Воистину воскресе...

Глава 1

В детской поликлинике №13, что спала в выходные тихим сном казенного учреждения, царило непривычное оживление. Обычно по субботам здесь раздавался лишь плач прививаемых младенцев да скрип стульев под тяжестью многострадальных матерей. Но сегодня был не просто день — сегодня медперсонал отмечал Пасху.

Коллектив, как вы уже догадались, был чисто женским. Чисто женским во всех смыслах: от регистратуры до процедурного кабинета, от педиатров до медсестер по массажу. И было в этом одна печальная закономерность: работа в детской поликлинике — это не график, это образ жизни. Ненормированный, нервный и выматывающий. Поэтому замужние здесь были раз-два и обчелся. Остальные либо «девушки в активном поиске» (который длился лет по десять), либо «опытные женщины с богатой биографией» (читай: разведенные, с двумя детьми, ипотекой и бывшим мужем-алкоголиком). Третьи махнули на личную жизнь рукой и завели трех котов. И лишь одно мужское начало, словно памятник уходящей натуре, возвышалось над этим бурлящим эстрогеном и женским отчаянием — заведующий отделением Петр Петрович, мужчина лет пятидесяти пяти, с лысиной академического размера и застенчивостью институтки. Он был единственным, кто держался за брак обеими руками (жена работала в соседней аптеке и держала его в ежовых рукавицах), а потому на женские разговоры реагировал как выпускница Смольного на базарную ругань.

Праздничный стол составили из двух письменных столов в ординаторской. Скатертью послужила простыня, наскоро отглаженная старшей медсестрой Зинаидой Степановной, женщиной разведенной, но боевой. И началось.

— А у меня яйца! — радостно объявила медсестра Клава (три развода, четвертый сожитель в бегах), выставляя на стол тарелку с крашенками. — Смотрите, какие! В крапинку, в полосочку, а это я луковой шелухой — золотые просто! Хоть на выставку, хоть в постель!

— А у меня куриные грудки! — поддержала эстафету педиатр Светлана Юрьевна, женщина аппетитных форм и не менее аппетитных высказываний, разведенная дважды (первый не платил алименты, второй — пытался их уменьшить). — Запеченные с сыром и ананасами. Не грудки, а мечта! Такие, что любой мужик язык проглотит — если, конечно, найдет, куда смотреть.

— А куличи! — взвизгнула молоденькая медсестра Леночка, незамужняя и отчаянно ищущая, эффектно водружая в центр стола огромный кулич под белоснежной шапкой. — Я сама пекла! По бабушкиному рецепту! Кулич — всему голова! И мужику на что смотреть, и бабе на чем сидеть!

Петр Петрович сидел с краю, вежливо улыбался и кивал. На его долю выпали честь и ответственность: он принес нарезку — колбасу и сыр, а также три бутылки хорошего красного полусладкого. Мужчина в женском коллективе должен быть щедрым, учил его еще покойный декан. Особенно в коллективе, где большинство женщин не видели мужской ласки со времен прошлого президентского срока.

— Ну что, девочки, — провозгласила главный врач отделения (в смысле — не главный врач поликлиники, а самая главная среди них) Ирина Аркадьевна, тоже разведенная, но с достоинством, — Христос воскресе!

— Воистину воскресе! — хором ответили женщины, и первые рюмки (а кто и половинки пластиковых стаканчиков) опрокинулись внутрь.

Петр Петрович аккуратно пригубил свое, закусил колбасой и приготовился к интеллигентной беседе о погоде и детских инфекциях. Не тут-то было.

Первые пять минут прошли благочинно. Женщины хвастались друг перед другом крашеными яйцами: у кого мраморные, у кого с термонаклейками в виде смайликов, а у Клавы — с настоящими листьями петрушки под скорлупой.

— А яйцо к яйцу, смотрите, не бьется! — гордо заявила Клава, демонстрируя прочность своей продукции. — Вот бы мне такого мужика, чтоб так же не бился!

— Ну что ты, Клава, яйцо яйцу рознь, — философски заметила Светлана Юрьевна и хитро прищурилась на Петра Петровича. — Бывают яйца так себе — только на жареху. А бывают — золотые! Только найти таких... — она вздохнула, — с руками оторвут, а ты одна останешься с крашенками.

Петр Петрович сделал вид, что заинтересованно изучает этикетку на бутылке. Этикетка была на редкость скучной — «Красностоп Золотовский».

Тут подоспела вторая рюмка. И, как это часто бывает в сугубо женских компаниях, особенно разведенных, разговор начал плавно, но неумолимо смещаться от гастрономических объектов к анатомическим.

— А у меня грудка, — повторила Светлана Юрьевна, похлопав себя по внушительному декольте, — не то что у некоторых! Четвертый размер, между прочим. Настоящая грудка! Бывшему моему нравилось. Пока он не нашел себе грудь помоложе. Ну и хрен с ним, теперь у него спина болит — вес-то немалый!

— Света, да ладно тебе, — вмешалась Зинаида Степановна, осушившая уже три рюмки. — Моему бывшему мои нравились. Пока он не понял, что кроме них у меня еще и башка есть. И этой башкой я его с вещами нахрен отправила. Так что груди — это хорошо, и яйца — хорошо, но с головой надо дружить! А то наставит он тебе рогов, а ты потом с детьми и крашенками — и в поликлинику!

Леночка покраснела и быстро перевела стрелки:

— А вы попробуйте мой кулич! Я в него изюма, цукатов, орехов не пожалела. И сверху помадка. А какая выпечка! Мягкий, воздушный... Так и тает во рту!

— Ох, Леночка, — томно протянула Зинаида Степановна, — ты про куличи говори или про мужиков? Потому что у мужиков тает во рту только одно, и это не кулич, если ты понимаешь, о чем я. Но ты же у нас девочка культурная, в церковь ходишь.

— Зинаида Степановна! — возмутилась Леночка, но глаза ее смеялись. — У нас Пасха!

— А я что? — пожала плечами Зинаида. — Я за духовное. Вот, помню, у моей подруги на Пасху мужик в окно влез. Пьяный был, Христа ради просил. Она ему дала. Кулич, то есть дала. А он потом месяц не уходил. Вот тебе и воистину воскресе!

Петр Петрович кашлянул в кулак. Он еще держался. Красное полусладкое играло в его крови роль успокоительного, но женские намеки били наотмашь.

— У меня, девчонки, — вступила в разговор Ирина Аркадьевна, женщина солидная, в очках и с авторитетом, — яйца вообще особенные. Я их в чае каркаде варила. Такой цвет — малиновый! Яйца — как у фазана! Ах, какие яйца, Петр Петрович, вы только взгляните! Мой бывший такие не ценил. Ему лишь бы водка да футбол. А яйца он даже на Пасху игнорировал. Вот и проигнорировал в итоге — и меня, и квартиру.

Петр Петрович взглянул. Яйца были действительно красивые, малиновые с фиолетовым отливом. Но смотреть на них и не думать при этом о том, о чем, по мнению Петра Петровича, в приличном обществе думать не следует, было невозможно. Он взял нож, нарезал еще сыра и решил сделать комплимент.

— Ирина Аркадьевна, у вас яйца — загляденье. Форма такая... правильная.

— Ой, Петр Петрович, — захихикала Светлана Юрьевна, — вы бы еще вес оценили! И упругость! А то мы тут без мужского взгляда совсем зачахли.

Тут Клава, которая к этому моменту успела съесть три крашеных яйца и запить их двумя рюмками, вдруг замерла с меланхоличным видом и выдала:

— А вот моя мама всегда говорила: «Дочка, помни: какие бы ни были яйца, а без петуха — пустое дело». И это, между прочим, не про курей! Она про жизнь говорила. Про мужиков, про... — Клава запнулась, подбирая слово, — про стержень! Петушиный, мать его!

— Клава! — строго сказала Ирина Аркадьевна, но глаза ее предательски смеялись. — Что за выражения при Петре Петровиче? У нас все-таки культ... то есть культурное мероприятие.

— А что такого? — искренне удивилась Клава. — Я про сельское хозяйство. У нас в деревне без петуха куры вообще яйца не несут. Или несут, но пустые. Вот я и говорю: яйца — это хорошо, но без... главного... — она выразительно посмотрела на пах Петра Петровича, — ...стержня, я хотела сказать, — никакого толку. Хоть крашенки, хоть варенки — все одно. Сидишь как дура на Пасху, жрешь яйца, а рядом только кот Васька. И тот кастрированный.

Петр Петрович позеленел. Сначала слегка, как молодая листва на березе. Потом — как спелый крыжовник. А потом — как тот самый каркаде, в котором варились пресловутые яйца.

— А давайте про куличи, — слабо попытался он сменить тему. — Удивительная выпечка. Леночка, вы просто волшебница.

— Петр Петрович, — Леночка, осмелев от похвалы и от того, что третья рюмка развязала ей язык, кокетливо наклонила голову. — А у моего кулича есть один секрет. Он очень высокий получился. Я думала, упадет, а он — нет! Стоит как вкопанный. И шапка — во! — она показала руками высоту. — Вот бы мне такого мужика. Чтоб стоял. И не падал. А то мои бывшие — один упал, второй убежал, третий просто исчез. А кулич — во! Стоит! Хоть бы кто так стоял!

Петр Петрович побагровел. Сначала — как помидор. Потом — как вареный рак. Потом — как тот самый кулич с помадкой, если бы его пережарили в адской печи. Он открыл рот, закрыл и понял, что любые его слова сейчас будут истолкованы превратно.

— Леночка! — рявкнула Ирина Аркадьевна, но уже без прежней строгости. — Детский сад, ей-богу. Петр Петрович человек семейный! Не смущайте его!

— А что я? — обиженно надула губки Леночка. — Я просто про выпечку. У нас, между прочим, женщины все опытные. Кому расскажешь — не поверят. У меня, например, бывший так на Пасху напился, что яйца в компот покрошил. А я компот этот потом месяц пила. С крашенками.

— Да что вы все про бывших, — махнула рукой Зинаида Степановна. — У меня, например, бывший был как тот кулич — снаружи красивый, помадкой покрытый, а внутри пустой. Изюма — ноль. Орехов — ноль. Одна мука. И та — с червячками. Тьфу!

Петр Петрович, чувствуя, что почва уходит из-под ног, медленно повернулся к окну. Спина его выражала глубочайшее страдание. Женщины же, не будь дуры, почувствовали свободу. Разговор, как река, прорвавшая плотину, понесся вскачь.

— А я на прошлой неделе в магазине была, — рассказывала Светлана Юрьевна, понизив голос, но так, чтобы Петр Петрович все равно слышал. — Так там мужские плавки — это не плавки, а одни названия! «Для активного отдыха», «Для комфорта»... А я думаю: для какого такого комфорта? Для комфорта мужику нужен диван, пульт и чтобы не пилила. А плавки — это так, пыль в глаза. Жмут и для яичек вредно...

— Света, ну ты даешь! — покатилась со смеху Зинаида Степановна. — А помнишь, у нас в прошлом году пациент был с... — она запнулась, покосилась на спину заведующего и закончила шепотом, но не стесняясь, — ...с инородным телом? Мальчик пять лет, засунул себе в нос... Ну, в общем, мы потом полдня выковыривали. И главное — это был шарик от погремушки. Маленький такой, кругленький.

— Ой, не напоминай! — взмахнула руками Клава. — А я тогда в рентгеновской полдня провела провела с этой пятнадцатилетней дурой. И главное — колбаса! Ну кто же колбасу... в такое место? Хотя, — задумалась она, — если бы мой бывший колбасу засунул, куда надо - может, он бы хоть раз меня послушался.

— Клава! — рявкнула Ирина Аркадьевна, но уже без прежней строгости, и сама захихикала. — Ты невыносима.

— А что? — Клава развела руками. — У нас работа такая — женская, нервная. Мужиков нет, денег нет, а дети болеют. Вот и шутим, как можем. А то бы мы давно повесились. На градусниках.

Петр Петрович медленно повернулся. Лицо его представляло собой уникальную палитру: щеки красные, лоб зеленый, нос белый, уши почему-то фиолетовые. Такой гаммы не смог бы воспроизвести даже самый талантливый визажист.

— Девочки, — сказал он тихо, но весомо. — А давайте выпьем.

Женщины удивленно переглянулись. Петр Петрович, который обычно заканчивал корпоративы первым, ссылаясь на повышенное давление и «это самое», сам предлагает тост?

— Давайте, — повторил он, наполняя свою рюмку до краев. Он встал, поднял ее, и в ординаторской наступила звенящая тишина. Даже Клава перестала жевать.

— Я хочу поднять тост, — начал Петр Петрович, и голос его дрогнул, — за вас, дорогие мои женщины. За ваш профессионализм. За то, что вы каждый день лечите детей, ставите уколы, слушаете легкие и смотрите горлышки. За то, что вы терпите мое брюзжание и мои вечные приказы. За то, что вы — лучший коллектив во всей нашей поликлинике, а может, и во всем городе.

Он сделал паузу, сглотнул и продолжил:

— Я знаю, что я здесь... один. И что иногда вам со мной скучно. И что вы... э-э-э... обсуждаете разные... хозяйственные вопросы. Я знаю, что многие из вас... не замужем. Или уже не замужем. Или пока не нашли. И я понимаю, как это тяжело. Потому что работа у нас — действительно, как вы говорите, — нервная, без выходных и без личной жизни. Но я хочу сказать вам спасибо. За вашу доброту, за вашу отзывчивость. И за то, что вы — настоящие. Без дураков. Даже когда говорите... о куроводстве. И о колбасе.

Женщины замерли, а потом — сначала Леночка, потом Светлана Юрьевна, потом Клава — заулыбались. Ирина Аркадьевна сняла очки и промокнула глаза салфеткой.

— И еще, — добавил Петр Петрович, набираясь смелости, — я хочу выпить за то, чтобы в нашем отделении всегда были... — он запнулся, подбирая слово, — ...крепкое здоровье. Гармония. И взаимопонимание. А все остальное... приложится. И яйца, и куличи, и мужики... настоящие. Которые стоят. И не падают.

Последнюю фразу он выдавил из себя с таким трудом, будто сдавал экзамен по латыни, забыв все склонения. Но женщины оценил

— Ура! — заорала Клава.

— Христос воскресе! — торжественно провозгласила Ирина Аркадьевна.

— Воистину воскресе! — грянул хор женских голосов, и к нему присоединился баритон Петра Петровича.

Рюмки звякнули. Закусили. И Светлана Юрьевна, чокнувшись с заведующим, неожиданно ласково сказала:

— Петр Петрович, а вы у нас — золото. Настоящий мужчина. И кулич у нас, между прочим, высокий. Но вы не подумайте ничего такого. Мы просто бабы. Разведенные. Одинокие. Язык без костей. Но вы держитесь. Вы у нас — единственный петух в этом курятнике. И без вас мы бы совсем скисли.

— Я уже ничего не думаю, — честно признался Петр Петрович и впервые за вечер улыбнулся по-настоящему. — Я пью и радуюсь. Только вы уж... с яйцами и куличами... поаккуратнее при главном враче. А то она меня за такие тосты самого в процедурный кабинет уложит.

Потом Клава предложила спеть «Во поле береза стояла», но почему-то на мотив пасхального тропаря, и это вышло настолько душещипательно, что даже аквариумные рыбки, кажется, прослезились. Леночка пустилась в пляс с градусником вместо маракаса. Светлана Юрьевна пыталась изобразить русскую народную, но ее четвертый размер требовал более солидных хореографических форм. А Зинаида Степановна рассказывала анекдот про попа и крашенки, от которого Петр Петрович поперхнулся колбасой и три минуты кашлял.

А потом, когда ординаторская напоминала поле боя после великого противостояния салата оливье и заливной рыбы, Петр Петрович, слегка пошатываясь, проводил женщин до выхода. Клава поцеловала его в щеку и сказала: «Петр Петрович, вы у нас — как тот самый... ну, без которого яйца пустые. И куличи не стоят. И грудки киснут. Вы — наш стержень, Петр Петрович! Петушиный!» И, икнув, удалилась в ночь.

Светлана Юрьевна на прощание похлопала его по плечу и философски заметила:

— Вы не обижайтесь, Петр Петрович. У нас работа — детей лечить. А мужиков, хороших мужиков, вокруг нет. Вот мы и шутим про яйца да грудки. А если серьезно — вы у нас один такой. Стерпите. А то уйдете — нам даже шутить станет не с кем. Будем только с градусниками разговаривать.

Заведующий долго стоял на крыльце, смотрел на звезды и улыбался. А потом вернулся, собрал остатки кулича, выключил свет и тихо сказал в пустоту:

— Христос воскресе, девочки. Воистину воскресе. И дай вам бог всем по хорошему мужику. Такому, чтоб и стоял, и не падал. А я пока... я пока побуду вашим петухом. Другого нет.

И пошел домой, бережно неся в пакете оставленный ему Светланой Юрьевной кусочек куриной грудки — исключительно из гастрономических соображений, разумеется. И всю дорогу улыбался. Потому что понимал: где еще найдешь такой коллектив, где тебя любят таким, какой ты есть, — даже когда ты единственный мужчина на празднике жизни, а женщины вокруг говорят такие вещи, от которых покраснел бы даже гинеколог.