Волк

Глава 1

Я люблю путешествовать. Нет, никаких инстаграмов и прочих хуямов с фоточкаме достопримечательностей, никаких заметок — я пробовал фотографировать свои «достопримечательности» и рассказывать о своих похождениях. Но никому не интересно. Один раз запостил в своем твиттОре, как висел над пропастью с дурацким фотиком без ремня в одной руке, но меня забросали тупыми вопросами — «чего ты сразу его не бросил», «ты, пень тупой, из-за таких как ты и погибли те люди в самолете» и прочее.

Я пошел гуглить, что за люди в самолете, и это был, конечно, мрак. И я даже спросил себя — правда ли, что из-за таких как я, которые в самых отчаянных ситуациях не могут выпустить из рук дурацкие фотоаппараты и прочую не жизненноважную фигню, те люди погибли. Но потом прочитал, что удар о землю того суперджета уже мало надежд оставил пассажирам, сидевшим в хвосте, а потом угарный газ — два-три глотка дыма — отобрал последние шансы. И немного успокоился. Успокоился насчет того, что не из-за таких как я. Но не успокоился совсем. Я много думал о том, что те люди могли выжить — если бы не послушались инструкций. Как мужик с 18 ряда, что пересел ближе к голове самолета. Или как женщина с сыном, пересевшая на передние ряды сразу после удара молнией, когда еще и паники-то не было... Они нарушили все инструкции. Заставляет задуматься, да?

А про фотик... Вобщем, как-то еще в 11 классе мы с друзьями поехали на Атыш. Сначала ехали на электричке, а потом шли пешком. Шли долго и замечательно, погода была такая как надо — не слишком жарко, но солнечно. Шли почти налегке, взяли с собой десятка два строительных мешков, чтобы утащить на обратном пути весь мусор, что соберем. Разбили лагерь, пообедали, пошли купаться и убирать тот срач, что накопился за время «паломничества» туристов на водопад.

А потом я в одиночку, как и люблю, решил полезть на скалы, к пещере, что там есть повыше. И все было замечательно до того момента, когда на обратном пути я доскакался и мои ноги рухнули в пропасть, а одной рукой я обнял классическую русскую березку, болтаясь над прекраснейшим горным пейзажем... И, с одной стороны, ситуация мгновенно вдруг стала патовой, а с другой — мой разум отказывался это понять, а потому фотоаппарат, который я держал в одной руке, было очень жаль бросать. Ну, раз я пишу эти строки — я выпутался, и я жив. Фотик, правда, оказался не таким удачливым — он до сих пор лежит где-то там, среди камней, под елками и березками...

И вот меня спрашивают — ты объездил побережье Черного моря от и до. Как там? Круто — говорю я и начинаю показывать фотки. Нет, часть воспринимается на ура — дольмены, еще дольмены, вот скала-парус... А остальное... Куст! Зачем я фотографировал этот куст? Да просто потому, что возле него у меня был странный «приход». Совершенно на ровном месте — ни алкоголя, ни веществ я не употреблял (хотя многие вокруг, мягко говоря, не чурались). Но я встал рядом с ним, этим кустом, и мне показалось, что я нахожусь в другой реальности. В ней нет видимых существ, а населяют ее существа-состояния. И они могут проходить сквозь меня, и тогда я чувствую их — эмоции, наделенные сознанием и собственной волей. И, собственно, поэтому я сфоткал тот куст. Вот и все.

Или кусок стены с граффити и заколоченным окном подвала. Если встать слева от этого окна и взять все это в рамку фотообъектива — получается как-то так. Мрачно и гармонично, неуловимо чужеродно. Будто этот кусок пространства только мимикрирует под обыденную реальность, а на самом деле не имеет к ней никакого отношения.

Вот такие у меня «кривые достопримечательности». Свой город я знаю, что называется, назубок — разрушенный абортарий, старую обсерваторию, штольни... А в других городах — я не ищу их. Они сами на меня натыкаются. Эти странные места. В них нет ничего красивого, они такие же как и я — одинокие и незаметные.

А еще есть такие моменты... которые никогда не сфотографируешь. Но память за тебя делает эти кадры.

Я как-то был в занюханном городке — приехал по просьбе близкого человека. Он тогда лежал в больнице, практически прощался с жизнью — и хотел кое-что забрать там, в той квартире, в которой вырос. И, выполнив его просьбу, на обратном пути (время до поезда еще было много) я шел по парку. Парк был старый, его не реконструировали, наверное, еще со сталинских времен. Асфальт крошился под ногами, всюду заросли высокой травы, беседки из проржавевшего металла прятались среди разросшихся кустов, а в них сидела то ли молодежь, то ли местная алкашня. И — небольшой зоопарк, из тех, где звери содержатся в вагончиках. И я увидел слезливую табличку. Мол, если вы купите билет, то поможете нам накормить животных. Ну я и купил...

Я зашел — вагончики стояли кругом. В нос бросился тоскливый запах. Вернее — запах был вполне нормальным, он был животным. Только вот он не предназначался для жаркого полдня городского парка. Он предназначался для лесов, для степей — вобщем, для тех мест, откуда родом эти звери. На входе продавались лакомства для четвероногих «сидельцев». Я купил пару таких пакетов. Возле клетки, где было написано «медведь», я остановился. Гора бурого меха недвижно лежала возле дальней стены. Еноты выпрашивали у меня угощения, протягивая лапы, похожие на маленькие ручки детей. Они и сами были похожи на детей — оборванных, наглых, несчастных. Лисы понуро сновали вдоль решетки, их не интересовало ничего. Их взгляды были безумными и беспокойными. И я дошел до клетки с волком.

Он неподвижно стоял возле прутьев, его серый мех свалялся. Голова была высоко поднята. И он смотрел на меня в упор. И таких глаз я не видел ни у одного человека. Таких... мудрых, разочарованных, спокойных и наполненных перегоревшей болью, серым пеплом улегшейся на дне души этого зверя. Он смотрел мне в глаза, в самое мое нутро. Он как будто спрашивал — как ты думаешь, мое место здесь? Я действительно должен здесь жить? Чтобы такие как ты приходили, и видели меня? Что они увидят? Облезшего дикого пса, неподвижно стоящего возле решетки — вам это интересно? Вам кажется это красивым и достойным внимания?

Мне стало стыдно. Мне было стыдно настолько, что щеки мои горели, но я не мог оторвать от него взгляда, потому что... Потому что смотреть на него в ответ — это единственное, что я мог ему дать. И я бы хотел всему миру рассказать об этом взгляде, этом волке, этом концлагере...

Ни до, ни после — никогда я больше не встречал существа более величественного, чем этот тощий, облезлый серый волк.

Сила этого взгляда была такова, что я слился с волком, стал с ним одним целым. И что-то произошло в тот момент. Волк, низко опустив голову, уходил из этого звериного закутка. А я — оставался за прутьями клетки. Внутри волка было много терпения — оно навалилось на мое кричащее сознание, и я замолчал. На выходе волк обернулся и посмотрел на меня моими глазами. Так мне казалось вплоть до тех пор, пока я не сел в поезд. Чем дальше уезжал я от этого блеклого города, тем больше отпускала меня эта ситуация.

Но иногда мне кажется, что с тех пор я путешествую с этим волком в своей душе. И мне, знаете, мне как-то так... несколько пофиг на реальность. Потому что я воспринимаю ее как фантик, как обертку — и это вовсе не значит, что под ней скрывается конфета. Я всегда помню о смерти — как о чем-то правдивом и хорошем, что никогда не обманет ни одно живое существо. Пожалуй, это единственное, на что можно всерьез надеяться. Она придет и расставит все точки над и. Или покажет, что точек никаких и не надо. Нет ничего более искреннего, чем угасание биологической функции организма. Верно ведь? Когда я вспоминаю пепел на дне тех желтых глаз — я почему-то думаю, что тот волк был самым живым существом на всем белом свете.