Во сне и наяву

Глава 1

Думаю, всё дело в гневе. Он копится в тебе годами, аккумулируется и каждое новое событие, новый эпизод вливает в тебя ещё капельку, порцию гнева. Мне иногда казалось, что в моей душе есть чёрная дыра, состоящая из концентрированного гнева, которая когда-нибудь вспыхнет сверхновой. От этого было жутковато и в то же время …интересно. Это как носить в себе гранату и ждать, взорвётся или нет?

Я всегда боялся совершить непоправимое. То, что нельзя будет изменить, боялся ошибиться, поступить неправильно, нарушив тем самым порядок вещей. Страх, был такой же неотъемлемой частью меня, как и гнев. Именно он был тем, что меня сдерживало.

В детстве я больше всего боялся наказания. Боялся быть отвергнутым.

Наказывали меня часто, я рос активным и любопытным ребёнком. Наказывали не из злобы, а из страха. Я был поздним и любимым, большую часть беременности мама, по её собственным словам провела на коленях, отмаливая одной ей ведомые грехи. И она очень боялась меня потерять. Поэтому, я всегда должен был оставаться на виду. Те моменты, когда она не могла меня видеть, вызывали в ней приступы панического ужаса, за которые расплачивался, конечно, я, как их причина.

Наказание было частью моего мира, являясь для меня вещью хоть неприятной, но естественной, как возмездие за грехи. Я знал правила, и мы играли честно. Я всегда мог рассчитывать на любовь и заботу, поддержку и защиту, если следовал условиям игры. Окружённый вниманием, я сознавал свою ценность и значимость, и это налагало определённые обязательства, ведь ожидания надо оправдывать.

Жизнь моя текла беззаботно и ровно, как у первобытного человека. В том смысле, что мироустройство было справедливо и незыблемо, и определено Высшим Божеством, когда я был праведен, меня любили и поощряли, когда грешил, наказывали, но всё равно любили.

Любовь, страх, боль. Люди отчего-то считают эти вещи противоположными и противоречащими друг другу, но в жизни они часто сплетаются в один клубок.

Хотя, тогда я об этом не думал. Просто принимал такое положение вещей, как данность. В то время, даже страх не мешал мне быть счастливым, страх, как боль для тела, служил признаком болезни, от которой я знал, наказание меня избавит и сделает снова безгрешным. В моём личном маленьком мире не было места самому тяжкому – несправедливости, он был совершенен и правилен, и мне было в нём хорошо.

Всё изменилось, когда появился Он.

Нет, сначала ничего не предвещало, наоборот. Вместе с Ним приходил праздник, мама надевала красивое платье, на столе появлялись разные вкусные вещи, и включался магнитофон. Можно было долго не спать и смотреть телевизор.

У него были широкие плечи и тёмные волосы, а ещё он носил чёрные очки, и, словно прятался за ними. Пока он был в очках, то очень напоминал киногероя или актёра. Такой же решительный и мужественный. А когда снимал, становился просто человеком, который играет в героя.

Он мне очень нравился, и я даже мечтал иногда, что он будет моим папой. Нет, я знал, что мой настоящий, родной папа очень хороший. Он инженер и изобретает разные сложные приборы, но, он ведь далеко, и хоть любит меня и присылает подарки на Новый год и день рождения, но жить с нами никогда не будет, потому что очень, слишком далеко от нас, аж в другой стране. А Он был рядом и дарил маме цветы и целовал руки. И меня любил, заодно, и даже принёс нам шведскую стенку, чтобы я занимался гимнастикой. Нет, я понимал, что приходит Он из-за мамы, я – только так, заодно, как часть её, потому что он любит всё, что её окружает и ей дорого. Но, мечтать- то ведь никто не запрещал...

Это случилось в один из вечеров. Мне недавно подарили большого, мягкого тигра и я играл в джунгли. Тигр, мой верный конь, нёс меня сквозь колючие заросли стульев, штурмовал кручу дивана и устраивал уютную нору под кроватью. Заигравшись, я не заметил, как мама ушла в кухню, варить кофе.

- Иди сюда, Сань. – Позвал меня Он.

Я подошёл.

- Посиди, отдохни, смотри, весь запыхался.

- Ага. - Кивнул я и сел рядом.

Мама тоже так говорила. От Него пахло сигаретами и чуть-чуть вином, которое они с мамой пили, и я снова подумал, что было бы здорово, если бы он стал моим папой.

- Вы у нас останетесь, да? – Спросил я.

- Твоя мама не хочет. - Грустно улыбнулся он.

Мне стало его жалко и захотелось утешить. Может, дело было в том подсознательном чувстве превосходства, которое я испытывал. (Меня она любит, а тебя ещё как сказать!) Чувство превосходства часто делает нас великодушными. Поэтому, я придвинулся к нему ближе, и прижался к плечу.

Я был ласковым ребёнком. С мамой мы постоянно обнимались и дурачились, и мне нравилось, когда мама меня целует, и гладить её по щекам тоже. И когда Он меня поцеловал, я не удивился. Не удивился, но мне это не понравилось. Как-то он поцеловал меня не так, не правильно. Поцеловал, и воровато оглянулся на дверь.

Я был маленьким, и ничего не знал ни о сексе, ни о педофилах. И о том, что взрослый свободный мужчина не может долго встречаться с взрослой свободной женщиной, без того, что взрослые называют сексом. А если так случается, значит что-то в отношениях между этими двумя взрослыми людьми, не так.

И в общем, я ничего не понял, тогда. Только ощущение неправильности происходящего резануло.

- Только, маме ничего не говори. - Попросил он и я кивнул.

Кивнул машинально, потому, что взрослых надо слушаться всегда. Про исключения из правил, я тогда тоже не знал. Потом из кухни вернулась мама, и вечер покатился своим чередом. О произошедшем я постарался забыть сразу, как только Он ушёл. Просто выкинул из головы. Убедил себя в том, что ничего не происходит, и ничего страшного. К тому же, меня мучила необходимость что-то скрывать от мамы. Я был ещё маленьким, и для меня, тогда, ложь была смертным грехом. И наказывали за него соответствующе. Поэтому, проще было забыть.

Только, в следующий Его приход, всё повторилось. Он снова дождался, когда мамы отлучится из комнаты, и полез ко мне со слюнявыми, колючими поцелуями. И на этот раз мне не удалось так же быстро выкинуть это из головы. Он довольно часто к нам приходил, а я не знал, как сказать маме, что происходит что-то не то. Я всё надеялся, что мама однажды войдёт и сама всё увидит и поймёт, ведь она же была совсем рядом, тут, на кухне! Так и произошло, месяца через два. Она всё-таки увидела, и был тяжёлый разговор. Они ушли на кухню, и я слышал только обрывки фраз:

-«Да ему нравилось!»

- «Ты извращенец! Вот почему твоя бывшая, в психушке лежала»

- «Он целуется, лучше, чем ты»

-«Вон пошёл!»

Он ушёл, а мама позвала меня к себе и стала расспрашивать. Мне было неловко и стыдно рассказывать ей, потому, что я видел, что она шокирована и, значит, со мной делали что-то плохое, неправильное. Но я всё рассказал. Она всё спрашивала и спрашивала, и уточняла, и глаза у неё становились всё ярче и холоднее, как арктический лёд. И мне становилось всё страшнее и холоднее и, наконец, я замолчал. Тогда, она отшвырнула меня в угол комнаты, как нашкодившего котёнка, и я громко заревел от страха и обиды, потому что знал, что последует затем.

Именно в этот и последующие два дня в мою жизнь вошёл гнев. Нет, я не злился на Него, за то, что он со мной делал. В конце концов, в жизни любого человека случаются неприятные моменты, которые приходится терпеть. Сдавать кровь из пальца, или мочится в холодную баночку, или снимать плавки перед чужой тётей, которая холодными пальцами в резиновых перчатках трогает тебя, не менее мерзко. Но, это можно перетерпеть, абстрагироваться от происходящего, забыть. И то, что происходило в комнате, пока мама была на кухне, я тоже постарался забыть, сильно, сильно постарался. И забыл бы, если бы не мамино предательство. Она поверила Ему! Ему, а не мне! Решила, что мне это нравилось! И наказывала, меня! Это была несправедливость, которая меня разрушала. Ведь мама не могла ошибаться...Но, она ошибалась, потому, что как бы она не убеждала меня, что я виноват, я знал, что это не так. Точно знал. Я впервые в жизни оказался совсем один, и это было больно, это разъедало меня изнутри. Мне хотелось выплеснуть эту боль, избавится от неё и когда я оставался один, я разбрасывал игрушки, бил их, швырял об стены, а потом, приводил в порядок, чтобы она не узнала.

То её предательство, я так никогда и не простил. И тот гнев со временем стал только сильнее, когда я понял...Понял, что ей проще было поверить Ему, чем признать свою вину, признать, что она не разглядела и допустила произошедшее.

Не знаю, почему так получилось, но, именно несправедливость задевала меня больнее всего и вызывала гнев. Неважно, против кого она была направлена, но, датчик несправедливости во мне реагировал мгновенно, включая гнев, и не всегда мне удавалось удержать его внутри.

Первый раз это случилось в детском саду, когда я ударил стулом по голове мальчика. Этот мальчик, Вася, пришёл к нам в группу недавно и почему-то сразу меня невзлюбил. Портил мои рисунки, отбирал игрушки, дразнил. Наказывали обычно нас обоих, и это было несправедливо. Не помню, что он вытворил в тот раз, но видимо, это была последняя капля. Я схватил деревянный кукольный стульчик и изо всех сил ударил его. Васе повезло, стульчик оказался хлипким, и он отделался только шишкой. А меня поставили в угол и долго ругали. Вечером, у нас с мамой состоялся тяжёлый разговор.

- Ты понимаешь, что мог его покалечить, и даже убить!

- Но ведь он первый начал.

- Никогда нельзя совершать непоправимых поступков. Никогда, понимаешь? Потому, что тебе придётся жить с ними всю жизнь. Представляешь, ты будешь ходить, играть, жить, а Вася нет. А что будет с его мамой? Она ведь не виновата, что он такой.

Я молчал, глядя в угол. Конечно, мама была права. Нет, мне не было жалко Васю, но, его мама ведь не сделала мне ничего плохого. И даже не ругала меня. Только привычно вздохнула.

- Я больше так не буду. – Сказал я старое, с сотворения мира использующееся детьми заклинание, и был прощён.

«Нельзя совершать необратимых поступков» - Это фраза настолько глубоко вошла в моё сознание, что стала равносильна рефлексу, удерживающего меня от падения в бездну. Ведь, мне очень понравилось то яркое чувство, которое я ощутил, опуская на голову злосчастного Васи тот стул. Свирепая радость, удовлетворение и приятный холодок в груди. Но, мама действительно много времени уделяла моему воспитанию, очень много разговаривала со мной и объясняла всё, всё. Я привык ей верить, принимая безоговорочно её логику. А ещё мне нравилось поступать правильно. В этом была своя особая гордость, поступать правильно, несмотря ни на что.

- Именно умение контролировать свои желания, отличает человека от животных, это и умение мыслить. - Говорила она.

К сожалению, самой маме часто сдержать себя не удавалось. Потом я узнал, что это у нас семейное – приступы неуправляемого гнева. Как и традиция применять физическое наказание к детям. Прадед лупил деда, а дед поступал так же по отношению к моей маме и её сёстрам.

- Очень сильно любил и сильно наказывал. - Рассказывала мне мама, и это не казалось мне диким. Страшным, да, но не диким. Я тоже наказывал – игрушки. А дрался – редко. Боялся сломать.

Той осенью я пошёл в первый класс и тогда же сделал странное открытие – со мной что-то не так. Я отличаюсь от других детей, чем-то неуловимым, но важным. Чем, я понял зимой.

После занятий мы обычно ходили на школьный каток. Пошли и в тот раз. Коньков у нас не было, и мы просто баловались, разбегались и проезжали несколько метров. Во время игры, я нечаянно сильно толкнул свою одноклассницу, Ирочку, она упала и разбила нос. Эта картинка навсегда отпечаталась в моей голове: жёлтый от солнца каток, синее до рези в глазах небо, и алая кровь на льду. Ирочка заплакала, ребята столпились вокруг неё и стали утешать. Почему-то они решили, что я сделал это специально.

- Ты что, с ума сошёл?! – Закричала на меня её подружка.

Я конечно, оправдывался, извинился перед заплаканной окровавленной девочкой, но, они мне не верили. Может, им просто было приятно поиграть в преступника и обвинителей, или я им не нравился, не знаю.

Расстроенный я пришёл домой, рассказал обо всём маме и, поймал себя на мысли, что мне совершенно, ни капельки не жалко Ирочку. Я вообще ничего не чувствую. И расстроен скорей потому, что надо быть расстроенным. Я должен ощущать себя виноватым. Должен, но, где-то в глубине меня звучит тоненький голосок «А правда, это было красиво? Алое, жёлтое и синее.» Это открытие меня напугало. Я не чувствовал чужую боль и не сопереживал ей. Это было неправильно, но, что с этим делать, я не знал. А вскоре стало и не до того. Мы переехали. В совсем другой город, где началась совсем другая жизнь.

Переезжать мы собирались, сколько я себя помнил. Но, отчего-то всё время откладывали переезд. Наверно, мама боялась вот так взять и поменять налаженную жизнь, выйти из колеи. Но, кризис 93 года сделал своё чёрное дело. Работы в нашем маленьком городе не стало, и мы переехали на другой конец страны, в город миллионщик, где у мамы была построена кооперативная квартира. С работой там было лучше, предприятия промышленные гиганты добить удалось не сразу, только вот зарплату на них не платили месяцами. Зато можно было взять булочки в столовой под запись. Это были лихие девяностые, все выживали, как могли. Конкретно наша семья, могла не очень. И если с едой мы с трудом, но выходили из положения, с остальным было сложнее. Особенно с ручками. Почему-то именно этот канцелярский предмет отравил всю мою школьную жизнь. Если кроссовки, в конце концов, я научился зашивать, одежду спокойно носил из комиссионок, то ручки превратились для меня в кошмар. Дело в том, что они терялись. А купить новую, не было денег, потому что всё было рассчитано до копейки. И если купить ручку или хотя бы стержень, то придётся перекраивать весь семейный бюджет. Конечно, на третьей ручке у мамы сдали нервы. Тогда я первый раз понял, что слова часто хуже физического наказания. И, в свою очередь на четвёртой ручке нервы сдали у меня, в школе. Наверно, со стороны это выглядело забавно. Взрослый восьмилетний парень бьётся в истерике из-за какой-то пластиковой фигни, причём даже не прикольной, а самой обычной. У класса появилось новое развлечение – помогать Сане искать ручку. Предварительно её стырив. Но, парень я был обучаемый, и вскоре просто не расставался с ручкой начиная с первого урока. Даже на школьных фотографиях я запечатлён с ней в руках.

Понятное дело, что с дружбой у меня тоже складывалось не очень. Я был странный. Ну, по сравнению с остальными ребятами, конечно. Всегда в стороне от шумных игр, вечно с книжкой, в гости никого никогда не приглашал, да и одевался странно, если не сказать-стремно.

Нельзя сказать, что я не переживал по этому поводу. Переживал, и даже очень. Но помимо адской застенчивости и гордости, из-за которых я просто не мог подойти к симпатичному мне человеку, я страдал ещё и от завышенных требований к гипотетическому другу, ошибочно принимая на веру постулаты моих любимых книг. Идеализм - болезнь которая проходит с возрастом, если повезёт...

Со временем, я приспособился. Ходил во все бесплатные кружки, которые были рядом с домом, компенсируя качество общения-количеством. Дрался, когда ко мне приставали (соблюдая, впрочем, крайнюю осторожность чтобы не дай Бог не порвать одежду противника), отвоевывая своё место под солнцем. Был упрямым, не прогибался и отстаивал свою позицию, не умничал, хотя много знал (по сравнению с одноклассниками, конечно). В итоге, занял нишу 'один на льдине'. Одноклассники говорили со мной о таких вещах, о которых неуместно было поговорить со своими. Например, о чем-то зацепивших персонажах или загадках Вселенной. Читать во времена моего детства было…не стремно, но странно, по меньшей мере. И, если ты не косишь под умника, афишировать это не будешь...

Я с трудом просекал такие фишки и правила общежития в коллективе были для меня трудной наукой. Мне проще было стать одиночкой, чем подстроиться, хотя я всегда хотел ходить строем. Прочитав Педагогическую Поэму Макаренко' я долгое время мечтал жить в колонии имени Горького или Первого мая. Хотя, думаю, и там бы у меня было не всё гладко...

Но, у меня были книги и возможность в любой момент с головой нырнуть в выдуманный мир, а дружба...ну, не всем же везёт, я научился обходиться суррогатами. Я даже стал получать удовольствие от одиночества. И особенно любил время, когда мама ещё не пришла с работы. А она очень много работала.

Я часто и подолгу был один, не понимая ребят, которые боятся оставаться без взрослых дома. Нет, я радовался маминому возвращению и ждал её, но, всегда к этому ожиданию примешивалось беспокойство - какая она придёт в этот раз?

Нет, мама не употребляла алкоголь, совсем. У неё просто было слишком много хронических заболеваний, часто обостряющихся. Приступы панкреатита сменялись обострением язвы, затем, холециститом, невралгией тройничного нерва, или радикулитом. Многие часы мама проводила, согнувшись от боли, стоя на коленях перед диваном. В такие моменты мне было неловко и стыдно, что я не испытываю должного сочувствия. Я ведь не воспринимал чужую боль...но мне казалось как-то неправильно заниматься своими делами, смотреть телевизор или читать, в то время как человек в соседней комнате корчится от боли, поэтому, я садился рядом с ней и сидел, мучительно скучая, и ожидая, когда же наконец закончится очередной приступ и одновременно стыдясь этого.

Если вечер обходился без приступа, мама принималась за моё воспитание. А поскольку сдержанностью и терпением она не отличалась, я научился дозировано выдавать информацию, не опускаясь до откровенной лжи, а выдавая факты в наиболее выгодном ракурсе. Так было проще и спокойней.

Эпопея с ручками меня многому научила. Научила оставлять проблемы себе, не перегружая их на кого-то, и решать их по возможности самому. Тогда же я понял, что мама не всесильна, что оттого что я скажу ей о порвавшихся кроссовках, новые не появятся автоматически. Зато, я могу взять часть проблем на себя, чуть облегчив её ношу.

Я впервые осознал её уязвимость и слабость, хотя это проявилось ещё в истории с Ним, но на тот момент я был слишком мал, чтобы проанализировать её поведение и дать этому какую-то оценку. Я видел только несправедливость, и она заслоняла для меня небо. Сейчас, я стал старше. Я научился думать. Да, я не умел чувствовать чужую боль, не умел сопереживать. Но, я знал, как должно быть. Я улавливал любые отклонения от нормы, и они причиняли мне дискомфорт, как причиняет математику неудобство ошибка в решении теоремы. И, как любое живое существо я старался избежать неудобств. Моё стремление разобраться и понять было более инстинктивным, чем разумным. Что-то вроде адаптивного механизма...

Я понял, что истерики и жестокие слова и колотушки - просто проявление слабости, а иногда даже бессилия. Так запертый в клетке зверь, начинает крушить все вокруг не щадя и себя. Я - тоже был частью этой клетки и частью её самой, ведь выживать одной, гораздо проще чем с ребёнком... Поняв, я многое ей простил. Простил свой страх перед возвращением домой, простил ее постоянные упреки, даже электрический провод и ремень простил. Только, со стыдом было сложнее. Потому, что быть жертвой - стыдно. Не умея чувствовать и сопереживать чужую боль, свою я ощущал даже слишком остро. И она напрочь вышибала из меня и гордость и разум, тогда. Имей я возможность сопротивляться, было бы легче, но, страх вместе с тотальным бессилием превращали меня в жалкое существо... И мне было мучительно стыдно. за эти моменты слабости и во мне рос гнев. Рос и не имея выхода аккумулировался где-то в глубине души, и давил, давил мне на голову, хватал за горло, мучил кошмарами... Гнев, на самой грани ненависти... Тогда я и пообещал себе, стать сильным и никогда, никогда не обижать тех, кто слабее меня, потому, что это так же унизительно как быть жертвой, это - признак слабости, а хуже этого нет ничего вообще!

Помимо гнева меня мучила ещё одна вещь. Моя неправильность вновь начала проявляться…, например, когда мама обожглась...

Она жарила картошку, и на сковородке вспыхнуло масло. Огонь перекинулся на ее нейлоновую рубашку, ткань оплавилась и прикипела к коже.

Врач выписал противоожоговую мазь. Понятно, что самой маме было очень сложно обработать себе руку, это делал я. И, выполняя все необходимые манипуляции, как можно бережнее и осторожнее, (умом понимая, что ей больно) я не испытывал ничего, ни жалости, ни боли, ни отвращения, словно передо мной был муляж, а не живая человеческая мамина рука.

При этом, читая о гибели полюбившегося героя, я порой не мог сдержать слёз. Реалии иллюзорного мира производили на меня более глубокое, сильное впечатление, чем мир настоящий, словно и сам я был персонажем, выпавшим из книги.

И жил я по-настоящему только там, на страницах книг. Поэтому, ничего удивительного не было в том, что в любое свободное время я читал. Это стало для меня своего рода наркотиком, очками, защищающими от настоящего мира. Но, к любым наркотикам привыкаешь, и, действие их ослабляется. Книг мне хватило до моих четырнадцати лет. Нет, читать я не перестал, но, если раньше я черпал в них эмоции, переживания чтобы насытить свой внутренний мир, то теперь искал информацию, схемы поведения, типажи. А людей - наблюдал. И это оказалось весьма интересно! Эмоциональную сферу теперь взяла на себя музыка. Именно под ее воздействием в моей голове возникали чудеснейшие картины, из которых потом, рождались новые миры. Миры, в которых я мог быть самим собой, не скованный вечными ледяными путами запрета.

Сначала я мог пробуждать их только вечером, оставшись наедине с собой, и даже стал раньше ложиться, но, мама решила, что я занимаюсь онанизмом и устроила мне допрос с пристрастием. После истории с Ним секс и всё, что этим связано, позиционировалось как грязь. Опасаясь за своё сокровенное, я был вынужден маскироваться. Но, это было и к лучшему, вскоре я научился грезить на ходу, в школе, когда захочу. В грезах я жил, в реальности - играл и наблюдал. В некотором смысле, я даже полагал что мои миры не выдумка, а что-то вроде воспоминаний из других жизней или жизни в параллельных мирах. Настолько осязаемы, красочны и реалистичны они были. Например, моё первое убийство...

'‘. мне было пятнадцать и серьёзных дел нам не доверяли, берегли. Ведь каждый из нас был драгоценностью, одним из тех, кто будет стоять на страже Человечества. Но до этого надо дорасти, заслужить, доказать своё право и умение. Нас готовили, учили с раннего возраста, и, к пятнадцати годам я умел гораздо больше чем обычный человек. Я был уверен, что готов! И просил Учителя дать мне испытание. Он долго отказывал, сетуя на мою нетерпеливость, но я и в самом деле был одним из лучших учеников.

Они были нашими антиподами, их тоже учили, но для других целей, противоположных нашим.

- Ты должен только проникнуть в их школу и посмотреть, только понаблюдать за ними. Да, они враги, уже враги и этого не исправишь. Но предпринимать тебе ничего не надо. Время Смерти для тебя ещё не пришло.

Я кивнул и обещал.

Ночь укутала бархатом окрестности. Длинное двухэтажное здание в окружении небольшого садика казалось на удивление мирным. Не то летний лагерь, не то жилье стройотрядовцев. Я крался, как тень, едва касаясь земли, подозревая ловушку в каждом стебельке. Вот, я уже под подоконником так беспечно открытого окна. Но, может летняя ароматная ночь и для них - прекрасна? Секунду я помедлил, прислушиваясь к себе, но шестое чувство молчало. Прыжок...и оглушающая тьма.

Я сидел небрежно примотанный к стулу в маленькой комнатке без окон, видимо - карцере. Двое напротив оценивающе рассматривали меня и переговаривались. Страха не было, только стыд. Так нелепо попасться, не почуять очевидного. Хотя, кто знал, что Пересмешники бывают в школе? Они люди ещё меньше, чем охотники, а аура у них настолько специфична и не-жива, что сливается с аурой места. Неужели они выбирают будущих палачей из числа учеников?! Или...это обязательный предмет программы... Мысли в моей голове путались.

- Ну что, птенчик, очухался? - улыбнулся ближайший ко мне пересмешник.

- Поговорим, или сначала повеселимся, а потом поговорим? - Добавил второй.

У них был странный клекочущий акцент и одинаковые лица. Одинаковые не чертами, а мимикой - общая неподвижность лицевых мышц и горящие свирепой радостью и предвкушением глаза. Меня словно облили ледяной водой и выкинули где-то в районе Южного Полюса.

- Я вам ничего не скажу. - Собравшись с духом выдавил я, чтоб они не думали, что от страха я лишился дара речи.

- Оптимист!

-Мечтатель!

Засмеялись они.

- Видишь какие мы везунчики, я уж думал всю ночь придётся чахнуть от тоски, а тут - такой птенчик.

- Ты знаешь, - один из них подошёл ко мне и присел на корточки, глядя прямо в глаза, - При должных умениях, можно вполне обходится и без девайсов. Все эти клещи и иголки, вырванные ногти и выдавленные глаза, это для неумех или чтоб впечатление произвести. Но, у нас с тобой не театр, а маленький тет-а-тет для своих. Поэтому, обойдемся без дешёвых трюков, займемся чистым искусством.

В следующие несколько часов, Вселенная сжалась до размеров моего тела. Боль стала моим воздухом, наполнила каждую клетку моего тела, она пульсировала, раскачивала моё сознание и уводила меня всё дальше и дальше, во тьму... Сначала я пытался молчать, закусив до крови губу, недолго, минут десять, пока они изучали, потом выл, потом рычал, как дикий зверь, чувствуя, как человеческое сознание уходит от меня. Освобождая место для чего или, кого?

Если бы я наконец потерял сознание, или умер, но, они мне не давали. Словно дирижеры адского оркестра, они создавали невиданную симфонию боли, из моих чувств, моих нервов, моих рецепторов. В какой-то момент сознание всё-таки оставило меня, и я воспарил, со стороны наблюдая своё тело и работающих пересмешников. Тут, из-под потолка, это было совсем не страшно, и выглядело словно извращенный акт творчества. Прикосновение судорога, прикосновение - вскрик. Но, ведь это нелепая кукла на стуле - я! Гнев, смешавшись со стыдом окатили меня волной, сковали холодом, привели в чувство и швырнули обратно, в тело.

- Поплыл.

-Перерыв.

- И сменить тональность.

Переглянувшись и кивнув друг другу, они вышли из комнаты. Щелкнул замок. Я остался один. Боль постепенно уходила из тела, так вода впитывается в песок, и это было блаженство, почти счастье. Усилием воли я стряхнул с себя наваждение и попытался пошевелиться. Я был весь мокрый от пота, и так дергался во время пытки, что веревки ослабли. Сосредоточившись и максимально расслабившись, я заставил включиться годами нарабатываемые навыки. Несколько секунд и я свободен. Но, что дальше? Выход из комнаты только один- дверь, и она заперта. Скоро они вернуться и что будет дальше? Возможно, с одним из пересмешников я справлюсь, а второй разозлившись меня убьёт, но если, нет? Может проще самому...Что там говорил Учитель о Времени Смерти? Учитель...Могло ли быть так, что он знал о присутствии пересмешников? Или это совпадение? И, почему он запретил мне брать оружие?

Гнева с новой силой охватил меня. Я нагнулся и вытащил из подошв два маленьких сюрикена, единственное моё оружие. Которое я взял скорей из духа противоречия и по привычке, чем для защиты. Я ведь и в самом деле шел только наблюдать...

Комнате была маленькая, с низким потолком и скудно освещённая, что играло мне на руку. Цепляясь руками и ногами за шероховатости на стенах, я забился в верхний, самый тёмный угол, как какой-нибудь паук, поджидающий жертву. Или, скорей как комар, караулящий своих пауков....

Дверь скрипнув открылась.

- Ну что, птенчик, соскучился?

- Передохнул?

Они синхронно шагнули вперёд и остановились в недоумении оглядывая пустую комнату. Я чуть шевельнул кистью, отпуская звёздочки на свободу, и, пересмешники зашатались. Одному сюрикен угодил в горло, другому в грудь. Несколько секунд хриплого дыхания, бульканья и тишина...Я спустился на пол, вытащил из ран сюрикены, стараясь не наступить во все растущую липкую багровую лужу, вытер их об одежду пересмешников и выпрямился. Странно, стоя рядом с телами убитых мной, людей (от которых они сейчас ничем не отличались, даже лица были человеческие), я не испытывал ни раскаяния, ни стыда, только умиротворение и лёгкость освобождения. Мне было хорошо...произошедшее было правильным, случилось то, что должно было случиться. У меня даже мелькнула мысль зачистить всю школу, но, рисковать я не стал. Всё-таки, уровень их подготовки почти не отличался от нашего.

Учитель был задумчив и печален.

- Я не знал, не мог предположить, что они могут оказаться в школе.

Я пожал плечами. - Рука Судьбы. Я не держу гнева.

- Они искалечили тебя, мой мальчик...- с горечью сказал старик. - И это моя вина.

Я упрямо покачал головой. - Я не преступил Черты.

- Помнишь древнюю легенду о запретном дереве? Люди сорвали плод познания и вкусили его, не будучи готовыми, не дозрев. Ты преждевременно вкусил Смерти, не в силах познать ее, а только...полюбить. Такое редко, но случается.

- Ты прогонишь меня?!

- Нет, конечно нет, мой мальчик! Но ты должен быть внимателен к себе. Они тоже когда-то были людьми. А некоторые, даже желали Блага."

Это было моё первое убийство в виртуальности, но, конечно, не последнее. Мне нравилось убивать, да и умирать, если честно, тоже. Умирать, возвращаясь, убивать, отправляя к началу. Смерть, в моём понимании вещь настолько самодостаточная, и грандиозная, настолько подобная Жизни, и тесно с ней переплетённая, что, конечно, не должна иметь конца.

" …Я лежал на каменистой земле, сотни, а то и тысячи лет назад, бывшей полноводной рекой, от которой сейчас только и осталось, что обрывистые берега, да россыпь ракушек на дне. Небо было серым. Только где-то на горизонте виднелся розовый след от закатившегося солнца. Тела людей вокруг, тоже казались серыми и мало отличимыми от камня. Когда свет совсем уйдёт и сгустится тьма, скрывающая кровь, они окончательно станут частью этого ущелья. Как и я, только, у меня чуть больше времени. Я ещё успею встретить ночь и заглянуть в ее пьяные сегодняшней кровью глаза. Заглянуть, задохнуться от восторга и ужаса, и прийти. К ней."

Наверно, я был ненормальным. Иногда меня это тревожило, но, я считал, что хорошо себя контролирую, да и мои два мира были слишком разны, слишком далеко друг от друга, чтобы пересечься. Все изменилось после одного происшествия.

Началось все с того, что мама привела в дом собаку. Он пристал к ней на помойке и шел до самого дома. О собаке я долго мечтал, но, никак не ожидал, что моей первой собакой окажется пудель. Сильно одичавший, без всяких понятий о приличии и гигиене, бомж по состоянию души. Единственным его достоинством был пол. Кобеля назвали Чипом.

Не знаю, по какой причине мама, любившая животных исключительно на расстоянии, взяла домой этого ободранца. Наверно по той же, что заставляла ее обходить помойки нашего района в поисках полезных вещей. В общем-то, Чип был не самой оригинальной ее добычей. Непонятные таблетки, ношеные вещи, порванные картины, обломки мебели…Выйдя наконец на пенсию, долгожданный и отчаянно желаемый ей покой она отчего-то так и не обрела.

Поначалу, больших проблем Чип не доставлял. Я исправно выгуливал его два раза в день и кормил тем, что было. Было по-прежнему, не много что. Заканчивая девятый класс, я ходил вечерами подрабатывать на оптовый рынок рядом с домом. Мыл рыбный отдел, витрины, подносы и холодильники. Платили сто двадцать рублей в неделю, и иногда можно было принести домой забытую торговцами рыбину. Ну и пособирать в зеленном отделе подложки с морковкой по-корейски. Конечно, и мама и я и Чип, есть хотели всегда. Даже не столько есть, сколько чего-то вкусного. И мама решила сделать винегрет. Я отварил овощи и оставил их остывать на столе. Вскоре послышался какой-то подозрительный шум. Вернувшись на кухню, я увидел, как Чип, наглая скотина, взобравшись на стул, торопливо дожирает остатки нашего несостоявшегося ужина. Ярость снесла мне крышу. Я схватил собаку за шиворот, и сильно встряхнул. Он оскалился и укусил меня за запястье. Тогда я взял нож и всадил его псу промеж ребер. Металл вошел в плоть легко, как в мокрый песок, даже звук был похож. В последнюю секунду, мою руку что-то остановило. Чип завизжал, и меня скрутил стыд, победивший желание продолжить и закончить. Он был всего лишь собакой, худой и такой же оголодавшей, как и я. Что стоят его клыки, против ножа? Я был сильнее и не должен, не имел права злоупотреблять своей силой!

Притянув к себе испуганного и уже не смеющего рычать, а только скулить пса, я осмотрел рану. На наше с ним счастье, она была неглубока. Обработав ее перекисью и зеленкой, я задумался. Видимо, пришла пора выходить из сумрака.

Утром я вышел на первую пробежку. Стадион ещё был закрыт, и я просто пролез между широких прутьев. В ушах яростно играла музыка, зубы ломило от молочной кислоты, лёгкие горели. В голове было тихо и темно.