Волк, почти что волчара

Ты Епископ или Волк?

Канувшему в лето автору Ты, Епископ…

Напевая веселую песню и пританцовывая, Афродита (она же Красная Шапочка по совместительству) открыла крышку мусоропровода. Из недр, деловито почесываясь, вылез...

ВОЛК!

«Какого черта!» - взвизгнула она, взлетая вверх по лестнице. «Не черта, а волка», - невозмутимо поправил Волк, вытаскивая из шортов (на нем были шорты, зеленые в красный горошек, ага) сигарный бычок. Он сел на ступеньки и, клацнув зубами, закурил.

Девушка замерла. Трусики врезались ей в попу, но неудобно ведь крутить задом и поправлять трусы перед Волком? Рефлекторно она дернула юбку, пытаясь хоть как-то возродить гармонию тела и духа. Волк затянулся и выдохнул кустом дым, улыбаясь одними клыками. Правое ухо у него опустилось, другое же стройно торчало, выглядел он комично.

- Симпатяга, - умилилась она. - Не надо меня нахваливать, - лениво пробурчал Волк, почесывая подмышки.

«Ты что, читаешь мои мысли, что ли, негодяй!» - крикнула Афродита в его благодушную морду. (Как раз перед этим вот «Симпатяга» она вспомнила дурацкий анекдот про Волка и Красную Шапочку. Ну знаете, наверное. Красная Шапочка: Вы что, хотите меня распять...) «А как же, Шапочка… - рассмеялся он. - Читаю мысли, обрывки газет, рекламку там дурацкую всякую. Иногда, когда комп под рукой или ногой - мне это без разницы, в отличии от тебя, скажем - то даже захожу на литературные сайты - сетература, значицца», - сказал Волк с легкой ошибкой в улыбающемся рту.

- Да ты, никак, извращенец! - взвизгнула Афродита. - Наверное, эротику всё читаешь?! - Когда эротику, когда не эротику, - недоуменно отгавкнулся Волк. - Твоё-то какое дело, девица?

«И в самом деле, дело-то - не мое», - успокоительно подумалось ей, на что Волк торопливо и примирительно пробурчал: «Верно, вот и правильно-ладно, и пригоже бесконечно». Выбросив уже полностью отработанный бычок и подмигнув ей обоими глазами, он исчез в своем мусоропроводе, предварительно с наслаждением выдохнув из пушистого пуза последнюю струйку сладкого дыма: "Пфффуй".

В приемной

…За столом секретаря сидел...

ВОЛК!

Он небрежно точил карандаш и играл на компьютере. Скрипнула дверь. Посетитель испуганно упал в кресло и закрылся от Волка кожаным портфелем. Волк с печалью оторвался от игры, зевнул, и проглотил закрывшегося посетителя.

Закончив точить карандаш, Волк не без удивления обнаружил нового посетителя. Тот беспечно развалился в кресле и позёвывал в потолок. Волк оторвался от игры и съел потолочного зеваку. И начал точить второй карандаш.

Выбивая опилки в мусорную корзинку, Волк приметил третьего посетителя, который оказался посетительницей. Изо всей одежды на ней были разве что туфли на босу ногу. Волк отложил в сторону выбивку и съел посетительницу. «Слава богу хоть женщина нормальная попалась», - подумал Волк (просто он с трудом переваривал все эти женские наряды).

Когда Волк покончил со вторым карандашом, зашел четвертый посетитель. Депутат. Волк сохранил игру, уронил на стол табличку «Перерыв на обед» и вышел из приемной.

Волчий билет

(Афродита изволит рассказывать)

Когда заходила в маршрутку, то заметила, что в последнем ряду сидит…

ВОЛК!

Хотя поначалу он выглядел задремавшим таким дремучкой, и я даже слегка засонилась и расслабилась. Да, расслабилась... Вдруг меня разбудил громкий голос новоявленной подсадной блондинки, пробиравшейся куда-то вглубь: «Вот! Садишься, платишь хер знает сколько, а тут – псиной воняет!.. Неужели нельзя…» Свою переходящую в визг фразу блондинка почему-то не завершила. Я открыла глаза. «Да, до чего дошли, - выпрыгнул из засады мнимой дремоты дяденька пенсионного возраста, - На рынок спокойно съездить не дадут. Сплошные волчары кругом!» -- «Не сплошные, а серые», - пробормотал, пережевывая блондинку, Волк, и вытянул мохнатую лапу в сторону свежего обвинителя.

«И ведь кто такой-то! - не выдержал молодой, несколько даже прыщавый парнишка, вежливо отпихивая протащенного прямо по ногам его пенсионера, - Сам признает, что, мол, сплошная серость. Зверьё, так сказать! Так нет же – людей надо жрать! И куда только водитель смотрит», - повысил он голос, гневно зыркнув в сторону водителя. Который, кстати, как раз нагнулся, но сразу же выпрямился, облегченно вздохнув. (Наверное, проверял свой узелок с обедом). «Студент?» - спросил Волк парня. «Да, студент! - гордо ответил, надо понимать, студент… - Ой, вы куда меня тащите?» -- «Куды надо, туды и тащу. Будет тебе наука», - добродушно пробормотал Волк.

«Что? А? Что он там мычит?! - заинтересованно взвилась грудастая брюнетка. - Да выражайтесь же внятно, раз взяли на себя ответственность порядочных людей есть… Мало того, что небритый… весь какой-то помятый… так еще, похоже, и нетрезвый ко всему!» -- «Да, я пьян! Пьян от любви к тебе! К Вам!» - бубнил Волк, пробираясь в полупустой маршрутке в сторону черной дамки. «Я пьян от любви к вам - человечеству!..» - задумчиво, еле слышно пробормотал он, сверкнув напоследок обагренными кровью клыками.

Дальше просто так молча наблюдать всё это безобразие я не могла! Потому и вышла на ближайшей остановке. Насмотревшийся мне вослед водитель был вынужден, наконец, заметить опустевший салон, в центре которого развалился благодушный Волк. Брови водителя удивленно поползли вверх. Волк, улыбаясь, протянул ему свой билет, опустив водительские брови на прежний уровень.

Итак, я сошла. Как считаете, правильно?

Нет, волчий билет не потерян!

(Опять она рассказывает)

Когда садилась в маршрутку, из неё как раз выходил...

ВОЛК!

Он уронил на ступеньки свой билет, слегка обдав - ("Ой!" - сказала я) - запахом свежего мяса. «Мясник, судя по виду, по одёжке, - подумала тогда. - Подворовывает слегка на работе. Да к тому же холостой, наверное. Приходит домой сытый. Слегка пивка, и - байки». Волк почему-то обернулся мне вслед как бы в ответ на мои мысли? ("Ого-го! - сказала я себе. Неужели я нравлюсь волкам? Нужно быть, хи-хи, осторожнее!" И тут же споткнулась на лестнице, и прижала ладошкою тот самый волчий билетик. Он почему-то сразу пристал ко мне, как лист банный. Ну, ей-богу же, все произошло как бы само собой!)

Странно: пустота в маршрутке, и это - в такое время. (Почти что час «пик». Ну так, «черви»). Автоматически включила плэйер. Кто-то судорожно гаркнул мне в уши: «Рыбка моя!» Ну я и поплыла потихоньку в сторону сонных заводей. Хвостом виляя и пузыри пузыря. Расслабилась и засонилась, короче. В ответ на невзрачный взгляд водителя протянула, смущенно улыбаясь, билет. Водитель печально зевнул. Или это я зевнула?..

...В лесу взошла луна. Пожалуй, слишком полная для того, чтобы исполнять партию Изольды. Черное с желтым смотрится красиво - как желтые клыки и мамонт в сборе. Не зря, наверное, человечество когда-то охотилось на мамонтишество? Ма... мон... "Битлз" что-то поют о слоновой кости и эбеновом дереве... Нет, все-таки золото? Такой пронзительный чистый блеск золота в ночи?.. Ведь луна — это такой большой монетный двор, где гномы печатают для землян свои золотые монетки. А потом сражаются за них. На кулаках или на кирках. Каждому гному хочется стать таким большим-большим поставщиком монеток, наверное. Быть может, они темными ночами обменивают монетки на красивых земных женщин?..

Из-за одного дерева выглянул Майкл Джексон. Почти ребенок - поняла я по голосу. И сразу же спрятался. Потом из-за другого - второй. Тоже певучий слегка. И вдруг лес проснулся от распевшихся майклов джексонов. Которые выглядывали и прятались. Становясь все более белыми, матерыми, зрелыми. На фоне эбена. Они. Поначалу смущенные и стыдливые. Потом - все более смелые. Улыбающиеся. Стремительные. Гневные. Молниеносные. Обрастали клыками. Волосами. Их кольцо сжималось. Один так зыркнул на меня - чистый волкодлак!

«Ой!» - крикнула я. Он стыдливо рванул за дерево. Странно... Еще один майклоджексон выскочил прямо передо мной, неподражаемо-красиво - балет! - завертелся, взмахнул рукой, словно ударить хотел, но нет - он не коснулся меня! - он запел, запел, уходя к деревьям своею лунной походкой... Уже почти невидимый, он внезапно «пустил петуха»...

«Да это же утро наступило!» - очнулась я, наконец.

Серый-пресерый Волк и Красная-прекрасная Шапочка

Красная Шапочка, прозванная так за цвет головного убора, с детства любила труд. И носила бабушке через весь лес новоиспеченный матерью пирожок да еще горшочек масла на посошок к нему. Бабушка и мама Шапочку очень любили и уважали за подвижничество. Поскольку лес был огромный-огроменный, а дорога - не близкая, девочка с детства была вынуждена – подчеркну: вынуждена – прогуливать уроки на период доставки продуктов. Тем более что по дороге она еще рвала цветы, собирала в букеты, букеты пыталась продавать, только кто их в лесу купит?

И все было бы хорошо, но в школе её постоянно ругали за прогулы. Хотя она, будучи умницей, быстро наверстывала упущенное. Но таковы уж эти учителя – беспокоятся о ребенке, как бы с ним, а тем более с нею чего не случилось да не вышло.

Когда маленькая Шапочка выросла в большую, проблема прогулов, увы, не исчезла, а и тоже выросла вместе с нею. Девушка училась теперь не в школе, а в очень строгом своими порядками колледже, где крестьянской молодежи преподают мудрые науки: маркетинг-шмаркетинг по продаже цветов в лесу и чистом поле, бухгалтерию-логистику букетной индустрии и прочую лесоповальную смартшопщину. И прогулы там почему-то рассматривали как настоящий вызов системе народного, хотя и весьма платного образования.

Так что на момент возмутительного абсентеизма и дальнейших безобразий она – отметим данное обстоятельство красным карандашом – даже и по меркам законодательства РФ была уже вполне совершеннолетняя девица.

Да и какая девица! Лицом мила, а от постоянного хождения через темный лес с горячей поклажей Шапочка сделалась сильной, стройной, можно сказать, легкокрылой. Шея лебединая, плечики ровные да ладные, груди хоть и не велики, но сказочно обворожительной формы, соски как клубника, бедра – просто загляденье, ноги длинные-предлинные, а щель, вокруг которой она прилежно подбривала – цвета малины.

Читала она много, но больше всего с детства любила революционную сказку про Красную Шапочку. Только вот беда – сколько ни ходила через лес, никакого волка так и не встретила. «Сцуко, и здесь наипалово, – думала горько. – Наверное, все эти сказки – сплошное вранье, как из телевизора. Или как инсинуации шелкопёров, что креативят булшит* для аццких дикторов».

Прогулы расстраивали. «Того и гляди, исключат из своего вонючего колледжа», - печалилась Красная-прекрасная. И решила пойти в больницу за справкой.

Зашла в кабинет, а там…

ВОЛК! Красная Шапочка от неожиданности даже подпрыгнула.

А Серый-пресерый Волк стоял к ней спиной. День не удался, вернее, обычнейшим порядком не удавался, поэтому Волк тщательно умывал лапы у рукомойника, на самом же деле тянул время и сокрушался: пипец, везде такая нестерпимая скука и убожество, надо бы вернуться в лес, там краски свежее. Услышав сзади какое-то «Ой-ай!.. Хи-хи», он сердито рявкнул: «Располагайтесь! Подготовьтесь!» Так, на всякий случай.

Конечно, Красная-прекрасная, будучи шапочкой обстоятельной, справившись с охватившим её волнением, аккуратно затем разделась, сложила платье, а также верхнее и нижнее белье на кушетку, и стала упражняться, - делать глубокие вдохи и выдохи, что так любят проверять врачи. На всякие пожарные, опять же.

Устав умывать лапы, Волк, наконец, обернулся. И тоже подпрыгнул. Ведь перед ним стояла Красная Шапочка, любимый персонаж его культовой сказки! Правда, была она совершенно голая, за исключением пресловутого красного шаперона, который впопыхах снять забыла. И слава богу, что забыла, иначе как бы Волк узнал, что это она?!

А так перед ним стояла настоящая Красная Шапочка: шея лебединая, плечики ровные да ладные, груди хоть и не велики, но сказочно обворожительной формы, соски как клубника, бедра – просто загляденье, ноги длинные-предлинные, а щель – цвета малины.

---

* - английский, bullshit, - тупое вранье.

Тридцатое февраля

Случилось это, кажется, зимой. На улице стоял или, может быть, лежал примороженный гул тридцати-фе-вральского утра. Хотя один беспощадный литературный критик тогда все еще дремал в своей кровати, беспощадно всхрапывая и нещадно подрыгивая ногами в отношении всяческих сетературных безобразий. И, надо же, именно в этот момент в его жизнь вошел…

ВОЛК!

Можно сказать, влез, мирно облизываясь, и где-то даже... «А-ха-хо»… позевывая. И присел, предварительно почесав задницу, на кровать. Беспощадный критик радостно улыбнулся, и сразу же зачитал Волку "Манифест Беспощадности".

Тогда Волк решительно вскочил и замаршировал на месте. "Ну, и что все это значит?" - скептически спросил критик со всей свойственной ему беспощадностью. "Да ровным счетом ничего", - сказал Волк, тщательно подсчитывая шаги: "раз-два", "раз-два", и даже не раз и не два не сбился.

"А что за марши такие?" – удивленно крикнул критик. "Тренируюсь к выходу, раз-два". -- "Раз-два, к какому выходу?" -- "На манифестацию беспощадности", - огрызнулся Волк и беспощадно съел литературного критика по причине оголодания желудка перед выходом на манифестацию.

Наш лучший санитар

Владимир Блюмкин с ассистентом вошли в приемное отделение. Владимир Борисович шатался и был непривычно бледен. Персонал настороженно уставился на высоких гостей, хотя, надо признать, Блюмкин был совсем не высок. Наконец, к ним подбежал какой-то мужчина, заговорил радостно и приветливо: «Рады приветствовать высоких…» Однако главный и совсем, как мы выяснили, невысокий гость (к тому же всего лишь главный начальник довольно захолустного и на отшибе города, - внесем сюда ясность с самого начала, как бы потом не забыть) вдруг пошатнулся, ухватил гостеприимного медика за рукав, и, выпрямляясь, посмотрел на стену, что была от него справа и которую прежде подобострастно заслонял ассистент: на ней размещались портреты лучших работников - бэст имплойиз - а в данном случае, радостно и победно улыбаясь, красовался…

ВОЛК! Владимир Борисович испуганно вскрикнул.

(Стоп! Цурюк! Так нельзя. Надо же рассказать предысторию!)

Итак, вчера, возвратившись поздно вечером с работы и направляясь в спальню, проходя мимо фехтовального зала…

(Мельком заметим, что самые большие расходы его жены приходились на фехтование: зал, драпировка-экипировка, и, главное, - выписанный из Парижа учитель фехтования мсье Шико, что, согласитесь, в наше время космических кубриковских полетов – сущие пустяки, на которые Владимир Борисович смотрел сквозь свои небольшие мозолистые пальцы. Правда, «французика», который на самом деле был здоровенным детиной Блюмкин слегка недолюбливал, - просто за явную нерусскость этого злостного приживалы; ему даже припоминались слова поэта, по всему видать, Пушкина: «Смеясь, он дерзко презирал Земли чужой язык и нравы»*, хотя француз на самом деле язык вовсе и не презирал, а, напротив, усердно изучал под руководством Надежды)

…и, проходя мимо зала, Борисович наткнулся на выбежавшую прямо на него супругу и уже вовсю наклонился, чтобы поцеловать раскрасневшуюся и очень легко одетую Надежду Борисовну в щечку, как вдруг потерял равновесие и совершенно неописуемо упал. Благополучно отскочившая фехтовальщица воскликнула с огромным испугом: «Володенька! Что с тобой?!» Лежа на полу, Блюмкин простонал: «Наденька, душа моя, мне стало плохо… Всегда было хорошо, а тут вот поплохело».

— Ты слишком много работаешь, - возмущенно рассмеялась супруга.

— Подожди, - дрыгнул ножкой Владимир Борисович, - Возьми там, в кармане, бумажник. Премию выдали. За ударный труд. Надо выслать немного денег…

— Мишеньке! В Майами! - моментально откликнулась Надежда. Она давно уже не интересовалась, от кого и за какие такие заслуги получена очередная ударная премия, вовсю отдаваясь лишь магии цифр.

— Нет, - живо перебил любивший во всем справедливость Володенька. – Ксюшке. Лондон город дорогой, ей нужнее там.

Вытащив с трудом бумажник и осматривая пачку купюр, Надежда процедила: «Что же так мало?» Володенька, даже лежа на животе, самим затылком видел, как она покачала головой и презрительно скривилась. «Это после налогов и пожертвований», - парировал он, в душе осуждая наметившуюся неучтивость и неблагодарность супруги.

— Налоги пускай дураки платят. Не нервируй меня! - зашептала Наденька жарко.

— Хорошо. С мнением большинства согласен, - примирительно пробурчал Блюмкин…

«Пожертвования! - переходя к следующему пункту, фыркнула она, и его прошиб холодный пот. - Володя, милый, сколько можно жертвовать всего себя делу и людям, да еще заниматься благотворительностью?! О себе, о нас бы подумал!» Он и подумал, вернее сказать, вспомнил жертву своей благотворительности, премиленькую и, не сравнить с женой, усердную, большую в своем ремесле мастерицу.

— Не говори глупостей, - ответствовал Блюмкин между тем крайне ответственно, - Люди — это главное. Что мы такое без людей? Прекратим глупый спор. Займемся делом.

— Без раскачки? - полюбопытствовала супруга, раскачиваясь в кресле, куда успела заскочить после осмотра премии.

— Ааа… Наденька, Наденька, - простонал Владимир, - Мне правда очень-очень плохо.

— Вызвать неотложку? - вскочила, вздохнув, Надежда.

— Нет! Не дергайся.

«Почему нет, - легко бухнувшись опять в кресло, возразила Борисовна, - Пусть пришлют спецбригаду с опахалами, как положено. Ведь тебе же плохо!» Она проникалась к мужу все большим сочувствием, на глаза её все более наворачивались навороченные слезы. «Нет-нет, не надо, просто помоги мне подняться, любимая, - бормотал Блюмкин. - В кровать, в кровать, в Москву, в Москву. А завтра схожу себе сам в больницу. Завтра…»

Вот что, собственно, произошло накануне.

А сегодня они с ассистентом запросто приехали в больницу, вошли по-свойски в приемное отделение, а там – этот – ВОЛК! Это как же понимать?!

Он косился на пресловутого лучшего работника со скрытый страхом, и очень аккуратно и последовательно пятился к выходу. «Да не бойтесь, Владим Борисыч…» - заблажил гостеприимный, как окрестил его Блюмкин, медицинщик чересчур для своего чина фамильярно. «Сейчас еще скажет, сволочь, что волк не кусается, и дико заржет, - подумал сердито, - И что за идиоты у них приёмкой занимаются? Где тут хоть какая-то человечность?! Волчары!»

— Не бойтесь, это наш лучший специалист, местное светило!

— А почему у светилы вся морда серая? - вырвалось у Блюмкина.

Медик обернулся в сторону приемного отделения, после чего очень радостно и охотно захохотал. (Правда, он чуть было не ответил шуткой на шутку, - не сморозил пушкинской строкой: «Да из лесу вышел. Был сильный мороз»*, но поостерегся, потому как не знал, стоит ли упоминать про лес, и не будет ли то каким-то неведомым непонятно-на-что намеком...) Остальной персонал, а также попавшиеся под руку посетители и пациенты тоже весело и старательно засмеялись, захохотали. «Хо-хо-хо, морда серая», - громыхал какой-то почтенный доктор практически в свой стетоскоп, затем забросил головку стетоскопа себе за плечо, чтобы ничто не мешало ему всласть похохотать, раз уж предоставился ниспосланный свыше случай. «Ха-ха-ха», - смеялись в унисон интеллигентного и прилежного вида старушонка из второго приемного окошка и разбитная девица из первого, при этом они бросали друг на дружку оценивающие ревнивые взгляды, как это случается между женщинами. «Хи-хи-хи» - слабо откликался кто-то, едва оторвав от носилок голову, - судя по всему, какой-то пациент при смерти. Всех обуял небывалый – вот просто-таки небывалый – восторг!

«Владим Борисыч, – отхохотав своё, продолжил медицинщик. – Он у нас действительно лучший специалист и делает всё по высшему разряду, а сам-то, представьте, из простых санитаров!» (Хотя здесь ему очень хотелось подчеркнуть, что Волк вышел вовсе и не из лесу, но сметливый медик и тут себя на всякий случай одернул). «И чем же этот ваш местный светильник и экс-санитар так хорош?» - боязливо поглядывая на Волка, пробормотал Блюмкин. Ну тут, понятно, все прямо-таки грохнули от хохота, – даже и те, кто до поры недостаточно внятно смеялись. Хохоча, и с трудом отрываясь от этого занятия, услужливый медик пытался перечислять достоинства ведущего специалиста: вежливый, скромный в общении, въедливый по мелочам и по-крупному, абсолютно преданный своему делу человек, пардон, волк, и – никаких жалоб за все эти годы, представляете?! – ни одной! «И у него такая приятная открытая улыбка», - смеясь, совершенно некстати вставил свои пять центов блюмкиновский ассистент, и Волк с портрета, казалось, благодарно ему кивнул и признательно прищелкнул зубами.

«Эээ… Ни одной?!» - ответственно пятясь к выходу, простонал Владимир Борисович, и, не сдерживаясь уже, с воплем выскочил из больницы.

…Они стояли подле автомобиля, Блюмкин дышал тяжело и со зверской оттяжкой, водитель испуганно на него поглядывал. Подошел помощник, он старательно делал вид, что ничего такого особенного и не случилось. Владимир Борисович глянул на шофера; тот залез в машину, включил музыку. «Ты куда меня привез, подлец», - улыбнувшись застекленному водителю, зловеще прошептал Блюмкин. «Жив еще… Волчара», - подумал ассистент, по спине его поползли мурашки. «Владим Борисыч, лучшая больница города…» - начал оправдываться он перед человеком, который никогда в своем городе не лечился. «Лучшая? – взмахнув ручками, деланно удивлялся Блюмкин, старательно выпячивая пузико и иронию. – Зачем мне лучшая? Вези в не лучшую, в нормальную советскую вези! В НОРМАЛЬНУЮ, понял!» Мурашки, что расползались по спине, теперь остервенело впились в надушенную парфюмерией спину. «Ой! Виноват… Хорошо, ноу проблем, господин мэр! Правильное решение!» - возвращался помощник к своей плутовато-подобострастной манере. Они сели в машину, ассистент сухо скомандовал шоферу: «Во вторую городскую». Тот ответил непонимающим взглядом, завел машину. Да и то сказать: в разоренном Блюмкиным и его стаей городе хороших больниц уже не было. И вообще практически ничего путного не осталось. Почти. И не удивительно.

К больнице Владимир Борисович направился шагом решительным, вырвавшись вперед, но чем ближе подходил он к обшарпанному зданию, тем более замедлялся шаг, и, в результате, буквально возле двери, помощник нагнал его, перегнал, и, улыбнувшись, почтительно открыл дверь. Слегка прокашлявшись, приосанившись, Блюмкин зашел в лечебное учреждение. Юркнувший вслед за ним ассистент привычно засеменил по правую руку от начальства. В приемном покое Владимир Борисович опасливо покосился в сторону помощника. А тот по такому случаю отскочил уж в сторону, дабы избежать искривления прямолинейности взглядов начальства… Сердце, блюмкнув, на мгновение замерло. Ведь со стены радостно и победно скалился…

ВОЛК! И не один, а целых два!

Они благосклонили серые морды и приветливо сверкали клыками. «Рады приветствовать высоких… - кинулся к вошедшим кто-то после недолгого замешательства, и, как казалось, чуть ли не наперерез, отчего Блюмкин затрясся и едва не закрутился волчком, - Гостей!» Это была женщина, разбитная медичка в люминисцирующем халате, которая уже подлетела к высоким и преданно смотрела на них снизу вверх, - она оказалась совсем карликового роста. «Да не бойтесь, это же лучшие специалисты, светила нашего небосклона!..» – выкрикнула она, энергично подпрыгнув чуть ли не к потолку.

Волки усмехнулись и самым непочтительнейшим макаром облизались. Тут у Владимира Борисовича всё потускнело и поплыло пред глазами, приемный покой стал покрываться, покрываться, да и покрылся сизым болотным туманом… Голос люминисцентно-халатной пигалицы доносился, казалось, с разных сторон, как если бы она, бодро выкрикнув фразу, часть фразы, слово, часть слова, ныряла опять в свое болото, но только лишь для того, чтобы сверкнуть из совершенно иного угла, а в промежутках её речи смеялись, ухали, завывали - сменяясь и тоже совершенно вовсю куралеся - какие-то кикиморы, лешие, вообще черт знает кто. «Вежливые. Ыух! - доносилось откуда-то слева, - Скромные в общении. Ха-хо, - звенело сзади, - Въедливые по мелочам и по-крупному. Ууу, - многозначительно гудело справа, - Абсолютно… Бульк… Преданные… Плюх… Своему делу… Блюм… Люди!»

«Волки!» - машинально поправил Блюмкин, и, взвыв, выскочил из больницы.

Прибежав домой – сердце у него жутко трепыхалось – и оттолкнув от ворот ограды водителя, а от входной двери – вытоптавшего на асфальте свою тропинку ассистента, Владимир Борисович заскочил внутрь, закрыл засов. (Надо отметить, прервав стремительность событий, что в данном архитектурном плане великий человек руководствовался принципом: «Все, что создано народом, должно быть надежно от него защищено», и потому держал на дверях исключительной тяжести амбарные замки и засовы, а снаружи – взвод военизированной охраны).

Устремляясь в спальню, пробегая мимо фехтовального зала и уклоняясь от подставленной ему пунцовой щечки, Блюмкин забежал внутрь – теперь уже спальни – закрыв («Шшшурх!») за собою засов. Прислонившись к двери, только теперь позволил он себе расслабиться, и сейчас съезжал по поверхности двери на пол, подергиваясь от каких-то конвульсий. В дверь затарабанили. «Кто там?» - жалким голосом почти риторически спросил Владимир Борисович. «Кто, кто… Твоя верная жена… Да открой же, идиот!» - взвизгнула из-за двери Наденька.

«Что случилось, любимый», - ворковала она, заскочив в спальню и залетев в кресло, где теперь беспокойно раскачивалась, проверяя состояние счетов. Тревожно и где-то заботливо взглянув на Блюмкина, Надежда всплеснула руками: «Что такое? Да на тебе лица нет!»

— Надя, Надежда, - задыхаясь, рыдал городской управитель, - Они… Они там… Да они…

— Кто? Где? Прекрати истерику! - крикнула она, отрываясь от компьютера, совершенно растревоженным голосом. – Ты что? Люди тебя жутко любят, прекрати оникать!

— Люди, Надя?! Какие люди?! Волки! Сплошные волки кругом! Они меня ненавидят, смерти моей желают. Сожрать, сожрать хотят! Мне бежать, нам бежать нужно, Надька!

---

* - М.Ю. Лермонтов, «Смерть поэта».

* - Н.А. Некрасов, «Однажды, в студёную зимнюю пору...» В оригинале – «Я из лесу вышел; был сильный мороз».

~~~~~~~

Опубликовано в сборнике: Дон Боррзини, «СМИ НЕТ» (Ридеро) - http://ridero.ru/books/vzhp/