким-то потрясающим, совершенно особенным ароматом и приятным тягучим жирным соком – мне не забыть, пожалуй, до самой смерти. Пальцы были в этом жире, губы, щёки, но надо отдать должное, ни свитер, ни джинсы я не заляпала. И я всё-таки не могла сдержать частых взглядов в сторону стаканчика Кости, который потом всё же перекочевал в мою ладонь. Вина было на самом донышке, и под бдительным взглядом друга я допила его полностью.

– Ну как? – улыбнулся Костя.

– Вкусно, – призналась я. Действительно, напиток был терпким, отдавал гранатом, как сок, но с градусами.

Накушавшаяся и чуть захмелевшая компания была готова к культурной части программы, чтобы послушать нас с Костей.

Все расположились кружком: кто на поленьях, кто так – на земле, предварительно постелив куртку или плед. Вино ещё не всё допили, но парни стали вести себя развязнее и смелее. Поэтому Костя более бдительно наблюдал за мной. Я это постоянно чувствовала.

Перед тем, как начать петь, мы проверили строй инструментов и чуть разыгрались.

– Ты первая, – произнёс Костя, устраивая подбородок на гитаре.

Я смутилась, прокашлялась. А потом запела одну из своих любимых песен про кувшинки. Нежную, тягучую, даже, наверно, чуть усыпляющую. Я пела про кувшинки на пруду, про то, как они качаются на воде. Пела про капли росы на их лепестках и то, какими сладкими становятся эти капли на человеческих губах, и что истинное наслаждение – коснуться этих капель, сорвав их с лепестка водных цветов.

Я допела, не заметив, что песня кончилась, что заключительный аккорд был сыгран, и струны, звякнув, отправили в полёт последние ноты. Так тихо было и так хорошо, пока кто-то совершенно гадко и неприлично не хрюкнул.

– Бл*, Цыган, весь кайф испортил, – произнёс Вадим, а все рассмеялись.

Потом долго пели и играли, чередуясь с Костей, пока в какой-то момент кто-то из толпы не выкрикнул:

– А кто из них лучше поёт? Может, пусть посоревнуются?

– Да, – поддержала Луиза, – вот пусть сейчас каждый из вас что-то исполнит, а мы рассудим, кто лучше?

– Да зачем? – возмутилась я. – Вы все возьмёте и за Костю проголосуете, вы же вечно одной компанией тусуетесь!

– А тебе и боязно, да? – вдруг вставила своё слово Татьяна. – Струсила, Анька!

– Ничего и не струсила, просто считаю это бессмысленным.

– Ну так сейчас придумаем что-нибудь, чтобы было поинтереснее, правда же?

– А давайте, кто из них лучше споёт, тот пусть того и целует, а? – внезапно поступило предложение от Татьяны.

– Что?! – возмутилась я, но уже никто меня не слушал, потому что такая идея всем понравилась.

– Погодите вы, черти! – осадил компанию Костя. – Ничего поинтереснее придумать не могли?

– Ну так, если не нравится, сам предлагай, – вставил Цыган.

– Да нравится ему все, нравится, только он сам сознаваться в этом не хочет… – протянула лукаво Луиза.

– В чём признаваться? – не поняла я, глядя на Костю.

– Да так, не слушай, – одними губами прошептал он.

– Костя, ты же меня не будешь при всех целовать? – с дрожью в голосе спросила я.

В свете костра карие глаза парня показались мне совершенно чёрными, а взгляд, устремлённый на меня, – незнакомым и жарким. И тут же он, как и всегда, широко мне улыбнулся и громко сказал:

– Эх, горлопаны, чему быть, того не миновать, ну-ка, Анютка, грянь нам чего-нибудь душевного!..

Я рассмеялась, страха как и не бывало. Вот дурочка! Это же Костя. Мой Костя, который меня никогда и никому не даст в обиду, а уж сам-то руку скорее себе отрубит, нежели причинит мне боль.

И я грянула, грянула, насколько позволял мне мой девичий голос:

«А я милава узна-а-а-аю а па пахо-о-о-одке!

Он носит, а носит брюки галифе-э-э-э…»

А слова «А шляпу он носит на панаму» подхватила дружно уже вся компания. А я пела, хотя сердце рвалось на части от радости и тоски. С Егором мы давно не виделись, и так хотелось уйти от всех от них, остаться с ним наедине, обнять, расцеловать, прижаться крепко-крепко и млеть в его объятьях… Но я сидела и пела ему и для него, хоть его и не видела. Егор сидел где-то за моей спиной. Лопатки периодически чесались, словно пёрышком кто по спине водил, и так хотелось обернуться, поймать его взгляд, но я смотрела вперёд и пела, выплёскивая все свои эмоции в громкие куплеты, и улыбалась широко и радостно.

Закончила под бурные аплодисменты ребят, даже Цыган, сверкнув зубами, сделал комплимент. Настал черёд Кости. Он прошёлся по струнам, подмигнул мне и, повернувшись к Серёже, произнёс:

– А ну, Серый, давай, рви народу душу!..

И тут этот худенький неказистый пацан приосанился, выпрямил спину, разом как-то став даже выше ростом, и запел чистым звонким тенором:

– Выйду ночью в поле с конё-о-ом, да ночкой тёмной тихо пойдё-о-ом…

Тут его подхватил Костя, и они продолжили куплет вместе:

– «А мы пойдём с конё-ом по полю вдвоём, а мы пойдём с конём по полю вдвоё-о-ом…»

Разом стало тихо, прекратились шепотки, даже шорохи исчезли, а к песне меж тем подключались другие ребята. Следующий куплет исполнили дуэтом Света с Луизой, при повторе к ним подключилась Татьяна. И так звучно и единодушно слились их голоса, что я даже вздохнуть боялась, не желая тревожить эту гармонию. Потом вместе грянули все пацаны на словах «Сяду я верхом на коня», «Ты неси по полю меня» – девчонки подхватили дружно следом … Тут Костя пихнул меня в плечо, показывая, что надо подыгрывать на гитаре, и запел следующий куплет:

– Дай-ка я разок посмотрю, где ж рождает поле зарю…

– Ай брусничный свет, алый да рассвет, али есть то место, али его нет, – подхватил чей-то девчоночий голос, и дальше они с Костей допели куплет вместе.

Никогда раньше не было между нами такого единения, как в тот летний вечер, когда мы исполняли хором эту песню. Никогда наши лица разом не были столь одухотворёнными и сосредоточенными и никогда потом мне не казалась музыка столь волнующей, как сейчас в лесу на поляне в кругу деревенских ребят. Нас всех на десять минут объединила эта душевная песня, пробирающая до мурашек своими словами и такими аккордами, что под конец мне хотелось плакать от умиления, лишь бы эти звуки не прекращались и не обрывались где-то высоко над нашими головами. Слова «Пой, златая рожь, пой, кудрявый лён, пой о том, как я в Россию влюблён» мы тянули все хором, и казалось, вот напади на нас сейчас хоть всё татаро-монгольское иго, их снесло бы обратно в степь нашей песней.Вот заключительное слово куплета прозвучало, а дальше повисла тишина. Но после короткой паузы Серёжа тихим голосом, глядя на нас с Костей, спел последние слова:

– Мы идём с конём по полю вдвоё-о-ом…

Финальное слово сорвалось с его губ и растворилось в звёздной ночи, а мы сидели и молчали, и никто не решался нарушить этой благословенной тишины. Было безумно хорошо, так сладостно тепло и даже щекотно где-то в области живота. И в тот момент мне показалось, что именно так ощущается счастье в полной мере.

– Ну что, ребят, я даже не знаю, как тут оценить. Тогда проголосуем? – шутливо спросил Серёга.

А мне враз сделалось тошно и мерзко от того, что про спор напомнили.

Но ребята подхватили идею радостным гулом, поглядывая в нашу сторону, пока слово не взяла Татьяна:

– Так, за Костю руки вверх!

Ну чего и следовало ожидать, парни голосовали по большей части за него, и Света, и ещё две девочки.

– Так, а теперь руки вверх за нашу Королевну!

Я удивилась, сколько рук взлетело вверх, даже Егор отдал свой голос, хотя мне подумалось, что он проголосует за друга. Костя и тот поднял свою ладонь, но Татьяна его осадила, мол, он участник спора, посему не голосует.

В результате получилось поровну. Чётко поровну голосов. И я уже облегчённо выдохнула под разочарованные вздохи ребят, если бы не звонкий голос Татьяны:

– Эй, я ещё не голосовала!

И всё внимание устремилось к ней, как будто перед нами сидела не деревенская девчонка, а мисс Вселенная.

– Ну и за кого же ты голосуешь? – напряжённо спросил Костя.

В глазах Татьяны мелькнуло непонятное мне торжество, а дальше она ошарашила всех своим ответом:

– За Аньку!

Шум поднялся страшный. Даже я выпучила глаза, глядя на девчонку, которая в принципе меня терпеть не может, а тут почему-то решила проголосовать за меня.

– Ну что, Королевна, тебе Костика целовать! – голосом судьи, озвучившего приговор, завершила она свою речь и во все глаза уставилась на меня.

Её фразу одобрительно подхватили остальные, а я почувствовала, как кровь отхлынула от щёк, как в раз кончился воздух в лёгких. Я повернулась к своему другу, глядя на него с ужасом.

– Ты можешь в щёку, – он успокаивающе сжал мою ладонь.

– Да ну, скуку разводите, целуйтесь по-настоящему! – прокричал кто-то.

Я отложила гитару, проклиная в этот момент всё на свете: Костю, Таньку, злополучный спор. Проклинала себя за то, что могла возразить, уйти, могла сделать хоть что-то. Но вместо этого, как болванчик встала, оправив свитер, потом опять села, нервно теребя от волнения вязаную ткань.

Костя чуть наклонился, глаза его странно мерцали, мне они показались красивыми в тот момент. Я тоже приблизилась к его лицу, но в последний миг не смогла коснуться поцелуем даже его щеки. Мне было так стыдно перед ним, перед собой, что я ничего лучше не придумала, как зареветь при всех, спрятавшись от общественного порицания в дружеских объятьях.

– Фу, трусиха! – насмехались ребята, а я плакала и всем сердцем ненавидела их.

– Я не трусиха! – выкрикнула в Костино плечо, подняла на него свои заплаканные глаза и в ту же секунду прикоснулась к его губам.

Мне показалось, или нас прошибло током? Потому что от этого прикосновения вздрогнули разом и я, и он. Поцелуй длился недолго, совсем недолго, но этого было достаточно, чтобы внутри разом поднялись мурашки, взбежали по спине, по рукам, по шее и, перебравшись на губы, заставили чуть уплотнить поцелуй, ещё на миллиметр приоткрыть свои губы… И понять, осознать страшную вещь, что единственный поцелуй с другом стоил всех поцелуев с Егором. Мне очень нравилось целоваться с Егором, это было приятно, очень, только вот не доставало этих странных мурашек. Всё дело оказалось в каких-то мурашках?

Я отстранилась, с ужасом глядя на Костю, а тот с грустной улыбкой смотрел на меня, а потом вовсе отвернулся.

После этого происшествия вечер как-то начал закругляться, я машинально сложила гитару, убрала ноты, со всеми попрощалась и пошла домой. Сама.

Но стоило выйти за пределы поляны, как меня нагнал злой Костя, отобрал молча инструмент и просто пошёл рядом. Я боялась даже посмотреть в его сторону, больше как-то глядя себе под ноги. Молчание угнетало, скапливалось вокруг нас душным противным облаком. Была б моя воля, убежала бы от Кости куда подальше. Но парень, видимо, решил в целости и сохранности доставить меня до дома.

Я ускорилась: сил терпеть больше не было его присутствия. Мы уже вышли на нашу улицу, добрались до знакомого забора. Я повернулась, вырвала гитару из рук друга, хотя, наверное, после сегодняшнего происшествия уже бывшего друга, и хотела уйти, но он меня удержал.

Я только сейчас решилась посмотреть ему в глаза, в темноте едва различимо блестели две звезды, а меня жгло изнутри от обиды, злости не только по отношению к нему, но и к себе.

– Прости… – прошептал он.

– За что? – зло спросила я.

– За это, – и он в один миг оказался неправильно близко, закрывая поцелуем моё возмущение, лаская губы уверенным, но нежным движением.

Я опомнилась быстро, оттолкнула его от себя, что есть силы, закрывая ладонью рот и стирая его прикосновение.

– Уходи. Не хочу больше тебя видеть, – были мои последние слова, и я рванула домой.

Глава 11. Притязания соперницы

После бессонной ночи хотелось спать. Но надо было заставить себя подняться, умыться, позавтракать и выдержать расспросы родителей.

Я постаралась максимально подробно рассказать про то, что было, как всё понравилось, но по моему несчастному виду было понятно, что что-то произошло, и «что-то» точно нехорошее. Но я молчала, свалив всё на то, что устала, вернулась поздно, вот поэтому и злая как чёрт. Папа пожал плечами, а мама просто не поверила, но приставать с расспросами не стала. Но я её знала: как только мы останемся с ней наедине, она точно всё выпытает, потому что я не могла ей врать. Отцу могла недоговаривать, а что-то скрыть от мамы было невозможным. Когда она на меня смотрела своим проницательным взглядом, то мне казалось, что и без слов она всё знает, мне даже говорить ничего не надо.

Но утром родители ошарашили нас новостью, что через несколько дней они должны будут уехать в город по делам.

– Мы уезжаем в город, а ты береги братца и сестру, не ходи со двора, будь умницей, а мы за это купим тебе платочек, – ехидно подытожила я в конце разговора.

– Ну платочек, не платочек, а хозяйкой полноправной на один день ты точно останешься. Ну и за брата с сестрой тоже отвечаешь, конечно, – сказал отец.

Они ни в какую не хотели сознаваться, зачем им понадобилось ехать в город, но пообещали, что обязательно потом всё расскажут. После завтрака я ушла играть на скрипке. Играла долго, несколько часов, пока сломанная рука не начала ныть в локте, только тогда пришлось остановиться. Тут в комнату заглянула мама и сказала, что ко мне пришли. Я почувствовала, как похолодели руки, но решила не заставлять гостя ждать, хотя через минуту выяснилось, что ждала меня весьма нежданная и незваная гостья.

– Привет, – поздоровалась Татьяна.

– Здравствуй, зачем пришла? – невежливо спросила я.

– Поговорить надо. Пойдём прогуляемся?

Я на минуту задумалась, не понимая, чего она от меня хочет. Но любопытство взяло верх, и, отпросившись у мамы, я вышла с ней на улицу.

Татьяна привела меня к огромному заброшенному дому, находившемуся на холме у Верхнего и Нижнего прудов. В советские времена на первом этаже здания был сельский магазин, а на втором – клуб, в котором почти каждый день крутили фильмы, а после них до поздней ночи бывали танцы у местной молодёжи. А ещё до революции, по рассказам старожилов, в этом большом доме проживал не то знатный дворянин, не то богатый помещик с единственной дочкой-красавицей. И так случилось, что влюбилась эта дочка в местного крестьянского парня, а богатого знатного жениха, которого ей навязывали родители, отвергла. В результате, жених, оскорблённый такой выходкой невесты, её якобы навеки проклял. Отец приказал до смерти запороть на конюшне её возлюбленного. Сам же с горя запил, пьяным на охоте упал с лошади и разбился насмерть. Мать тоже недолго горевала и вскорости померла. Так осталась девица в доме жить совсем одна. И в какой-то день, когда слуг в доме почему-то не было, непонятно как забрался внутрь волк. Перепугал он несчастную девицу до того, что она была какое-то время как бы не в себе, а через несколько дней на собственной косе и повесилась. Короче, с тех пор слава дурная об этом доме идёт. Особо впечатлительные люди в разное время рассказывали, что призрак этой повесившейся девушки видели, ну и легенду сложили, что тот, кто призрак этой девушки увидит, со своим возлюбленным или возлюбленной соединиться никогда не сможет, как и она не смогла.

– А другого места для разговора нельзя было найти? –спросила я Татьяну, поднимаясь за ней по старому обшарпанному крыльцу.

– Аньк, зато тут нас никто не потревожит, и поговорим нормально, – ответила та и уже было хотела открыть деревянную прогнившую дверь, но я заорала:

– Не смей! Не смей, я туда не пойду!

– Да ты чего орёшь, как оглашенная! Не хочешь, давай тут… Ну ты и трусиха, конечно…

– Да как хочешь называй, а в дом не пойду, мало ли, пол провалится или ещё чего похуже будет. Кто его знает, а мне живой и здоровой после разговора остаться хочется.

– Как знаешь. Ну устраивайся тут, – насмешливо пригласила Татьяна, оставив дверь полураскрытой.

Я мельком взглянула в дверной проём. Пробивавшиеся сквозь дырки в крыше солнечные лучи освещали пыльную замусоренную залу, сразу переходившую, видимо, в гостиную комнату. Несколько сломанных стульев зрительного зала из бывшего наследства клуба создавали удручённую обстановку: разбросанные пустые бутылки, разный мусор, кучи тополиного пуха навевали тоску и какую-то странную грусть. Шаловливым дуновением ветер поднял с пола ворох пуха и закружил в причудливом танце. В лёгком шелесте будто бы послышался чей-то печальный вздох, и я непроизвольно вздрогнула, отворачиваясь. Татьяна устроилась на ступеньках, лицом ко мне, а я, прислонившись к каменной кладке, присела у двери, стараясь не глядеть вовнутрь.

Какое-то время мы молчали, я ждала, когда Татьяна начнёт говорить – всё-таки она меня зачем-то позвала.

– Знаешь, Королевна, я тебе завидую, да тут и скрывать нечего, – начала она, теребя в руках ветку тополя. – Ты родилась в городе, у хороших родителей, наделена талантами, вон как пиликаешь на скрипке… Играешь на гитаре, поёшь, выступать по заграницам ездишь, личико у тебя не модельное, но приятное, фигурка тоже, а вот чего у тебя нет, так это ума. Честно, такой дуры, как ты, я давно не встречала…

Она замолчала, ожидая моей реакции. А я что? Я пока не понимала, к чему она клонит. Ветер меж тем в очередной раз взлохматил пух в гостиной и пустил его по кругу, образовав своеобразную воронку. Опять показалось, что кто-то будто бы вздохнул или тихонько охнул.

– Молчишь? Так я тебе вот что скажу, это ж на сколько надо быть наивнейшей дурёхой, чтобы не видеть, как парень по тебе столько лет сохнет.

Я резко повернула голову в её сторону.

– Я сейчас не о Егоре, – язвительно ответила она, улыбнувшись. – О Костике. Он же в тебя сколько лет влюблён, вся деревня это знает, одна ты, святая простота, другом его называешь, а он и рад, что хоть так рядом с тобой побыть можно.

– А он тебе в этом исповедовался что ли? – спросила я.

– Дура ты, как есть дура. Разве о таких вещах рассказывают? Ничего ты вокруг себя не замечаешь! Хоть бы раз обратила внимание, как он смотрит на тебя. Егор на меня так никогда не смотрел… Он вообще в мою сторону не особо глядел, когда рядом была ты. Только после аварии хоть голову стал поворачивать, замечать. Столько времени тебя не было. Я уж думала, всё, скоро с ним буду, так нет же, надо было тебе этим летом к нам снова припереться! – вдруг так зло выговорила она, что я вздрогнула.

Татьяна глубоко вздохнула, успокаиваясь.

– Вот ты мне сейчас ответь, хотя можешь не отвечать. Ты любишь его? – и она вопросительно посмотрела на меня.

Я опустила глаза, потому что до вчерашнего дня была уверена, что кроме Егора дороже никого на свете нет. До вчерашнего глупого спора.

– Почему ты проголосовала за меня? – задала я мучавший со вчерашнего вечера вопрос.

– А сама-то как думаешь? Проголосуй я за Костю, он бы отказался тебя целовать, больно благородный. А ты вон какое представление устроила, хотя тебя «на слабо» взять раз плюнуть. Не знала, конечно, сработает, нет, но ведь главное – сам факт, что ты первая полезла целоваться, и Егор это видел, а дальше теперь, какая разница.

Мне было тошно и противно от Танькиных слов: настолько они резали по самому больному. Целый день я прятала где-то глубоко все эти неприятные мысли, а сейчас правда, едкая и горькая, вылезала наружу, разрывая сердце в клочья. В глазах стояли слёзы обиды, и я изо всех сил сдерживалась, чтобы не расплакаться перед своей соперницей.

– Он же тебя теперь не простит, Аньк, я ж его знаю. Он весь в отца, не прощает предательства.

– Зачем? – еле слышно прошептала я. – Зачем тебе это всё устраивать?

– А не хрен было моего парня уводить и в степи с ним валяться. Я вас видела однажды утром. Все бы волосы тебе повыдёргивала, такая злость взяла. Как удержалась, не знаю, наверно, из-за Егора, когда увидела, как он улыбается. Но с той минуты покоя мне было; только об одном думала, как тебя от него отвадить, а вон вчера как всё удачно сложилось.

Татьяна встала, отряхнула юбку от пыли и пуха, глядя на меня сверху вниз.

– Уезжала бы ты побыстрей обратно в свою Москву. С Егором тебе точно не быть, Костю можешь, конечно, пообхаживать, но только ты девчонка приезжая. На лето, и всё. А нашим парням постоянные девушки нужны – на всю жизнь, а не на три месяца.

– А с тобой Егор будет счастлив? – спросила я, подавляя всхлип.

– Какая разница? Он, наверное, теперь уж и не сможет быть счастливым, когда отца потерял, а мать тяжело больна.

Я подняла на неё вопросительный взгляд.

– Да, Анька, да. Мама Егора тяжело болеет, а ты, дурёха, даже не знаешь, что он пашет, чтобы лекарства покупать. К ней медсестра через день бегает, да тебе-то что. Приехала, хвостом покрутила и уехала, а жизнь-то продолжается, и она не заканчивается на лете.

– Ты мне всё сказала? – оборвала я её.

Татьяна, собиравшаяся уходить, оглянулась.

– Да. Знаешь, даже немного полегчало. Я не хочу с тобой Егора делить, он всё равно моим будет. Можешь, конечно, попрыгать возле его забора, а толку-то. Вон лучше побудь с Костей, наконец-то парню перепало.

– За что ты меня так ненавидишь?

– Я не люблю, когда покушаются на моё, а Егор – мой, а не твой, Анька. Даже не думай. Ну всё, прощевай, – и Татьяна, развернувшись, неторопливо пошла прочь.

А я, оставшись одна, прислонилась к кирпичной кладке стены и какое-то время тихо ревела. Думала обо всём, что случилось за это лето, и многое стало видеться в другом свете. Я вдруг поняла, что всё теперь у меня кардинально поменяется, всё, видимо, будет теперь по-взрослому. Совсем скоро начнётся другая, пока не познанная и сложная жизнь. Когда же наревелась и вытерла размазанные по щекам слёзы, посмотрела перед собой и вдруг заметила какую-то призрачную фигуру в гостиной. Испугавшись, что кто-то мог подглядывать за мной, стёрла остатки влаги с ресниц и внимательно присмотрелась. На единственном уцелевшем старом стуле, словно сотканная из пыли и пуха, спиной ко мне сидела, одетая в старомодное платье, женщина. Она сгорбилась, словно присматривалась к чему-то на полу, её длинная белая коса змеёй вилась по спине. Ледяной ужас сковал все мои внутренности, когда я поняла, кто это мог быть, а в голове мгновенно пронёсся сюжет той трагической легенды. Я от страха машинально быстро попятилась к выходу, под ногами что-то громко хрустнуло, и незнакомка резко обернулась. В тот же миг я полетела назад со ступенек и сильно ударилась обо что-то головой. В последний момент перед обмороком, мне показалось, будто кто-то звонко рассмеялся. Эхо этого смеха, усиливаясь, начало гулять по пустым комнатам дома, а потом моё сознание погрузилось во тьму.

Глава 12. Неожиданное спасение и новая напасть

Меня настойчиво тормошили за плечи, но мне так не хотелось открывать глаза.

– Аня! Аня, да вставай же!

– Не хочу-у-у, – проскулила я жалобно, но глаза все же открыла.

Надо мной, загораживая солнце, навис Костя. Я непонимающе уставилась на него, а он в ответ выдохнул, словно камень с плеч сбросил.

– Что случилось? – хрипло спросила я.

– Аньк, не дури, – серьёзно произнёс Костя. – Я тебя уж почти два часа ищу. Облазил всё село, где только можно, пока мне не встретилась Танька и не сказала, где вы были. Так что с тобой произошло?

И только сейчас до меня дошло, что я все ещё нахожусь возле этого жуткого дома.

– Костя! – закричала я не своим голосом. – Пожалуйста, миленький, уйдём отсюда быстрее, пожалуйста, куда хочешь, только уйдём!

Я изо всех сил вцепилась в парня.

– Хорошо, хорошо, мы уходим. Встать можешь?

Уцепившись за Костю, я встала, но тело после обморока слушалось плохо. Тут Костя просто подхватил меня на руки и понёс в сторону нашего дома, а я положила голову ему на плечо и медленно приходила в себя.

– Ну как же ты упала так неудачно? – спросил парень, продолжая нести меня.

– Кость, – прошептала я ему на ухо. – Ты будешь смеяться. Но я видела приведение!

– Чего? Ань, какое ещё приведение?

– Той девушки, которая там на своей косе… Кость, я думала, умру со страха.

– Ты с какого вообще туда попёрлась?

– Я с Татьяной разговаривала, но мы в дом не ходили, на крыльце сидели, потом она ушла, я тоже хотела уйти и увидела её! Честное слово, видела, я не вру!

И я сбивчиво, торопливо, путаясь в словах, пересказала другу всё про незнакомку с белой косой.

Тут Костя внезапно остановился, опустил меня на землю и, взяв моё лицо ладонями, серьёзно сказал:

– Аня, я тебе верю! Честное слово, верю. Но про свою незнакомку лучше не говори никому, ладно? А шишка на затылке сама пройдёт со временем. Идти сама можешь?

Я кивнула. Костя выпустил моё лицо из плена своих ладоней, взял меня за руку и довёл до самого порога нашего дома.

После этого случая я пару дней вообще старалась поменьше выходить из дома, гуляла в основном по двору, занималась музыкой и потихоньку приходила в себя.

А вот с Костей нормально выяснить отношения так и не получалось. За это время мы несколько раз поговорили через забор, когда он как бы между прочим приходил меня проведывать. Мы разговаривали обо всём, но оба старательно обходили событие, случившееся на шашлыках. Мне вообще иногда казалось, что между нами ничего не произошло, и всё осталось таким, каким и было раньше, что по-прежнему он остался моим лучшим другом. При этом моё сердце болезненно ныло при воспоминании о Егоре. С ним я вообще не виделась все эти дни. А когда спросила про него у Кости, то тот, насупившись, сказал, что Егор отправился по делам в другое село, а когда вернётся, неизвестно.

На следующий день с утра пораньше, как и планировали, родители уехали по своим делам, наказав смотреть за домом и за братом с сестрой. Мы втроём долго махали вслед уезжающей машине. Мне было как-то тревожно и в тоже время радостно остаться на какое-то время без родительского присмотра. В первое время всё шло хорошо. Брат с сестрой гуляли, я сидела в основном дома, кормила их, мыла посуду, убиралась. Вечером мы отправились вместе на детскую площадку возле магазина. Я сидела с книгой, а Димка с Диной лазили по железным конструкциям не хуже цирковых обезьянок.

Вдруг я услышала громкий вскрик Дины. Подбежав к ним, увидела только, что сестра лежит на земле, видимо, сорвалась и упала с детской горки. Она каталась по земле, держась за лицо, а из её носа вовсю хлестала кровь.

Дима, сбиваясь, объяснил, что когда Дина лазила по конструкции, то поскользнулась и сильно ударилась головой о железную перекладину и из-за этого свалилась. Сестрёнка выла от боли, перепачкав нас обеих в крови, а я так растерялась, что совершенно не знала, что делать. Потом, хоть как-то придя в себя, рявкнула брату, чтобы скорее бежал за деревенской медсестрой, а сама подхватила Дину на руки и потащила домой. Я быстро выбилась из сил и присела возле зарослей полыни, чтобы передохнуть, как вдруг услышала конский топот. Подняла глаза и увидела Егора, подъехавшего к нам вплотную. Парень спустился с Ветра, склонился над Диной и ровным чётким голосом начал раздавать указания:

– Беги сама домой, а я её довезу, медсестру Димка приведёт.

Я кивнула, помогла поднять Дину и посадить на Ветра. Вдвоём с Егором они направились к дому по окружной дороге, а я напрямик побежала через полынные заросли к нашему огороду. Когда, запыхавшись, добежала до двора, меня уже ждал Егор с Диной на руках. Он внёс сестрёнку в дом и уложил на матрас, лежащий полу в нашей комнате. Отвлекая её, начал говорить всякую ерунду и смешные истории. Но она не обращала на него никакого внимания и всё равно машинально размазывала по лицу сочившуюся кровь, при этом плача от боли так нервно, что у меня сердце сжималось.

Тут довольно быстро вместе с братом пришла деревенская медсестра – Нина Сергеевна. Она одобрительно кивнула в сторону Егора, потом выгнала нас всех на кухню, а сама занялась сестрёнкой. Димка, до неузнаваемости серьёзный и хмурый, буркнул, что будет во дворе, а я осталась с Егором.

– Будешь чай? – спросила его.

Он кивнул. Я поставила на газовую плиту чайник. Пока закипала вода, наступила минута затишья, и, присев на табурет, я тихо заревела. Егор подошёл ко мне, сел напротив на корточки и просто обнял. А я сначала ревела, уткнувшись Егору в плечо, а потом начала шептать бессвязно что-то, глупое, девчачье. Просила простить меня за то, что обманула, что думала только о себе, просила простить за всё. Когда эти слова сорвались с моих губ, Егор резко отпрянул, поднялся и снял закипевший чайник.

Мы пили обжигающий чай в тягостном молчании, когда к нам на веранду вошла Нина Сергеевна. Она сказала, что с Диной не произошло ничего страшного, кровь она остановила, а остальное (как добавила с успокаивающей улыбкой) до свадьбы заживёт. Я проводила медсестру до калитки, выслушала внимательно все дальнейшие рекомендации по поводу Дины и, закрыв калитку, наткнулась на стоящего у крыльца Егора. Он молчал. Я подошла к нему, хотела что-то сказать, но так и не сообразила что. Тут из сада вышел брат, прошёл мимо, потом обернулся к Егору и тихо сказал «спасибо».

Вздохнув, тоже искренне поблагодарила Егора и пошла в дом к сестре. Дина лежала с мокрым платком на голове и ватными шариками в носу, которые покраснели от крови. Я разобрала кровать и уложила на неё Дину, укрыв её одеялом. Потом покормила брата, который весь остаток вечера молчал. Позже он осторожно пристроился, боясь потревожить, рядышком с Диной, и всё время держал её за руку. Наблюдая за ними с дивана, я вскоре сама забылась беспокойным сном.

Глава 13. Напрасные страхи и ошеломляющая новость

На следующий день утром приехали родители. Я вчера со страху не стала ни писать им, ни звонить. Поэтому теперь ожидала от них разноса за то, что не справилась и Дина по моей вине пострадала. Особенно сильно я боялась реакции мамы. Она молча выслушала мой сбивчивый рассказ о происшедшем, и они вместе с папой прошли в дом. Сестрёнке за ночь стало гораздо лучше: кровь из носа перестала идти, хотя он распух и даже слегка посинел. Если не считать ещё и пары царапин на лице, выглядела она вполне прилично.

– Как ты себя чувствуешь? – с тревогой в голосе спросила мама, наклоняясь к только-что проснувшейся Дине.

– Нормально, только нос болит немного.

– Где ж тебя так угораздило? – участливо поинтересовался папа. – Небось опять куда-то вляпались с братцем?

– Мы у магазина как обычно играли и вот... – проговорил, насупившись, Димка.

– Жива – и слава Богу. В Москве будем, съездим в поликлинику. Хотя Нина Сергеевна сказала, что серьёзной травмы не обнаружила, – вдруг неожиданно мягко проговорила мама. У меня словно груз свалился с плеч и кровь отхлынула от лица.

– С этим всё понятно, – подвела черту мама, а потом, обернувшись ко мне, добавила – Пойдём, с тобой ещё одно дело обсудим.

Я в полном неведении, интуитивно предчувствуя что-то очень серьёзное, прошла вместе с родителями на веранду.

– Собственно, вот в чём дело, – начала мама. – Вчера мы ездили с папой по поводу заключения договора с покупателем, и уже всё оформили у нотариуса. Так что мы тут доживём до конца лета и всё: до свидания папина родина.

– Какого договора? – одеревеневшими губами спросила я.

– О продаже этого дома. Мы ведь объявление ещё весной стали на сайтах вешать, только вам не говорили, чтоб не расстраивать. Покупатель нашёлся почти сразу. Дом он посмотрел, он ему понравился, о цене тоже быстро договорились. Ты ведь не в курсе. Это всё произошло, когда ты была ещё в Москве.

Эта новость сразила меня наповал. В горле стало сухо, в глазах помутнело, и я с трудом смогла из себя выдавить хриплое:

– Почему?

– А что с ним делать? – вступил в разговор отец. – Приезжаем сюда только летом, и мы с мамой горбатимся здесь целыми днями в огороде и в доме как проклятые. Это тебе с сестрой и братом хорошо – бегаете по всей округе, а нам никакого отдыха. Кстати, во времена нашей молодости, нам, в отличие от вас, приходилось вкалывать не по-детски. Может, у меня поэтому аллергия на эту непростую деревенскую жизнь. Мало того, что круглый год пашешь, так ещё и тут целыми днями…

– Ой, кто бы говорил, – усмехнулась мама. – Ты, чай, обедать не готовишь, посуду не моешь, на допотопной машинке не стираешь. Всё я делаю.

– Да, ладно тебе, мне тоже здесь дел непочатый край...

Я перестала слушать их перебранку, пытаясь осознать и заставить себя принять тот факт, что всё. Всё закончилось. Дом продан, а мы скоро уедем отсюда насовсем.

– Так что, Аня, собираем вещи потихоньку. Считай, детство твоё тут и закончилось. Да и через неделю тебе уже шестнадцать исполнится.

– А день рождения мой мы тут не сможем отметить? – спросила я, с надеждой глядя на маму.

– Ань, так тут всю деревню придётся приглашать, готовить сколько, посуду потом мыть…

– Мать, – перебил её отец, – ребёнок в последний раз тут находится. Наоборот, давай закатим веселье, заодно и всем местным расскажем, что всё, баста, сматываемся отсюда навсегда, да и Анька со всей компанией попрощается.

– Ну, если Аня мне поможет с готовкой…

– Помогу! – радостно согласилась я.

– Что ж, тогда уедем после твоего дня рождения, – сказал отец.

На том и порешили.

Глава 14. Шестнадцатилетие

В столь ожидаемый мною день действительно пришло почти полдеревни. На дворе разместили два отдельных стола. За одним сидели взрослые, за другой посадили молодёжь. Если бы я знала, что придётся столько готовить, мыть, доставать, переставлять, варить, жарить, разливать, споласкивать, таскать, убирать, я бы попросилась уехать в Москву и просто отметить день рождения в ресторане. Дня за два до события мы с родителями поехали в райцентр. Там, как мне показалось, мы скупили почти всё мясо, рыбу, овощи, копчёности, сладости, десяток бутылок различного алкоголя и ещё кучу всяких необходимых мелочей.

Теперь я просто мечтала, чтобы всё поскорее закончилось, хотя, в принципе, ещё ничего и не начиналось. И с мамой я конфликтовала до слёз все эти дни вплоть до самого дня торжества. Мы изводили, порой, друг друга так, что отец от этих эмоциональных дискуссий сбегал на рыбалку, а брат с сестрой появлялись дома только на завтрак, обед и ужин.

Но в самый день рождения мама меня пощадила и утром отпустила с компанией ребят, которые выпрашивали меня для совершенно важного дела.

Как оказалось, они приготовили мне целую программу, главной участницей которой была я. Мы фланировали по всей деревне, я выполняла различные задания, пела, танцевала, смеялась, играла на гитаре, стоя чуть ли не на голове – и всё это в сопровождении компании примерно двенадцати человек практически до самого вечера.

Возвратившись домой, я опять безукоснительно выполняла все последние поручения мамы. Так что, когда подтянулись первые приглашённые, уже были выставлены столы, расстелены скатерти, расставлена посуда и приборы. Даже закуски я успела вынести.

Подарков было не море, нет, их было просто мо-о-о-оре. Причём, не только одной мне, но и родителям, и даже брату с сестрой. Среди приглашённых была и медсестра Нина Сергеевна, её особенно тепло благодарили родители за помощь Дине, тётя Зоя (я лично бегала с приглашением к ней и Егору), тётя Валя, родители ребят из компании, собственно, они-то по большей части и составляли основное количество гостей, а также сами ребята: Луиза, Света, Настя, Женя, Костя, Вадим, Серёжа, Цыган, среди них был и Егор. А всего человек набралось, наверно, тридцать. Татьяну тоже приглашала, хотя и с неохотой. Она согласилась, но не пришла, чему я не сильно огорчилась.

Была куча тостов, звенели бокалы, кушанья исчезали с удивительной быстротой. Я носилась между столами вместе с мамой, успевая и пить вкусный морс, когда говорили очередной тост за моё здоровье, и перекусывать на ходу. Потом я играла для всех на скрипке, старалась выбрать произведения несложные, а главное такие, которые были бы знакомы всем. Выходило и так, что кто-то начинал запевать какую-то песню, а я её подхватывала на скрипке, чем вызывала целый шквал положительных эмоций и бурных аплодисментов. Потом кто-то из весьма захмелевших гостей попросил спеть. Я пела для всех, аккомпанируя себе на гитаре, пока не встал со своего места Костя. Он приблизился ко мне и, отняв инструмент, громким голосом объявил:

– Музыкальный сюрприз для именинницы!

Все разом загалдели, а Костя уселся на мой табурет, к нему подскочили ещё Серёга и Ванька, причём, Ванька был с баяном. Костя сел посередине, Ваня слева от него пристроился на табурете, а Серёга, стоя меж ними, прислушивался к строю гитары. Наконец они затихли, Костя отыскал меня глазами, подмигнул и, тронув струны гитары, вдруг запел по-французски:

«Une vie d'amour Que l'on s'était jurée Et que le temps a désarticulée Jour après jour Blesse mes pensées[1]»

И его голос подхватил звонкий глубокий тенор Серёжи:

«Tant de mots d'amour En nos cœurs étouffés Dans un sanglot l'espace d'un baiser

Sont restés sourds À tout, mais n'ont rien changé[2]»

Все застыли, ошеломлённые. Французских песен в этих краях сроду не исполняли. Хотя это был ломаный французский, лучше всего выходило у Кости. Но Серёга и Ванька очень старались не отставать от друга. А я улыбалась, чувствуя, как горят от смущения щёки и в глазах скапливается влага. Мне вспомнилось, как около месяца назад во время одной из репетиций я пела Косте эту песню на французском, сказав, что в восторге от этого языка. И плача от пронизывающего чувства радости и в то же время какой-то желчной горечи, я тихо переводила для себя слова, проговаривая их на русском:

«Яркий рассвет После серых сумерек, Всё проходит, всё умирает, Но огонь этого рассвета сохранится В жаре Бессмертного лета, Вечного лета»

Да, это лето скоро закончится для меня, для него, для нас, но долго будет жить в нашей памяти. Может, кто-то и забудет, а я вот нет. И я со сладостным чувством впитывала в себя каждое спетое ими слово, поскольку знала дословно перевод. И никак не могла отвести взгляда от прожигающих меня насквозь карих глаз человека, которого столько лет считала своим другом и который в эту минуту открыто при всех признавался мне в любви, разбивая к чёрту меж нами намёки на другие отношения и открыто говоря словами песни мне о своём чувстве:

«Вечная любовь,

Живут, чтобы любить

До слепоты.

И до последних дней

Одна лишь ты.

Жить, любя одну тебя

Навсегда…»

Когда они допели, это были не овации, это был рёв взволнованных до глубины души зрителей, прочувствовавших эту песню вместе с исполнителями. А я не знала, как выразить Косте свою благодарность, как всем троим показать, что мне не просто понравилось, а что они сразили меня наповал этим музыкальным сюрпризом.

Я подошла к вставшему при моём приближении Косте, обняла его за шею и поцеловала в щёку, вкладывая в поцелуй всю свою нежность и признательность. Но никак не ожидала, что он отстранится и, лукаво улыбнувшись, притянет вновь к себе и при всех крепко поцелует в губы. А отпустив под свист, аплодисменты, даже чьё-то возмущение, шепнёт на ушко:

– И на меньшее я отныне не согласен.

Если бы он только знал, что этот вечер и есть начало конца, что для меня, что для него, да и, в принципе, для многих собравшихся за этими столами.

[1] Любовь всей жизни,

Которой мы присягнули.

И которую время сломало

День за днём,

Ранит мой разум.

[2] Столько слов любви

В наших сердцах, заходящихся

Рыданием в момент поцелуя,

Так и не были произнесены,

Но это ничего не изменило.

Глава 15. Прощай и прости

Праздновали и веселились все мы до позднего вечера, который плавно перетёк в ночь. А под конец празднования для изрядно подвыпившей и уже частично плохо соображающей публики под заключительный тост отец сказал, что дом продан и скоро мы уедем, а здесь будут жить новые хозяева.

Это сообщение ошеломило многих. Я сидела рядом с Костей, который после своего выступления меня, в принципе, из объятий не выпускал, даже под неодобрительным взглядом мамы. Внезапно ощутила, как напряглись его руки и как тень опустилась на лицо, скрывая ещё минуту назад игравшую на губах улыбку.

– И когда ты собиралась сказать? – сухо спросил он.

– Сегодня, но отец меня опередил… – грустно ответила я.

А что ещё можно было сделать? Сказать раньше и испортить себе праздник? Хотя до торжества мы виделись только один раз, и то ненадолго, когда я передавала ему и его родителям приглашение.

Гости постепенно начали расходиться, особо никто не задерживался, с ребятами распрощалась тоже быстро. Долго обнималась с тётей Зоей, искренне желая ей здоровья…

Сама не заметила, как очутилась в саду. Стоя у забора, уже в который раз ревела, потому что Костя после заключительного тоста отца просто встал и ушёл, ничего не сказав. А я не останавливала. Вот вам и «вечная любовь», вот вам и «любить одну тебя навсегда…»

– Аня?

Я вздрогнула, не веря своим ушам.

– Егор? – удивленно спросила я.

– Он самый.

– Ты-то тут что делаешь? – проговорила, смахивая со щёк капельки слёз.

– К тебе пришёл.

– Чего? – я уставилась на просветы в заборе, наблюдая в свете фонаря пшеничную шевелюру.

– Погоди, – произнёс парень и через мгновенье стоял уже рядом со мной, опять перемахнув через забор.

Я отступила от него, не понимая, что ему надо, о чём ещё раз и спросила.

– Поговорить пришёл, ну и как выяснилось, попрощаться тоже…

– Да уж, – я усмехнулась, – так глупо получается… Тебя любила и предала. Тут вон ещё одного в себя влюбила (или он сам влюбился) и тоже предаю… Как-то нескладно всё с этой любовью получается.

Егор молчал, а мне, видимо, хотелось выговориться, я и продолжила:

– Ты вот наверняка знаешь ту легенду про дочку дворянина, которая на косе своей повесилась. И если кто-то её увидит, со своими любимыми никогда соединиться не сможет, как и она. А я вот её видела. – Тут Егор уставился на меня, словно я сама этой повесившейся девушкой и была.

– Честное слово, – продолжила я. – Видела её, как вот тебя сейчас, и не верить бы всем этим глупостям, а сейчас волей-неволей и в дурацкие легенды верится…

Помолчав, вновь проговорила:

– Прости меня, пожалуйста, за всё. За всё плохое, за то, что врала тебе… Ты мне искренне нравился, я тут не обманывала. Прошу, прости, если сможешь… – прошептала я, собираясь уходить, но Егор внезапно прижал меня к себе.

– Я же люблю тебя…

– Егор, не надо, по тебе Татьяна убивается, сохнет. Она всегда рядом тут, а я – приезжая. Прилечу на три месяца, как ветер, а потом опять улетаю…

– Аня-Аня, когда одна девчонка стоит перед глазами, как вообще можно на других смотреть?

– Я не знаю, только что хорошего получилось из всего этого? У тебя не остаётся ни любимой девчонки, ни единственного друга.

Руки Егора окаменели, но я с усилием разомкнула их и высвободилась из его стального захвата, всхлипнув напоследок.

– Прощай, и, если сможешь когда-нибудь, прости меня, – прошептала я, уходя прочь.

А в свете одинокого уличного фонаря стоял красивый крепкий парень с небесно-голубыми глазами и пшеничного цвета волосами. Он стоял и провожал глазами девчонку, которую, видимо, всё равно продолжал любить, несмотря на её предательство.

Глава 16. Проводы детства. Отъезд

Через два дня все вещи были собраны и загружены в машину. В ночь перед отъездом я никак не могла уснуть. Как только начал брезжить рассвет я оделась и выскочила на крыльцо. На ступеньках лежала и мурлыкала полусонная Мурка. Мне было мучительно жалко оставлять её здесь одну, хотя без нас она как-то последние два года выживала, не уходила из родного дома. Я подхватила кошку на руки и уткнулась носом в её мягкую, пушистую шёрстку. Но кошке это не понравилось – она вывернулась из моих рук, соскочила на землю и принялась тщательно себя вылизывать.

– Какая же ты дура, – хмыкнула я, – скоро ты останешься одна, и тебе жрать будет нечего, а ты сейчас марафет себе наводишь.

Но Мурке на моё мнение было, видимо, глубоко наплевать. Тяжко вздохнув, я направилась к калитке.

Идя по знакомой улице, прощаясь мысленно с её жителями, добрела и до дома Кости. Оглядевшись по сторонам, быстро опустила в почтовый ящик письмо, адресованное ему. Постояла ещё какое-то время перед забором, надеясь сама не зная на что, а потом медленно свернула на соседнюю улицу и внезапно столкнулась с идущей навстречу Настей.

– Ты чего так рано? – удивлённо спросила та.

– Мы сегодня уезжаем, мне не спится что-то.

– Куда сейчас идёшь?

Я пожала плечами, не найдясь, что ответить.

– Ну пошли вместе. Всё равно у меня до утренней дойки есть время, – произнесла она.

Так в полном молчанье мы добрались до Верхнего пруда и свернули по направлению к будке. В ней сели на старые лавки, расположившись друг напротив друга. Настя первой прервала затянувшуюся тишину:

– Уезжаешь, значит. – Я кивнула. – А я вот Женю послала куда подальше с его ухаживаниями.

– Почему? – удивилась я.

– Ты же знаешь, мы дружим с ним с самого раннего детства. Наверное, была у нас какая-то влюблённость, нас тянуло друг к другу. Все это видели и привыкли к такому раскладу. А со временем я вдруг стала как бы прозревать, думать обо всём этом, и вдруг поняла, что прежнее влечение, по крайней мере у меня, пропало. Я, видимо, повзрослела и поняла, что былое ушло и не вернётся уже никогда.

– Разве вы не собирались пожениться?

– А кто это сказал? – вдруг вскинулась девушка. – Это всё ребята деревенские так решили. Но мне эти забавы надоели. Хватит, поигрались и будет. В сентябре я в город поеду в институте учиться, а он теперь свободен как птица в полёте.

Я удивилась, сколь длинную речь произнесла эта всегда тихая и скромная девушка. Совершенно ошеломлённая её откровенностью, я просто сидела и молчала, не зная, что тут и комментировать.

– А тебе, Ань, удачи. И не приезжай больше в эту глушь, нечего тут делать. Я не про конкретно это несчастное Б*, а в принципе. Уж если куда и ехать за деньгами, достатком и цивилизацией, так это в город. Пока.

И Настёнка, укутавшись в вязанную кофту, ушла, оставив меня в одиночестве.

Через какое-то время и я поднялась, решив напоследок отправиться в степь. Утро было прохладным, ветер пригибал к земле сухой ковыль, горький запах полыни ударял в нос, а сердце как защемило с утра, так и не отпускало. Я почему-то была уверена, что точно сюда больше не вернусь. Ни за что не вернусь. Не потому, что не хочу, а потому, что судьба так сложится.

Я побродила по холмам, собрав довольно-таки объёмный букет из последних полевых цветов, и поспешила домой. Время близилось к отъезду. Когда подошла к знакомому забору, мама с папой укладывали последние вещи в багажник автомобиля. Мама мимоходом заметила, что опять шатаюсь непонятно где. Отец взглянул на букет в моих руках и ничего не сказал. Вот и всё, вот и закончилось моё лето.

Я поправила на голове кепку, ту самую, которую в первый день приезда отдал мне Егор, и села в машину. Двойняшки, прислонившись друг к другу, мирно посапывали на заднем сиденье. Отец закрыл на замок калитку, как-то нервно дергая ключом, и опустил его в почтовый ящик.

Машина выехала с улицы, свернула на соседнюю, в направлении к прудам. И когда мы были уже возле заброшенного клуба, я внезапно воскликнула:

– Пап! Пап, останови, пожалуйста, я на минуту, ну очень прошу!

Мама весьма удивлённо посмотрела на меня в зеркало заднего вида, а отец, вздохнув, затормозил.

Я выбралась из машины и смело направилась к обветшавшему от времени дому. Завернув за угол, я поднялась по раскрошившимся каменным ступеням и в задумчивости остановилась у полураскрытой деревянной двери. За ней всё было так же: мусор, сломанная клубная мебель и клубы тополиного пуха. Ветер, будто сердясь на мою нерешительность, хлопнул дверью, закрывая её, а я, вздрогнув, положила рядом с ней собранный в степи букет, и сверху кепку Егора. Постояла ещё какое-то время, глядя вверх, где качались из стороны в сторону могучие верхушки старых тополей, сглотнула противный ком в горле и, не оборачиваясь, побежала к машине.

***

Он не ведает преград, не знает оков, летает там, где ему вздумается. Вот он ворвался в разбитые окна заброшенного дома на окраине деревни, захватив в объятья целый ворох пуха, разнося его по пустынной гостиной и хлопнул, что есть силы старой прогнившей дверью. Пронёсся над степным ковылём, бросив шар перекати-поля под копыта во весь опор мчащегося чёрного донца, который заржал радостно и звонко, приветствуя своего тёзку. Шаловливым дуновением взлохматил пшеничные вихры молодого паренька, смотрящего вслед уезжающему автомобилю. Стукнул несколько раз в чердачное окно старого дома, пробудив другого парня, до полуночи сидевшего с гитарой и перебиравшего на струнах какую-то заунывную песню. Затем понёсся во весь опор над водной гладью пруда, отогнав от коровьего стада рои назойливых зелёных мух и смахнув соломенную шляпу с головы зазевавшегося пастуха.

Он всегда летал там, где ему вздумается, ведь над ним не было и никогда не будет хозяина. До тех пор, пока не поменяется погода, он полностью свободен – вольный ветер степей.