Внутренний голос

Ты сможешь простить меня? (основная метка: измена)

Мессенджер Telegram — Чат с «Олясик»

«Все еще не верится, что скоро все будет иначе…

Очень долго этого ждала. Ужасно соскучилась

Жду тебя с сюрпризом, любимый»

.ιllιlι.ιl.

На часах без четверти два. Твои дочь и супруга крепко спят. А ты сидишь на кухне, освещенной лишь новогодней гирляндой. Разноцветные лампочки раздражающе вспыхивают и гаснут, вновь и вновь. Меж твоих пальцев тлеет уже не первая сигарета. В сизом дыме ощущается шоколадно-сдобный аромат, а на языке — вкус табака с оттенками кофейной пенки и молотого зерна. Курение успокаивает, расслабляет. Позволяет выкинуть из головы ненужные мысли и подумать о главном. Самом важном. Однако… ты говорил, что бросишь. Сам себе обещал. Впрочем, это не первое нарушенное тобою слово. Ведь так?

Смотришь с легким прищуром на всплывшее окно уведомления и шумно выдыхаешь, выпуская едкий дым через нос. Руки мелко дрожат то ли от волнения, то ли от злости. С ответом не торопишься, буравишь взглядом до тех пор, пока экран не гаснет вновь. Золотое обручальное кольцо сиротливо лежит на столе, поблескивает своими гладкими краями от светодиодных огней. Без него ты чувствуешь себя обнаженным, беззащитным и потерянным. Чувство, будто теряешь часть самого себя. Упускаешь что-то важное.

Это всего лишь символ. Просто вещь, не так ли?

Ты собрал свои пожитки на первое время заранее, втайне от супруги и дочери. Сколько прошло времени с тех пор, как они уснули? Час? Два? Кажется, даже больше. Решение уже принято. Оно ведь не спонтанное. Напротив, обдуманное и взвешенное. Ты шел к нему не один день и даже не один месяц. Почти год. Десять месяцев. Триста четыре дня. Что останавливает тебя сейчас, когда ты уже стоишь на пороге до боли привычной жизни? Сомнения? Совесть? Не слишком ли поздно?

Красный огонек на кончике тлеющей сигареты гаснет. Бросаешь окурок в чашку с остывшим крепким кофе. Тихое шипение. Накрываешь лицо широкими ладонями, растираешь, сдавленно и глухо рычишь. В этом гортанном звуке столько боли и отчаяния, что даже немного жаль. За слабоволие и трусость. За глупость и беспечность. За… Впрочем, достаточно сожалений.

Только не смей плакать — мужчине это не к лицу. Разве не этому учил тебя отец? Хотя он говорил и о многих других более важных вещах, например, об ответственности перед своей семьей, истинной преданности и супружеской верности. Однако ты решил запомнить самое глупое и бесполезное из всех его наставлений. Что же…

.ιllιlι.ιl.

«Оль, мне кажется… сейчас совсем не то время»

«Жень, у тебя всегда не то время.

Сначала твоя зазноба заболела.

В больнице пролежала три недели, а потом еще столько же дома.

Молчу уже о том, как ты бегал вокруг нее с супчиками и вкусняшками.

Потом день рождения дочери.

Приезд родителей.

Годовщина свадьбы.

Проблемы в школе.

Я могу перечислять бесконечно»

«ну что ты опять начинаешь? не мог я по-другому.

ты же знаешьнавалилось все как-то…

не вывожу. пойми по-человечески»

«Что я опять должна понять? Кормишь завтраками.

Сыта ими по горло.

Я от своего ушла, а с тобой что не так?»

«ты не из-за меня от мужа ушла

он просто мудак, который бил тебя

не забыла?»

«Что это меняет, Жень?

Что это, черт тебя дери, меняет?»

.ιllιlι.ιl.

Наверное, она права. Это ничего не меняет. Ты в поисках бесконечных оправданий. Ищешь новые пути для отступления? Закармливаешь ими — отговорками — свою совесть досыта. Ее размеры теперь необъятны, а вес неподъемный. Она тяжелым грузом придавливает тебя к земле и не дает вздохнуть полной грудью. Ты своими руками создал эту паршивую историю. Стоишь на перепутье запутанных сюжетных линий. Знаешь, что одна из них рано или поздно приведет тебя к неизбежной развязке, но не в состоянии сделать выбор. Однако ты не можешь раздумывать вечно. У всего есть свой конец, и выбирать лишь тебе.

Дрожащими пальцами набираешь ответное сообщение. Некоторое время смотришь на текст в строке чата, нервно кусаешь губы, удаляешь, обреченно качая головой. Набираешь снова и вновь стираешь. И так раз за разом. Чего ты добиваешься? Пытаешься пойти на попятную? Попробуй произнести написанное вслух. Эти строчки звучат как жалкие оправдания сопливого первоклассника, не находишь?

Шумно шмыгаешь носом, сдавленно проглатывая жгучий ком, и откидываешь телефон в сторону. Глухой стук в этой мертвой тишине кажется оглушительным. Ты сомневаешься. Почему-то именно сейчас ты вдруг задаешь себе вопросы, на которые должен был ответить многим раньше. Когда все это началось, а главное почему?

Какая-то группа в телеграме по интересам, сейчас уже и не вспомнишь подробностей. Легкое непринужденное общение, шутливые переписки плавно и незаметно для тебя перетекли в личные сообщения.

«Олясик». Так ты сохранил ее номер в списке своих контактов. Нежно и как-то по-родному.

«Олясик». Так безответственно и нагло с твоей стороны, слишком открыто, словно ты желал быть обнаруженным, пойманным с поличным. Впрочем, твоя супруга никогда не позволяла себе рыться в твоих вещах, а особенно — в телефоне. Она искренне уважала твое личное пространство, но главным образом безоговорочно доверяла тебе, твоим чувствам и вашему многолетнему браку.

«Олясик». Она заполнила собой все твое свободное время. Веселая, непринужденная, интересная, а главное — живая. Короткие голосовые сообщения, которые ты прослушивал на работе. Долгие телефонные разговоры по дороге домой. Ты не торопился, вёл машину так, словно специально собирал все светофоры на пути и нарочно терял время в пробках. Тайные переписки дома и откровенные фотографии перед сном. В последние пару месяцев ты даже перестал скрываться — отправлял ей сообщения во время традиционных семейных вечеров за просмотром очередного фильма и даже в супружеской постели, пока жена мирно сопела под боком.

У нее сладкий и нежный голос, как медовая патока. Звонкий заразительный смех. Пышные рыжие волосы, что тяжелыми локонами струятся по спине, кончиками касаясь поясницы. Большие зеленые глаза, безупречная нежная кожа, россыпь мелких родинок на острых ключицах под твоими губами. Она пахнет корицей и цитрусом. Она источает аромат молодости и самых откровенных постыдных желаний.

Ты перешел черту, когда впервые встретился с ней за пределами всемирной паутины. Такое совпадение, что вы живете в одном городе. Судьба или злой рок? Ваша связь перестала быть иллюзорной. Твое предательство обрело форму и запах. Его видно, оно существует на самом деле. Оно источает тошнотворную вонь и мерзкое на ощупь. Теперь это реальность.

С самого начала вы оба были не свободны. Окольцованы. Повязаны. Обременены. Наверное, именно это и свело вас вместе, подтолкнуло тебя к этой абсолютно безрассудной интрижке. Удобно. Комфортно. Безопасно. «Олясик» никогда не потребовала бы от тебя чего-то большего, ведь, как она уверяла тебя прежде, очень любила своего супруга. Ты поверил. Сбегал от проблем и тягостной бытовухи к ней. К женщине, что принимала тебя безропотно и страстно, не создавая новых проблем. Рядом с ней ты достигал спокойствия и легкости, чувствовал себя вновь молодым, как прежде. Тем, перед кем были открыты многие двери, что остались далеко позади.

Все изменилось в одно мгновение. Она решилась, развелась и потребовала от тебя большего, а ты? А ты не смог ей отказать. Испугался, словно мальчишка, когда она пообещала все рассказать твоей супруге? Или… неужели действительно влюбился в нее?

.ιllιlι.ιl.

«Жень, извини, ладно?

Я немножко на взводе от этих бесконечных ожиданий

Сам понимаешь»

«понимаю

наверное»

«Хорошо, если так.

Просто вчера ты не сомневался, а сегодня…»

«сам не понимаю»

.ιllιlι.ιl.

Осторожно открываешь дверь в детскую. По светлым волосам, разметавшимся на подушке, струится мягкий голубой свет с отблесками зеленого. Проекция океана от ночной лампы. Лучший подарок, который ты смог сделать на восьмой день рождения дочери — свозить в «Москвариум». Байкальские нерпы, белые акулы, огромные скаты, арапаймы и обилие других морских обитателей. «Пап, а ты знаешь, что у него три сердца и кровь голубая?» — спросила она тогда восхищенно, смотря на гигантского осьминога Дофлейна. «Голубая? Как у королей что ли?» — «Па-а-ап, ну что ты как маленький? Не зря мама говорит, что нужно хорошо учиться в школе». — «Мама плохого не посоветует».

В тот день она была по-настоящему счастлива. Впрочем, ты тоже.

Тихо, практически бесшумно заходишь в комнату. Садишься на край кровати, матрас прогибается под тяжестью твоего тела, издает натужный скрип. Не буди ее. Невольно ладонь ложится на светлую макушку, а короткие ногти практически невесомо скребут по нежной коже. Волосы у нее густые и мягкие, длинные, до самой поясницы. Всегда пахнут чем-то сладким. Не знаешь, чем именно, но этот аромат ты узнал бы из множества других.

Воспоминания цветным калейдоскопом мелькают перед глазами: первые шаги и впервые сказанное ею «па-па», семейные вечера после работы за просмотром ее любимых мультфильмов, не одно лето, проведенное на родительской даче, и походы в гору вверх по реке. Ты шумно носишься по квартире, пытаясь поймать своего маленького непоседливого монстра, пока супруга готовит ужин. Она смеется заливисто и звонко, и ты забываешь, что чудовищно устал после работы.

Долгожданный и желанный ребенок.

Тихое копошение. Торопливо одергиваешь руку и замираешь. Дочка переворачивается на спину, шумно выдыхает и смешно морщит нос. Веки все еще прикрыты, а в руках любимый плюшевый жираф, которого ты подарил ей на пятилетие. До ужаса страшный и несуразный, но дочке все равно нравится.

Не разбудил. Мысленно просишь себя встать и уйти, но тебе, что не новость, не хватает решимости. Тонкие светлые брови, чуть вздернутые у переносицы, густые длинные ресницы, курносый нос с россыпью бледных веснушек и маленькая ямочка на подбородке. Она — твоя копия, как внешне, так и характером вся в тебя. Веселая, чрезмерно активная, любит подолгу спать до алых следов на щеке от подушки и ненавидит молочные каши с творожными запеканками. Ей нравится сидеть рядом, когда ты копаешься на балконе в своих, как именует их супруга, мужских игрушках, и охотно участвует, если нужно подать очередной ключ. Папина дочка.

— Папуль?.. — раздается тихий, чуть охрипший спросонья голос.

— Да, милая?

— Ты куда-то уходишь? — бормочет тихо себе под нос, смотрит сонно из-под полуопущенных ресниц.

— Спи, — улыбаешься, чуть наклоняешься, касаешься губами теплого лба в легком поцелуе и шепчешь: — Я рядом. Не волнуйся.

— Ты помнишь, что завтра мы идем смотреть «Мальчик и птица»?

— Как я мог забыть?

— А мама?.. Мама пойдет с нами?

— Если захочет, — с трудом выдавливаешь улыбку и поправляешь одеяло. — А теперь спи.

Между тобой и супругой многое изменилось. В какой-то момент ты перестал смотреть на нее, прежде всего, как на женщину. Она не вызывала в тебе былого волнения и трепета. Не хотел ее, не вожделел. Не желал прикасаться там, за чертой, где неумолимо следует продолжение. Сухие, почти целомудренные поцелуи в губы, щеки и плечи. Теплые, почти родственные объятия. Как давно у вас не было секса? Кажется, именно с тех пор, как ты позволил себе взглянуть на другую. Почему? Секс это про любовь? Значит ли это, что ты разлюбил ее после десяти лет брака? Готов ли променять свою жизнь на мимолетное влечение? Или это уже давно не интрижка? Все настолько серьезно? Ты уверен?

Ладонь легла на дверную ручку. Несколько долгих секунд ты стоишь напротив двери в собственную спальню и не решаешься войти. Впрочем, что ты хочешь сделать? Попрощаться? «Прости и прощай, я ухожу»? Звучит скверно. Шумно вздыхаешь, прислоняешься лбом к двери и прикрываешь потяжелевшие веки. Не стоит. Оставь это. Не пытайся сделать больнее. Ни себе. Ни ей. Сделано достаточно.

.ιllιlι.ιl.

«Жень, скоро Рождество»

«знаю»

«Хотелось бы провести его вместе.

Понимаю, тебе сложно. Мне тоже.

Мы оба не знаем, что будет дальше.

Но ведь мы уже решили? Да?»

.ιllιlι.ιl.

Оставляешь сообщения непрочитанными, переворачивая телефон дисплеем вниз. Вновь сидишь на кухне, хватаешь полупустую пачку, встряхиваешь, выуживаешь губами одну сигарету. Кожа с легкой щетиной на щеках стала влажной, но ты делаешь вид, что ничего не происходит. Не сдерживайся. Это все уже не имеет никакого смысла. Осознание того, что так более не может продолжаться, приходит к тебе практически каждый вечер с того самого дня, когда впервые твое предательство стало реальным. Каждый день ты засыпаешь с мыслью о том, что завтра будет новый день, что пора расставить все точки над «ё» и идти дальше. Жить без лжи, оказаться по ту сторону театральной сцены. Но каждое новое утро тебе просто не хватает смелости.

— Не спится? — до боли родной голос вытягивает тебя из зияющей бездны.

Резко, почти испуганно поднимаешь голову. Сигарета срывается с губ. Торопливо ведешь тыльной стороной ладони по щеке, собирая слезы — признак слабости. Она — твоя супруга — стоит в арочном проеме, прислонившись плечом к косяку и скрестив руки. На ней хлопковая светлая пижама с ананасами, такая же, как у дочери. Чуть растрепанные крупные темные локоны скрывают лилейные плечи, обрамляя бледное уставшее лицо. Большие глаза с лисиным хвостиком под темными густыми ресницами, тонкий ровный нос, полные пунцовые губы. В эту минуту ты словно вновь понимаешь, что она красивая. По-настоящему красивая и желанная. Как будто видишь ее впервые. Как тогда на выпускном педагогического.

Ты старше почти на десять лет, но влюбился словно сопливый мальчишка. Признался в чувствах так нелепо, оставил надпись под её окнами на асфальте: «Навсегда моя, Ритка Белозёрова». Уже тогда — с первого взгляда — ты отдал ей свои сердце и фамилию, не думая о взаимности.

Ты был ее первым. Первая сильная любовь. Первый неловкий поцелуй. Первый мужчина. Первый и единственный. Ты тот, с кем она познакомила своих родителей и близких друзей. Тот, кого она впустила в свою незрелую, но уже взрослую жизнь. Доверчиво отдала себя в твои руки. Поверила слепо и по-детски наивно, не сомневалась ни секунды.

Вместе вы прошли через многое. Ее престарелые родители со скверным характером, которые, откровенно говоря, тебя сразу невзлюбили. Совместная жизнь и первые бытовые трудности. Тяжелое финансовое положение и нескончаемые проблемы на работе. Впервые за долгие годы ты горько и надрывно плакал, закрывшись в машине, когда она потеряла первого ребенка на седьмой неделе. Вы так его хотели. Очень ждали. Тогда она будто сломалась. Что-то в ней надломилось, и тебе стоило немалых усилий вернуть ее к жизни. Напомнить ей, что ты рядом, что она все еще любима и желанна.

Несколько долгих секунд вы смотрите друг другу в глаза, но затем взгляд глубоких карих глаз ускользает. Она медленно выпрямляется, руки, как у тряпичной куклы, свисают вдоль хрупкого миниатюрного тела. Чувствуешь, как призрачные тонкие нити, связывающие вас все эти годы, опасно натягиваются и лопаются с громким хлопком, что слышен лишь тебе. Медленно, одна за одной. Друг за другом. Хлоп. Хлоп.

Она замечает дорожную сумку у твоих ног. Темные брови вздрагивают, губы сжимаются в тонкую бледную линию, а всегда упрямый подбородок начинает мелко дрожать. Твоя жена всегда была доверчивой, и, по всей видимости, ты воспринял это как слабость, раз позволил себе так долго ее обманывать. Насмехаться за ее спиной. Раз за разом предавать собственный выбор.

Однако она никогда не была глупой. В одно мгновение в этих карих глазах ты видишь все. Осознание. Отвращение. Разочарование. Злость. Она уже давно обо всем догадалась, и ты это знаешь. Было сложно не заметить отстранённость, неумелое вранье и бесконечные задержки на работе. Молчала. Возможно, надеялась, что все наладится, что ты одумаешься и вернешься к ней. А может, сомневалась, обманывала себя, считала, что все это ей просто кажется. Слепец. Глупец. Иуда.

— Рит, я…

Она прикрывает веки и резко поднимает руку в красноречивом жесте, что намертво склеивает твои губы. Прошивает по живому острой толстой иглой, причиняя чудовищную боль. Язык словно присох к нёбу, а тугой жгучий ком встал поперек горла. Дыши. Тонкие дрожащие пальцы проводят по коже над губой, она поднимает тяжелый взгляд с влажным блеском в глазах и тихо шмыгает носом. Сдерживается. Пытается сохранить в твоих глазах те жалкие крупицы собственного достоинства, что в ней еще остались. Не ради тебя. Ради себя.

Твоя любимая женщина. Твой лучший друг. Твой самый близкий и родной человек. Почему ты вспомнил об этом только сейчас?

Звук уведомления о новом сообщении. Оба вздрагиваете, переводите взгляд на телефон, а затем вновь друг на друга. Рита брезгливо морщит нос, разворачивается и уходит. Твоих ушей касается короткое, но емкое: «Уходи». А ты только и можешь, что глупо и рассеянно провожать ее глазами. Уведомление. Уведомление. Уведомление. Смотришь на ненавистный кусок пластика и плотно стискиваешь челюсти. Так, что тугие желваки бугрятся на широких скулах.

.ιllιlι.ιl.

«Почему не отвечаешь?

Уже едешь? Тебя ждать?

Передумал?

Напиши хоть что-нибудь»

«Оль, кажется, ничего не выйдет»

«Как это?! Жень!

Ты же говорил, что любишь меня?!»

«я никогда этого не говорил»

«Жень…»

«извини. это всё»

«Вот как… ты забыл?

Я могу рассказать твоей жене.

Пусть знает, с кем живёт.

Не собираюсь страдать в одиночку!»

«это уже не имеет значения»

Вы заблокировали контакт «Олясик»

.ιllιlι.ιl.

Отключаешь телефон. Торопливо прячешь его в карман. Злость на самого себя клокочет в груди, пылает огнем, сжигая тебя изнутри. Больно. Рваным движением отрываешь лист бумажного полотенца. В кухонном ящике находишь ручку — Рита всегда хранит парочку, все еще пишет списки продуктов от руки. Торопливо проводишь языком по верхней губе. Солоно. Неужели, ты все же плачешь. Твои барьеры рухнули, словно карточный домик. Твоя идеальная и счастливая жизнь — мыльный пузырь. Одно неосторожное движение, неверное решение и… бах! Ее больше нет.

Кривые рваные линии. Небрежно бросаешь ручку поверх исписанной салфетки с влажными пятнами. Надеваешь обручальное кольцо обратно на безымянный палец. Хватаешь с пола сумку. Сдергиваешь с крючка пуховик в прихожей. С тяжелым сердцем перешагиваешь порог собственного дома, где ты был по-настоящему счастлив последние десять лет.

На салфетке крупным размашистым почерком:

«Я ошибся, Рит

Ты сможешь меня простить?

Навсегда твой, Женька Белозёров»

Записка цвета сочного цитруса (основная метка: соседи)

Мы решили с тобой дружить,

Пустяками сердец не волнуя.

Мы решили, что надо быть

Выше вздоха и поцелуя…

— Эдуард Асадов «Мы решили с тобой дружить…»

***

День первый

Шаги неторопливые и тяжелые. Их шлифующий звук под аккомпанемент тихого вздоха и шороха одежды кажется оглушительным в гулкой тишине. Обшарпанный подъезд, бетонная лестница со сколами на ступенях, затхлый запах и сырость. Твоя жизнь — монохромный отечественный фильм в современные дни, словно отголоски прошлого на задворках серой реальности. Шумные студенты бурным потоком по длинным коридорам, молодые аспиранты, полные энтузиазма и желания преподавать, изрядно уставшие коллеги и требовательное руководство с нередко абсурдными указаниями.

Ты устал. Выбился из сил. Однообразные, скучные дни сменяют друг друга, словно негативные слайды. Быстро. Так быстро, что изображение размывается, теряется резкость. Взор накрывает легкой пеленой, словно смотришь сквозь тонкий шелк. Не успеваешь рассмотреть, ухватиться за важные детали. Не можешь воссоздать в памяти.

В пустом подъезде смолкают шаги. Вскоре тихо звенит связка ключей. Ты поднимаешь тяжелый взгляд и вдруг замираешь. Внимание привлекает аккуратно сложенный лист бумаги цвета сочного цитруса, что вклинен в дверную щель. Мешкаешь. Хмуришь брови у переносицы и озадаченно склоняешь голову к плечу. В одно короткое мгновение испытываешь непривычную череду чувств от легкого раздражения до детского любопытства. Цепляешь указательным и средним пальцами послание, отпираешь дверь и перешагиваешь порог своей пустой квартиры.

— Я дома.

Привычная, но бессмысленная фраза. Как и вчера, как и неделю назад, как уже несколько лет твой дом встречает тебя абсолютной тишиной. Звенящей, воцарившейся в опустевших от горя стенах. Небрежно бросаешь длинное кашемировое пальто в прихожей, следом ключи и тайную, уже чуть смятую записку. Снимаешь начищенные до блеска броги, ступая носками на пятки. Ослабляешь узел галстука, рваными движениями освобождаешь верхние пуговицы рубашки из тугих петлиц.

— Алиса, — голос твой неожиданно охрип, тихо прочищаешь горло, плотно поджав губы. — Включи спокойную музыку.

— Это как раз подойдет под спокойное настроение.

Тихая мелодия и низкий мужской баритон ожидаемо расслабляют. У тебя непритязательный вкус, лишь желание наполнить пустой бетонный короб приятным, а главное чужим голосом. Казалось бы, каждый будний день, а иногда и выходной, ты находишься в людской суете, среди болтливых и любопытных студентов. Тишина — лучшее лекарство после тяжелого дня? Нет, это не про тебя. Ты скучаешь по тихим семейным вечерам за просмотром любимых фильмов, шутливым замечаниям, беззлобному ворчанию и звонкому заливистому смеху. Счастливая улыбка с глубокими ямочками на щеках и влюбленные глаза небесного цвета с темными, четко очерченными лимбальными кольцами, кажется, навсегда остались в памяти.

Тоскуешь от не зависящей от вас двоих разлуки. Скучаешь по вкусу горячего шоколада на чувственных губах, по мягкому цветочному запаху ее парфюма и шелковистым пшеничным волосам. Ты зарывался в них пальцами, рассеянно накручивал на них тугие локоны, скреб короткими ногтями нежную кожу головы до тех пор, пока она не засыпала на твоих коленях. В твоем сердце не бушует шторм, но и желанного штиля ты не достиг. Чувствуешь себя лежащим на спасательном плоту посреди открытого океана. Легкая качка, палящее солнце, разъедающая горло жажда и ощущение полной безысходности.

Неожиданный телефонный звонок, пробившийся сквозь тихую музыку, отвлекает от угнетающих мыслей. Роняешь короткий вздох и лениво, шаркающей походкой возвращаешься в прихожую. Хлопаешь по карманам пальто, выуживаешь из правого надрывающийся смартфон, заглядываешь в дисплей, на котором высвечивается «Роман Калугин», и с тихим цоканьем отвечаешь на звонок.

— Да?

— Натаныч?! — торопливо и громко начинает разговор Калугин. — Мне завтра позарез нужно уйти после обеда, а у меня пара стоит. Возьмешь моих?

— Это уже какой «позарез нужно» за последние две недели? — в твоем голосе даже нет раздражения, ты уже согласен, но ворчишь ради приличия.

— Да с этой беременностью… Маринка совсем невыносимая стала, — шумный вздох. — Сам понимаешь… — нет, ты не понимаешь, ведь так и не познал вкус предстоящего отцовства.

— Какая дисциплина?

— Трудовое право.

— Второй курс? Издеваешься, Калугин? — возмущаешься чуть устало, и твой взгляд цепляется за уголок цветной бумаги. Послание скрылось под пальто, когда ты шарил по карманам в поисках телефона. — Сто лет с бакалавриатом не работал.

— Просто посиди с ними. Включи какой-нибудь фильм. Не первый день женатый… — Калугин осекается, неожиданно замолкает, затем добавляет чуть тише: — Извини.

— Брось, — цепляешь пальцами письмо и неторопливо возвращаешься в гостиную. — Ладно, посижу. Беги по своим делам и Марине привет передавай.

— Ты лучший! — восклицает голос в ответ.

Звонок резко обрывается, на дисплее высвечивается стандартный фоновый рисунок экрана блокировки. Небрежно бросаешь телефон на диван и шумно опускаешься рядом. Проводишь пальцами по шероховатой поверхности бумаги, заглядываешь на оборотную сторону в надежде увидеть имя отправителя, но не находишь. Зачем-то прикладываешь письмо к лицу и глубоко вдыхаешь аромат, смежив веки. Пахнет апельсинами. Перед глазами возникает образ сочных долек в яркой кожуре со стекающим соком, чуть кислым на вкус.

Уголки твоих губ дрогнули в легкой улыбке. Давно забытое чувство затапливает приятным теплом где-то глубоко в груди, под кожей. Напоминает о прошлом. Разворачиваешь письмо. Почерк аккуратный, витиеватый, с маленькими, но разборчивыми буквами. Проводишь подушечкой большого пальца по чернильным строкам. Нажим сильный. Писали старательно, неторопливо. Возможно, переписывали множество раз.

«Здравствуй, Давид.

Что нужно писать мужчине, чтобы признаться в симпатии? Для меня это в новинку — говорить о чувствах первой. Я вижу тебя каждый день… Каждая, даже совсем незначительная деталь запомнилась так, что не выкинуть из головы. Ты часто смотришь на меня, но никогда не видишь. Отвечаешь мне, но никогда не слышишь. Мы давно знакомы, но… уверена, ты даже не вспомнишь моего лица, если я раскрою свою личность. Ты слишком закрылся в себе… Считай, что это моя глупая, возможно детская, попытка привлечь внимание. Мое послание для все еще тлеющих углей.

Полярная звезда»

— Полярная звезда… — повторяешь последнюю строчку вслух и с тихим вздохом складываешь письмо.

Почему-то даже не злишься на подпись, хотя искренне считаешь, что звучит она слишком самодовольно и избито. Ведь ты уверен, что это все не всерьез. Чья-то глупая шутка. Розыгрыш. У тебя даже нет предположений о том, кто мог бы написать подобную записку, поскольку давно перестал замечать на себе заинтересованные взгляды. Твой адрес известен многим в университете, в том числе нерадивым студентам, которые не единожды приходили к тебе с курсовыми и дипломными работами, нарушая все возможные сроки. А соседи? Кажется, за последний год ты ни с кем не обмолвился даже словом и с трудом бы вспомнил лица или имена.

И что значит «закрылся в себе»? Говорит так, словно знает тебя.

— Алиса, кажется я все еще нравлюсь женщинам.

— Само собой. Я ваше обаяние даже через экран чувствую.

Горько усмехаешься, небрежно бросаешь письмо на стол и скрываешься за дверью спальни.

Ребячество…

***

День пятнадцатый

В твоих монохромных буднях появились яркие краски. Каждый день, выходя из дома и возвращаясь в него вновь, находишь новое цветное послание с ароматным шлейфом. Зеленый — свежая скошенная трава, полевые цветы, а иногда хвоя. Желтый — лимонная мята. Красный — сочная вишня. Розовый — молотый кофе и корица. Фиолетовый — сирень и немного лаванды. Голубой — морская вода. Эти запахи преследуют тебя. Кажется, даже кожа рук источает неповторимый букет, балуя тонкое обоняние. Хороший парфюм всегда был и остается твоей слабостью.

Однако самый любимый — это оранжевый. Запах сочных апельсинов.

Все письма короткие. Чаще в них пожелания доброго утра и спокойной ночи, реже — лестные комплименты и нежные признания. Ты относишься к этим запискам с долей присущего тебе скептицизма, но не можешь сдержать улыбку каждый раз, когда вчитываешься в чернильные строки. И почерк… кажется ужасно знакомым.

Это необычно и немного волнительно. Бумажные письма теперь большая редкость и оттого кажутся более значимыми. Весомыми. Однако ты все еще не ответил ни на одно из них, ведь уже несколько лет сторонишься каких-либо привязанностей, новых знакомств, а тем более отношений. Напоминаешь себе, что уже не в том возрасте, чтобы вести тайные переписки с незнакомками, но ловишь себя на мысли, что после очередного послания находишься в ожидании новых цветных ароматных записок.

Навязчивая мысль находит укромный угол в твоем сознании и пускает глубокие корни.

Неторопливо обходишь парты, касаешься пальцами гладкой поверхности, заинтересованно заглядываешь в раскрытые тетради, словно невзначай, и задерживаешь взгляд. После практических занятий по квалификации преступлений внимательно изучаешь сданные конспекты с решенными задачами. Выискиваешь глазами кривую линию волной с острым крючком на конце над «и краткое» и короткую ножку у буквы «р». Чего ты пытаешься добиться? Желаешь найти романтичного анонима, чтобы попросить прекратить. Почему? Ты не хочешь или боишься? В собственных чувствах тебе сложно признаться даже самому себе.

Сизый дым разъедает слизистую глаз, а пепел оседает на коже. С губ срывается тихое шипение. Уже несколько долгих минут прожигаешь невидящим взглядом пустой лист белоснежной бумаги перед собой, рассеянно оглаживаешь пальцем гладкий корпус шариковой ручки. Слова бросаются врассыпную в широком пространстве твоего сознания, не желают складываться в нужные фразы и такие необходимые предложения. На полу россыпь скомканных исписанных листов. Они — свидетели твоих неудачных и многократных попыток. Постыдно напоминают о слабости и собственном малодушии.

— Алиса, кажется, в меня кто-то влюбился, — произносишь вслух и сам же усмехаешься этой абсурдной мысли.

— Ух-ты! Вы ответите на чувства?

— Это вряд ли.

— Почему? У Вас нет времени на любовь?

Большим пальцем рассеянно проводишь по линии челюсти вниз, трешь подбородок, покрытый легкой щетиной.«Нет времени на любовь» — такая простая и понятная мысль. Начинаешь прокручивать в голове причины твоего отказа, старательно подбираешь верные слова, но лишь спотыкаешься об страхи и чрезмерно ценные воспоминания, которые не позволяют тебе двигаться дальше с другим человеком.

«Я женат»

Коротко и емко. Резкими косыми буквами. На большее у тебя не хватает ни сил, ни желания, ни фантазии. Ты достиг своего предела — теперь это все, что ты можешь дать. Не задумываешься о том, что, возможно, эти слова могут прозвучать грубо и вовсе неуместно. Ты даже не до конца понимаешь, что хочешь сказать этим коротким посланием, какой смысл вкладываешь в него и что ожидаешь в ответ. Аккуратно складываешь лист бумаги пополам, бережно разглаживаешь пальцами сгиб, чувствуя необъяснимый трепет. Наутро оставляешь свое письмо рядом с запиской небесно-голубого цвета. Не забираешь ее. Даже не читаешь. Торопливо покидаешь лестничную клетку, словно сбегаешь.

***

— Ничего себе у тебя страсти кипят, — Калугин широко улыбается, развалившись в рабочем кресле. — Как же я скучно живу…

Сам не знаешь, почему решаешь поделиться с другом историей о «тайной незнакомке», ведь до недавнего времени ты не придавал ее письмам никакого значения. Шутка и не более. Розыгрыш. Теперь, говоря об этом вслух, ты словно придаешь этой истории больше смысла. Эта женщина более не фантом и не плод твоего болезненного воображения, который, устав от гордого, абсолютно лишенного смысла одиночества, начинает искать выход. Ты неосознанно материализуешь ее, придаешь ей форму, делаешь ее реальной.

— Поверь мне, не скучнее меня, — поправляешь очки, сползшие с тонкой переносицы, пытаешься сосредоточиться на проверке курсовой работы магистранта, но безуспешно. Чувствуешь себя немного глупо и жалеешь, что начал этот разговор.

— Не понимаю, почему ты не хочешь попробовать?

— Что? Вступить в переписку, как какой-то незрелый школьник? — раздраженно переворачиваешь страницу. — Брось.

— Пф, — Калугин шумно фыркает. — С каких пор в старики записался? Может, хватит уже?

— Что «хватит»?

— Давид, — Калугин подъезжает к твоему столу на кресле, чуть скрипя колесиками, почти вплотную. Пытается заглянуть в твои глаза, но ты усиленно прячешь их, делаешь вид, что увлечен чтением. — Столько лет уже прошло… Пора жить дальше.

— Я и живу, — бросаешь сухо, упираешься мыском брогов в ножку кресла, на котором сидит Калугин, и не глядя отталкиваешь от себя. — Хорошо живу, между прочим. Меня все устраивает.

— Ты ей написал, что женат.

— Так и есть.

— И ты разговариваешь с Алисой, — Калугин скептически выгибает брови, но ты лишь хмуришься в ответ.

— Все разговаривают с Алисой.

— Не так, как ты.

Молчишь, ведь нужных слов не находишь. Лишь досадно поджимаешь губы и крепче смыкаешь челюсти. Несколько долгих секунд смотришь в голубые глаза напротив, в глубине которых плещется молчаливое осуждение, и сдаешься первым. Отводишь взгляд, обронив тихий вздох.

Больше Калугин ни о чем не спрашивает, а ты не решаешься вновь поднять эту тему. Возвращаешься поздним вечером домой, уверенно поднимаешься по лестнице, но останавливаешься этажом ниже. Мешкаешь. Боишься увидеть очередную записку или напротив — ее отсутствие? Медленно прикрываешь глаза, шумно выдыхаешь и спешно идешь вперед, перешагивая через одну ступень.

Заветная записка светло-зеленого цвета со слабым запахом хвои все же тебя ждет. С досадой осознаешь, что испытываешь легкую радость. Впервые решаешь прочесть ее, не заходя в квартиру.

«Не нужно врать, чтобы избавиться от моего внимания. Ложь тебе не к лицу

Полярная звезда»

Сознание словно отключается на мгновение. Ожидаемо, но ты все равно не был готов к подобной колкости. Болезненного тычка куда-то под ребра. Ты так растерян, что даже не слышишь звука захлопнувшейся двери, характерного замочного щелчка, торопливых шагов цокающих каблуков по бетонному полу и приветливо брошенного за спиной «Здравствуй, Давид». Рассеянно киваешь головой и не слышишь собственного голоса, продолжаешь смотреть на письмо, которое спустя мгновение сминаешь в крепких пальцах.

Тихий звон связки ключей. Удаляющийся стук каблуков. Запоздалый шлейф цитрусового аромата просачивается в пазухи и рьяно стучится в закрытые двери сознания. Резко вскидываешь голову, словно перепуганный филин, озираешься по сторонам, но… лестничная клетка пуста.

Следующее утро не встречает тебя уже привычным ярким пятном.

***

День двадцать второй

Неделя пролетает незаметно. Жизнь возвращается в прежнее привычное для тебя русло. Семь дней. Ты не получаешь разноцветных ароматных писем уже семь дней. Заставляешь себя вернуться к давно заброшенной докторской диссертации, погружаешься в работу, задерживаешься до позднего вечера, ведь дома тебя никто не ждет, перестаешь выискивать в чужих тетрадях знакомый почерк. Отпускаешь ситуацию, делаешь вид, что ничего и не происходило. Ничего не изменилось, но это не так.

Оказавшись в своей пустой квартире, не единожды хватаешься за чистые листы, чтобы написать первым. Жалкая попытка возобновить общение. Хотя… общением-то это назвать сложно, ведь ты не отвечал на тайные послания, лишь снисходительно и «великодушно» принимал чужие чувства и лестное обожание. Однако вина скребется внутри острыми когтями, вызывает зудящую боль. Хочешь извиниться. Дать понять, что не желал обидеть, но каждый раз мысленно бьешь себя по рукам.

И смешно, и грустно.

Ты не избавился ни от одного ее письма. Записки бережно собраны тобой, сортированы по цветам и спрятаны в первом ящике письменного стола. Они почти не пахнут. Проходит время, и даже самые стойкие ароматы выветриваются. Неизбежность. Меж тем в один из самых одиноких вечеров ты перечитываешь несколько любимых посланий, написанных красивым витиеватым почерком.

Лиловое письмо с ароматом корицы и шоколада.

«Доброе утро, Давид.

Сегодня прекрасный день: ясно, солнечно и лужи почти высохли. Мне нравится осень. Она мне кажется особенно эмоциональной и живой. Шепот ливня, шорох опавших листьев под ногами, порывы ветра, шелестящие меж ветвей. Все это как-то… по-настоящему. Сложно объяснить. Говорят, что осени больше всего подходят розовые и сухие красные вина. Ох, еще кальвадос или сидр, например, яблочный. Однако мне по душе грог. С ромом и лимонным соком. Это вкусно. Хотя ты, скорее всего, такое не пьешь. Виски? Крепкий и ароматный. Надеюсь, не считаешь меня глупой? Впрочем, это неважно. Хочу быть собой, когда пишу тебе.

Полярная звезда»

Письмо глубокого зеленого цвета с ароматом смолистой хвои.

«С возвращением, Давид. Надеюсь, день не выдался чрезмерно тяжелым?

Ты редко улыбаешься. Почему? У тебя очаровательная улыбка. Сразу напоминаешь того шкодливого мальчишку. А еще у тебя очень красивые руки. Длинные и изящные пальцы, как у пианиста. Не то, что у меня… Я вообще-то ростом не вышла. В школе меня часто дразнили. Глупо, не правда ли? Теперь я выросла и ношу туфли на высоком каблуке. Это такой маленький женский секрет. Оптическая иллюзия. Обман, который устраивает всех. Честно говоря, они ужасно неудобные, но, кажется, я живу в мире высоких людей. Может, именно поэтому ты не замечаешь меня? Высокие люди редко смотрят вниз.

Полярная звезда»

Бирюзовое письмо с ароматом морской воды.

«Здравствуй, Давид.

Сегодня ты выглядишь как-то по особенному хорошо. Этот кофейный джемпер отлично сочетается с цветом твоих глаз. Люблю кофе. У него приятный и стойкий запах. Знаешь, с недавнего времени я стала делать ароматные мешочки для себя. Меняю их по настроению. Мешочек в сумке. Мешочек под подушкой. Мешочек на шее. Они приятные на ощупь и хорошо пахнут. Иисусе… наверное, звучит очень странно. Нет… не буду даже думать об этом. Жаль, что ты так и не ответил мне. Надеюсь, не выбрасываешь письма сразу, не прочитав? У всего ведь есть свое предназначение. Так и у писем… Их нужно читать. Они бы этого хотели. Сладких снов.

Полярная звезда»

Желтое письмо с ароматом терпкого лимона и мяты.

«Хорошего дня, Давид…

Хочется сказать тебе множество приятных слов, чтобы поднять настроение. В последние дни кажешься совершенно понурым. Проблемы на работе? В личной жизни? Хотя… мне не стоит спрашивать, ведь мы даже не друзья, наверное… Извини, это было неуместно. В такие моменты я спрашиваю себя: «Если совершила ошибку, то почему бы ее не исправить?» Знаешь, у меня нет ответа на этот вопрос и причин у меня тоже нет. И это не всегда касается лишь писем, оставленных у твоих дверей. Я часто ошибаюсь. В выборе друзей, в выборе… мужчин. Нередко пытаюсь прыгнуть выше головы, дотянуться до звезд, но это удел высоких людей. Таких, как ты.

Полярная звезда»

***

Тебе нравятся письма, в которых она по большей части, очевидно, неосознанно говорит о себе. Ее призрачный образ возникает яркими вспышками под плотно прикрытыми веками. Ты не видишь лица, но складываешь ее из мелочей. Собираешь, словно пазл из маленьких разнозненных фрагментов. Она стала неотъемлемой частью твоей серой жизни. И сколько бы ты ни уверял себя в правильности собственного выбора, факт остается фактом — ты скучаешь. Тоскуешь по теплым словам и вниманию. Однако ты так привык быть один, что тебе просто до банального страшно. Чудовищно страшно быть вновь с кем-то… важным.

Сегодня твой тридцать пятый день рождения. Возвращаешься в свою пустую квартиру раньше обычного, купив по пути бутылку виски. В эти дни ты отключаешь телефон, не принимаешь поздравлений, а тем более гостей. Проводишь лекции и сбегаешь домой, стараясь не встречаться с коллегами.

Жаль, так было не всегда. Старательно приготовленный ужин, вкусный, но до скрежета в зубах сладкий торт и теплые родные объятия. Чуть меньше шести лет назад ты был совершенно другим человеком. Более открытым и эмоциональным. Часто смеялся и остроумно шутил. Легко находил общий язык с людьми, неизбежно располагая их к себе. Активный отдых был твоей маленькой страстью: долгие походы в гору вверх по реке, горнолыжные курорты в период отпусков, крытый каток каждое воскресенье. Ты чувствовал себя свободным и живым, но не теперь.

Говорят, что лучшие люди, уходя, забирают с собой счастье.

Твое счастье ушло вместе с ней, ведь твоя супруга была лучшей из людей.

— Черт…

Тихое чертыхание ударной волной выбивает тебя из клетки мрачных мыслей и привлекает твое внимание. Резко останавливаешься, так, что подошва брогов шумно шаркает по бетонной ступени. Вскидываешь голову, замираешь. В квартире напротив торопливо скрывается хрупкая женская фигура, и дверь громко захлопывается, раньше, чем ты успеваешь сложить дважды два. Конечно, ты не рассмотрел лица, но перед глазами отчетливо замелькали широкие полы изумрудной юбки, приподнятые узкими кистями, цветные фенечки на запястьях и неряшливая копна ярко-рыжих волос.

Кажется, ты озадачен и немного потерян. Глупо смотришь в закрытую дверь с номером «75» и не можешь заставить себя сдвинуться с места. Сердце рьяно и гулко застучало в груди, как у глупого мальчишки, которого родители застали за чем-то постыдным. После десятого письма ты стал ловить и анализировать брошенные на тебя женские взгляды в университете. После пятнадцатого — выискивать знакомый витиеватый почерк среди конспектов и любых других бумаг, написанных или заполненных от руки. После двадцатого — искать цветные фенечки на узких запястьях и ароматный мешочек на шее.

Не там искал.

Мысль о том, что тайной незнакомкой был кто-то из твоих студентов или коллег, отступает мгновенно. К своему стыду осознаешь, что не помнишь, кто проживает в квартире напротив. Ни лица, ни имени. Соседям на лестничной клетке ты отвечаешь на приветствия вяло, без особого энтузиазма, не поднимая головы. Стремишься скорее скрыться за дверью собственной квартиры до того, как тебя втянут в бессмысленную беседу.

Поднимаешься по лестнице медленно, словно в трансе. Твой растерянный взгляд наконец ускользает вниз, туда, где на пороге твоей квартиры стоит небольшая белая коробка. На ней оранжевым маркером витиеватым почерком «от Полярной звезды».

— Вот оно как… — шепчешь едва слышно.

Осторожно поднимаешь с коврика оставленный для тебя подарок. Переминаешься с ноги на ногу и бросаешь короткий взгляд на семьдесят пятую квартиру. Кожей чувствуешь, что за тобой наблюдают, но по какой-то причине тебе не кажется это чем-то неправильным или, того хуже, пугающим. Напротив, это вызывает у тебя улыбку, и с губ невольно срывается короткий сдавленный смешок. Ребячество. В груди поднимается странное волнение, и душевные струны отзываются сладким трепетом. Меж тем…

Это твой реальный шанс попросить прощение и искренне сказать «спасибо».

Неторопливо подходишь к двери, что захлопнулась несколькими мгновениями ранее, заносишь кулак с намерением постучаться, но почему-то мешкаешь. Чуть склоняешь голову, прислушиваешься, смежив веки. Громкий стук дверной цепочки сменяется торопливыми удаляющимися шагами босых ног. Кажется, она не хочет с тобой встречаться. Досадно прикусываешь нижнюю губу и медленно разжимаешь пальцы. Горячая ладонь накрывает темную дверь, и твой взгляд цепляется за золотое кольцо на безымянном пальце.

Женат.

Ты отступаешь. Кому, как не тебе известно, каково это, когда нарушаются личные границы. Когда люди без разрешения пересекают черту, топчась в твоей жизни грязными ботинками. Когда твои желания не имеют значения, ведь со стороны виднее «как лучше». Тебя это ужасно раздражает в людях — их непоколебимая вера в то, что они знают тебя лучше, чем ты сам.

***

Сидишь на кухне, приложив холодный стакан с плещущимся на дне алкоголем к виску, и прожигаешь взглядом коробку перед собой. В ней торт. Маленький бенто торт, покрытый зеркальной глазурью цвета сочного цитруса и кремовой надписью «С днем рождения, Давид!». Так и хочется дописать: непроходимый глупец и трус.

— Алиса, я идиот, — бормочешь рассеянно и погружаешь ложку в мягкий бисквит.

— Не называйте себя так.

— К сожалению, это правда, — небольшой кусок торта скрывается во рту, и ты невольно прикрываешь глаза. В меру сладкий, легкий, очень сочный со вкусом спелых апельсинов. Все, как ты любишь. Как в детстве.

— Все равно не называйте себя так. Лично я уверена, что вы замечательный человек.

— Однако я, кажется, обидел хорошего человека.

— Предлагаю вам извиниться. Как считаете?

Замолкаешь. Смотришь куда-то перед собой невидящим взглядом, смакуя на языке последнюю фразу. На самом деле ты искренне считаешь, что в твоем единственном и последнем письме для нее не было лжи. Ты веришь в эту истину и трепетно хранишь в своем сердце. Может быть, именно поэтому сомневаешься и вовсе не торопишься просить прощения. Впрочем, ты и не должен. Подобный поступок способен изменить в корне ход твоей жизни, но готов ли ты к таким изменениям? Сможешь начать жизнь с чистого листа и забыть прошлое? Насколько сильно ты этого хочешь на самом деле?

С громким стуком опускаешь стакан на стол. Торопишься в спальню за письменный стол. На нем фотография в черной рамке и пустые белоснежные листы, которые ты так и не решился исписать в признании. Хватаешь ручку и пишешь первое, что приходит в голову и тяжелым камнем лежит на сердце. Упрямо не смотришь на фотографию, временно заглушаешь чувство вины.

«Ты была права — это было моим желанием избавиться от твоего внимания. Однако как таковой лжи в моих словах не было, ведь я вдовец. Пять лет, десять месяцев и пятнадцать дней. Я даже помню время, как бы дико это ни звучало. Ее сбила машина в двадцати шагах от университета, в котором я работаю. Она носила под сердцем моего ребенка, но на тот момент я об этом даже не догадывался… Думаю, она хотела сделать мне сюрприз.

Откровение за откровение.

Она была центром моей Вселенной. Знаешь… как у Асадова: «Сквозь звёздный звон, сквозь истины и ложь, сквозь боль и мрак и сквозь ветра потерь. Мне кажется, что ты ещё придёшь и тихо-тихо постучишься в дверь…»

С тех пор я один, но это только мой выбор. Меня не интересовали ни новые знакомства, ни романтические отношения, и даже кратковременные интимные были мне чужды. Я научился жить без нее, но не смог впустить в свою жизнь кого бы то ни было еще. Меня все устраивало… до недавнего времени. Ты ворвалась в мою жизнь неожиданно, без разрешения, не спрашивая моего мнения. Настоящее стихийное бедствие…

Сначала я был раздражен, но, честно признаюсь, не злился по-настоящему. Полагал, что это просто чья-то шутка. Вскоре твои письма стали вызывать у меня искренние улыбки, оттого чудовищно бередили старые раны. Мне не нравилось, что я стал неосознанно привыкать к приятным словам и лестному вниманию. Мне не нравилось ощущение зарождающейся привязанности… И к кому? К человеку, которого, можно сказать, не существует на самом деле. Да, я знаю, что ты не фантом, не иллюзия и совершенно точно не плод моего больного рассудка. Теперь уж я точно в этом уверен… Меж тем до тех пор, пока письма оставались без ответа — тебя для меня не существовало. Я знал, что, если отвечу, обратной дороги уже не будет. Впрочем, все именно так и произошло.

Ты лишила меня покоя и теперь, будь так любезна, возьми за это ответственность.

Потерянный путник

P.S. Спасибо, торт был очень вкусным»

Ты перечитываешь письмо вновь и вновь. Чрезмерно сильно сжимаешь пальцы, сминая края, порываешься разорвать и забыть, но все же… останавливаешь себя. Пришло время выйти из зоны комфорта, ведь она стала тебе в тягость. Время утекает, как песок сквозь пальцы. Оно неумолимо быстротечно, а главное беспощадно. Рубцы остаются вне зависимости от количества минувших лет.

Дай себе шанс начать все сначала.

На следующее утро ты ожидаемо не находишь ни писем, ни презентов. Уверенно подходишь к квартире напротив и вклиниваешь свое послание в дверную щель. Не стучишься. Принимаешь решение играть по ее правилам, не устанавливая собственные. Говорят, женщинам нравятся решительные мужчины, которые готовы идти напролом, брать нахрапом, но твоя супруга считала иначе. «Достаточно дать понять, что рядом, продемонстрировать свою готовность делать шаги навстречу, при этом оставляя женщине место для маневра», — кажется, именно так она говорила во времена, когда ты был чрезмерно настойчив.

Уже вечером, после загруженного рабочего дня ты находишь ответное письмо цвета сочного цитруса с запахом спелых апельсинов.

«Твоя жена — неотъемлемая часть твоей жизни. Была, есть и будет. Этого никому не изменить. Однако есть еще множество дверей. Возможно, пришло время отворить одну из них? Как у твоего Асадова дальше? «Да есть ли в жизни что-нибудь страшней и что-нибудь чудовищнее в мире, чем средь знакомых книжек и вещей, застыв душой, без близких и друзей, бродить ночами по пустой квартире…» Я не боюсь ответственности и готова ее принять, если ты позволишь.

Полярная звезда веками помогала путникам найти верный путь

P.S. Это меньшее, что я могла сделать для тебя»

***

День тридцать второй

Ты говорил, что никогда не вступишь в переписку с незнакомкой, как какой-то незрелый школьник. Не в том возрасте? Какая глупость… После твоего ответного письма общение возобновилось, но в совершенно новой форме, в другой палитре. Обсуждаете отечественный кинематограф, любимую музыку, еду и напитки. Спорите. Узнаете друг друга.

Теперь ты знаешь, что она всегда спит у стены и прячет руки под подушкой. Обожает леденцы на палочке и не пьет газированные сладкие напитки. Ей нравится отдых на природе и велосипедные прогулки. Она коллекционирует чаи, но никогда не наслаждается их вкусом. Заклеивает цветными стикерами свою квартиру, оставляя на них короткие послания, поскольку хочет сохранить в памяти всякие понятные лишь ей одной мелочи. Боится собак, но ужасно их любит.

На самом деле ты можешь говорить об этом вечно. В ваших письмах слишком много вас самих, и ты понимаешь, что не менее откровенен. С каждым днем раскрываешься все больше, выворачиваешь себя наизнанку, показываешь, какой ты на самом деле и в чем нуждаешься. Ты уже и забыл, когда в последний раз был так обнажен перед кем-то…

Меняешься. Восстанавливаешься. Улыбаешься и смеешься все чаще, реже сторонишься коллег. Бывают дни, когда ты позволяешь утянуть себя в пустую светскую беседу и почти не чувствуешь дискомфорта или раздражения.

«Незнакомка» стала глотком свежего воздуха. Она придает тебе легкости и желания жить с широко распахнутыми глазами. Все чаще возвращает тебя в прошлое, когда ты был еще совсем юнцом, который ничего не знал о любви.

Однако остается одно неразрешенное «но»… это все еще просто письма.

Думаешь о том, что она была достаточно смелой, когда оставила на пороге твоей квартиры свое первое послание. Именно поэтому ты искренне веришь, что ей хватит сил и храбрости пересечь черту безликих переписок. Что-то ей мешает. Что-то останавливает ее придать общению больше реальности. Как же ты?.. Тобой движет страх. Боишься своей инициативой разрушить все то хрупкое, что сейчас есть между вами. Вдруг ей это и не нужно вовсе? Тогда переписки могут прекратиться, и ты не уверен, что без ее общения готов вновь жить, как раньше.

Страх парализует. Выуживает из сознания наиболее болезненные мысли и проявляет самые мерзкие картинки, используя их как цветной негатив. Однако время быстротечно. Ты не можешь вечно игнорировать, что знаешь, кто она. Стоит выйти за порог своей квартиры и постучаться в ту, что напротив, и все закончится. Ты окажешься на развилке дороги: один путь поведет тебя в прошлое, другой — в будущее. Самое главное — выбор не за тобой.

Сегодня ты просыпаешься раньше обычного. Делаешь зарядку, принимаешь душ и чистишь зубы, как и в любой другой день. Завариваешь крепкий кофе, добавляешь в него немного корицы и молока. Прежде чем позавтракать, решаешь сделать еще один шаг, оставив «женщине место для маневра». Короткое, ни к чему не обязывающее послание:

«Может, кофе?»

Торопливо идешь в прихожую, шаркая тапочками по гладкому ламинату. Хочешь оставить письмо утром, чтобы вечером наверняка получить хоть какой-то ответ. Отпираешь дверь, распахиваешь ее резко и замираешь, словно пораженный.

Она стоит на пороге, сминая в руках письмо цвета сочного цитруса. Разноцветные фенечки и деревянные бусины на узких запястьях. Тугие рыжие локоны, ниспадающие на лилейные плечи и круглое лицо. Чуть вздернутый нос с брызгами порыжелых чернил. Большие, широко распахнутые глаза смотрят прямо на тебя. Ты застал ее врасплох, ведь должен был выйти из дома не меньше, чем через час.

Воспоминания, словно сцены из давно забытого фильма, мелькают перед глазами, сменяются слайдами.

***

«— Привет, Давид. Сегодня отличная погода, не правда ли?

— Ливень же, Леська. Тебе стоит чаще выходить из дома.

— Осень, она такая — слишком эмоциональная»

***

«— Ты надела каблуки? Серьезно?!

— Мне совсем не идут, да?

— Это все из-за твоего глупого прозвища? Не слушай этих идиотов!»

***

«— Ей было двенадцать, тринадцать — ему. Им бы дружить всегда, но люди понять не могли: почему такая у них вражда?!

— Опять Асадов? Может, хватит?

— Почему? Мне очень нравятся его стихи.

— Неугомонный романтик…»

***

«— Что делаешь?

— Письмо пишу. У меня появилась знакомая по переписке!

— Бумажные письма? Да ладно…

— Ты ничего не мыслишь в романтике. Зануда.

— Иисусе… »

***

«— Давид! С днем рождения-я-я поздравляю-ю-ю я те-бя!

— Хах! Спасибо. Не обнимай так, задушишь!

— Вот, держи свой торт. Всю ночь пекла между прочим!

— Апельсиновый? Ты лучшая…»

***

«— Ого! У тебя появилась девушка? Неожиданно. Думала, ты умрешь старым девственником!

— Очень смешно! Прошу тебя, будь с ней помягче. Она очень мне нравится.

— Не переживай. Все, что дорого тебе — дорого и мне»

***

«— Леська, ты представляешь, я женюсь! Почему молчишь?.. Ты не рада?

— Конечно, я рада за тебя. Вот еще! Просто это как-то неожиданно.

— Да, для меня тоже…

— Ты счастлив?

— Очень»

***

«— Давид, я уезжаю.

— Что? Куда?!

— Учиться в Лондон. Ты же знаешь, я всегда этого хотела.

— Ты вернешься?

— Когда-нибудь точно…

— А как же я?

— О тебе есть кому позаботиться теперь»

***

Яркие юбки с широкими полами. Торопливый стук высоких каблуков. Неряшливый вид. Широкая белозубая улыбка, не сходящая с лица. Громкий заразительный смех. Шоколадные эклеры каждую субботу и совместные вечера за просмотрами фильмов. Зимние ночные прогулки до алеющих щек и покрывшихся легким инеем ресниц. Вы учились вместе в школе, играли в одном дворе и росли в одном доме. Она уехала и стала писать тебе все реже, а потом и вовсе перестала. Или… это был ты? Впрочем, тогда ты женился и переехал в другой город, оставив прошлое в прошлом.

Семнадцать лет… Все твои воспоминания были собраны временем и разлукой в старый пыльный ящик. Он спрятан где-то глубоко внутри. Там, куда ты не заглядывал долгие годы. Ты был так увлечен своими отношениями, а затем убит горем, что напрочь забыл о ком-то столь важном.

Эмоциональная осень, апельсиновый торт, глупое школьное прозвище, стихи Асадова и бумажные письма… Как ты мог не понять?!

Семнадцать лет и вот, она вновь стоит перед тобой и… ничуть не изменилась. Как ты мог забыть?!

— Леська… — голос звучит хрипло, едва слышно, — … вернулась.

Золотистые брови вздрагивают, надламываются изящно у переносицы, возвращая ей тот юный облик. На сочной зеленой траве выступают жемчуга росы и скатываются вниз по румяным щекам. Олеся поджимает чувственные губы и часто кивает.

Шаг вперед. Она крепко смыкает руки за твоей спиной и утыкается лицом в широкую грудь. Ее волосы под твоей горячей ладонью все такие же мягкие и яркие. Пахнут спелыми цитрусами и гвоздикой. Кладешь подбородок на ее макушку и шумно вдыхаешь забытый родной аромат, смежив веки.

— А ты… все еще коротышка.

— А ты… — сдавленный то ли всхлип, то ли смех, — … все еще идиот!

Мгновение, чтобы влюбиться, и целая жизнь, чтобы забыть (основная метка: разрыв)

Влюбленность…

Вы были слишком молоды.

Восемнадцать. Первые незрелые чувства накрыли с головой. Алиса появилась в вашей компании летом две тысячи второго. Беспорядочные, непослушные ядовито-зеленые локоны с аспидной чернотой у корней, снежно-белая кожа с едва заметными сосудистыми звездочками на шее, чувственные полные губы — нижняя в обхвате двух колец. Она смеялась заливисто и громко, обнажая ряд белоснежных зубов в металлических брекетах.

Шумная — ее было сложно не заметить. Говорила без умолку, рьяно размахивала руками, рассказывая очередную историю, громче всех смеялась над твоими — пусть и не совсем удачными — шутками. Алиса не испытывала робости. Счастливо выкрикивала любимые песни посреди оживленной улицы в то время, как ты смущенно потирал шею, озираясь по сторонам. Ей нравилось в особенно жаркие дни ходить босой, пачкать и обжигать узкие ступни о горячий асфальт. Она широко раскидывала руки, зацепив пальцами свои изношенные конверсы, запрокидывала голову и блаженно прикрывала глаза.

Ты не мог отвести от нее восхищенный взгляд.

Ее глаза в обрамлении пушистых смоляных ресниц отливали расплавленным серебром. Каждый раз, когда ваши взгляды встречались, у тебя перехватывало дыхание. В те короткие мгновения ты нутром чувствовал, как с треском обрывались нити, связывавшие реальность и твое уязвимое юношеское сердце. Легкая застывшая полуулыбка на вишневых губах. Скуренный наполовину Мальборо в подрагивающих пальцах с облупленным черным лаком на коротких ногтях. В ушах воцарялся неясный гул, в котором невозможно было различить ни единого отдельного звука, лишь оглушительный грохот собственного сердца. От волнения пересыхало во рту, и язык нещадно лип к нёбу.

— Витась, — обратилась она к тебе в тот вечер чертовски сладким голосом, от которого по твоей коже пробегали мурашки. — Ты встречаешься с кем-нибудь? Я слышала, что ты расстался с Самойловой.

Несколько долгих секунд ты лихорадочно бегал глазами по ее лицу, нервно поджимал губы, чувствуя, как холодные пальцы почти невесомо коснулись твоего татуированного запястья. Подушечки огладили черные линии, поднялись выше по предплечью и замерли в особенно чувствительном месте — на сгибе локтя. Такой простой вопрос сдавил горло плотным холодным кольцом, не позволив произнести и слова.

Ваш первый поцелуй был неловким, но горячим до легкого покалывания в губах. Хирургическая сталь непривычно стучала по нижним зубам, когда язык широким мазком скользил по нёбу, слизывая тягучую слюну. Узкие ладони с мозолистыми пальцами от игры на гитаре робко касались обнаженных плеч, обжигая кожу. Ее волосы пахли ванилью, а на языке оседал табачный привкус вперемешку с земляничным бальзамом для губ.

Алиса носила чокеры на тонкой шее — тебе нравилось заползать под них пальцем, поглаживать мягкую кожу, чувствовать, как лихорадочно бьется вена. Каждый раз она дергалась, боясь щекотки, и тихо смеялась, беззлобно называла тебя «придурком». В ее рюкзаке неизменно валялись сигареты, кассетный плеер с любимыми песнями, расписанные медиаторы и альбом с упаковкой масляной пастели. Алиса часто рисовала, увлекалась, теряя счет времени, и забавно высовывала кончик языка. Точно ребенок, терла курносый нос, шумно шмыгала. На ее лице оставались разноцветные пятна, к которым ты в порыве необъяснимой нежности прижимался легкими поцелуями.

Ты влюбился с первого взгляда. Так глупо.

Двадцать. Студенчество — время тяжелое и суетливое. Редкие встречи стали поводом, чтобы попробовать жить вместе. Удивительно, но это оказалось несложно. Засыпать крепким сном после занятий любовью, утыкаться в изгиб шеи и сонно бормотать всякие нежные глупости. Просыпаться, глубоко вдыхая аромат сандалового масла для волос, и чувствовать приятную тяжесть ее тела. Готовить вместе нехитрые завтраки, покрывать губы и лицо короткими поцелуями, едва сдерживая счастливую улыбку.

Тебе так нравилось ее радовать. Свободными вечерами вы гуляли вдоль набережной, сплетая пальцы. После заходили в ее любимую кофейню, она всегда брала меренговый рулет со свежими ягодами и большую чашку горячего капучино, которую никогда не допивала до конца. Вы садились у окна, и ты с улыбкой наблюдал, как она блаженно закатывала глаза и безбожно пачкала губы в сладком креме. Каждое воскресенье вы ходили на крытый каток, ты рассекал лед острым лезвием коньков, невзирая на ноющую боль в колене от старой травмы.

В особенно тяжелые дни ты включал ее любимые психологические триллеры и покупал фисташковое мороженое. Алиса поедала его ведрами, когда нервничала, сомневалась в своих способностях и была на грани, чтобы бросить все и опустить руки. В собственном бессилии она расписывалась довольно часто, но ты был рядом. Ты всегда был рядом. Глупо шутил, вытягивая из нее вымученные улыбки и тихие смешки, зарывался пальцами в мягкие волосы и подолгу скреб короткими ногтями по чувствительной коже. Это всегда помогало — так она легко засыпала с подсыхающими на щеках дорожками слез.

— Витась, — прошептала она как-то сонно, — спасибо, что ты со мной. Я бы не справилась без тебя.

Алиса все еще была очень красива. Волосы стали длиннее, крупными локонами струились по спине и кончиками едва касались поясницы. Вместо брекетов на клыках появились блестящие скайсы в виде бабочек, яркая копна сменилась изысканной платиной, и Алиса больше не носила пирсинг. Шутливо хмурила нос и говорила, что уже не в том возрасте для этих «безделушек». Возможно, она была права, но было странно целовать ее и не находить зубами металлические кольца.

Непривычно.

Алиса все также слушала тяжелую музыку, выпивала баночку безалкогольного пива по пятницам и курила Мальборо. Ее первая татуировка — две аспидные рыбки кои. Одна из них огибала шею и «уплывала» к той, которая залегла на ключице. Когда ты горячо любил ее, то припадал губами к чернильным рисункам, обводил языком изящные линии и прикусывал кожу, распуская на ней багровые бутоны. Прикосновения к особенно чувствительным местам окрашивали ее острые скулы пунцовым румянцем — от этого вида ты каждый раз чувствовал слабость в коленях.

Она повзрослела, но осталась прежней. Той, которую ты полюбил, будучи подростком. На вашу четвертую годовщину ты сделал ей предложение, надел на безымянный палец скромное кольцо, купленное на с трудом накопленные сбережения влюбленного студента. Тогда ты не знал, что взрослая жизнь внесет в твои чувства свои коррективы. Тогда ты и подумать не мог, что станет настолько сложно.

Пресыщение…

Двадцать три. В тот год сошел морок. Ты окончил магистратуру и с головой погрузился в работу в отчаянных попытках выстроить свое будущее должным образом. Как вы того всегда и хотели. Работа в судебной системе отнимала много сил: бесконечная бумажная волокита, вечно недовольные граждане, ненормированный график и мизерная зарплата. Это был твой путь, и ты выбрал его сам, прекрасно зная, что он будет непростым и долгим.

Вы ссорились все чаще и все реже находили понимание. Алиса раздражалась по поводу и без. Будь то твое частое отсутствие, низкие финансовые возможности или просто упущенное время. Иногда ты заваливался домой поздним вечером дико уставший и жутко голодный, но она тебя не встречала. Ни остывшим ужином, ни теплыми объятиями, ни банальным «как прошел день?». Ты не злился по-настоящему, лишь немного обижался. Горечь облепляла сердце мерзкими щупальцами, заставляла думать, что ты безосновательно претендовал на слишком важную роль в ее жизни. Однако отпускал ее — обиду, — когда расслабленно засыпал рядом, уткнувшись в волосы с запахом сандалового масла. Твердил себе, что это временно. Нужно лишь немного терпения, и все наладится. Чуть больше времени, и ты справишься.

Она была человеком другого кроя — творческая личность. Ранима. Непостоянна. Импульсивна. Чрезмерно эмоциональна, а временами довольно эгоцентрична. Ты с пониманием относился к ее желанию побыть одной. Иногда это было необходимо — она ненадолго уходила в себя, но всегда к тебе возвращалась. Подходила бесшумно, неторопко забиралась в постель, с тихим вздохом опускала голову на твои бедра, а ты молча зарывался пальцами в ее волосы и даже не отвлекался от чтения. Это стало чем-то обыденным, до смешного простым и привычным.

— Витась, — спросила она как-то грустно, — почему мы так изменились?

Все, что ты мог тогда сделать — пожать рассеянно плечами. У тебя не было ответа на этот вопрос, но правда в том, что вы не менялись. Всегда были такими.

Ты, как и раньше, грыз ручки и карандаши, когда нервничал. Не умел поддерживать порядок, любил находить свои вещи там, где их оставил. Облизывал губы, когда думал и был слишком сосредоточен. С шумом хлебал из кружки. Оставлял использованный чайный пакетик в раковине, никогда не мыл за собой посуду и раскладывал одежду по цветам. Обожал смотреть старые американские фильмы и коллекционировать комиксы про Бэтмена. Часто спал пару часов после шести вечера и прятал фантики от конфет в диване.

Она, как и прежде, пользовалась твоими личными вещами без разрешения, просматривала социальные сети и переписки. Была одержима порядком, намывала полы ежедневно, вытирала мебель от пыли, полируя поверхности до легкого скрипа. Заклеивала дом цветными стикерами, оставляла на них напоминания и короткие пожелания. Постоянно кусала губы, обрывала подсохшую кожицу до мелких ран. Много говорила не по делу, болтала без умолку. Не могла усидеть на месте и минуты, постоянно была в движении — жестикулировала, дергала ногой, стучала ногтями по поверхностям мебели и предметам, которые держала в руках, скрежетала зубами.

Вы всегда были такими, но не обращали на недостатки друг друга особого внимания. Это все казалось таким незначительным на фоне разгоревшихся чувств и эмоций. Ты смотрел на ее спящее лицо, пропускал мягкие волосы сквозь пальцы и убеждал себя, что любишь. Все еще любишь.

Отторжение…

Двадцать шесть. Ты уже давно хотел ребенка, но многочисленные попытки оказались тщетны. В баре по поводу рождения сына у лучшего друга ты изрядно набрался и вернулся домой глубокой ночью. В тот день ты впервые плакал, сидя у подъездной двери, раздирал горло в сухих рыданиях, так унизительно жалея себя. Этот момент слабости ты не мог объяснить сам себе — вы были еще молоды, и впереди вас ждала целая жизнь, но ты чувствовал, что что-то упускаешь. Теряешь что-то очень важное.

Буквально через месяц вы узнали, что Алиса ждет ребенка.

Этот эпизод вновь наполнил совместную жизнь яркими красками. Алиса стала чаще улыбаться, ее перестали беспокоить твои дурные привычки и недостатки. Ты настаивал на соблюдении режима и здоровом питании, а она не возражала, с аппетитом уплетала все, что ты так старательно для нее готовил. Лишь изредка шутливо ворчала, когда ты целовал ее в висок, точно ребенку подоткнув одеяло.

Вы были счастливы до того рокового звонка на восьмой неделе. Ты ехал в больницу, до белизны в пальцах сжимал руль старенького Фольксвагена, крепко стискивал зубы и старательно сдерживал слезы, что мутной пеленой застилали глаза. Алиса сидела рядом и отрешенно смотрела куда-то перед собой. Не плакала, не разговаривала, и это пугало тебя еще больше. Ты бросал на нее короткие обеспокоенные взгляды и упрямо игнорировал кровь на ее бедрах.

Дни, которые она провела в больничной палате, текли тягучей смолой — медленно и нескончаемо долго. Ты чудовищно скучал, но, стыдно признаться, боялся встречи. Вы каждый вечер разговаривали по телефону, она уверяла тебя, что в порядке, но ты знал правду. Вслушивался в ее тихий сдавленный голос и понимал все без слов. Она просто не могла быть в порядке. Впрочем, как и ты. Сколько раз спрашивал себя, была ли в потере твоя вина? Поздно приехал? Должен был настоять посетить врача, когда накануне она почувствовала тянущую тупую боль? Был ли достаточно внимателен?

Правда в том, что в случившемся не было ничьей вины. У вас не было опыта, вы были еще достаточно молоды и не знали, что нужно делать. Просто виноватых искать было легче.

Она закрылась в себе. Не хотела, чтобы ты к ней прикасался. Не хотела больше пробовать, опасаясь, что все повторится. Отношения стали натянутыми, и вы отдалились друг от друга. Она ела в одиночестве, запиралась в спальне, игнорировала звонки матери и не вернулась на работу. Ты понимал, что ей тяжелее, чем тебе, но не мог в одиночку справляться со своими эмоциями. Беспокойно засыпал на диване, задерживался допоздна на работе, даже когда в этом не было необходимости, питался едой на вынос и пил по выходным больше обычного.

Алиса выплескивала эмоции в бурных ссорах. Разбивала посуду. Портила твои вещи. Кричала до хрипоты и злых слез. Задыхалась в беспричинных приступах ревности. Порой оставляла алые следы на твоих щеках, на эмоциях бросала болезненные фразы, некоторые из которых с годами ты так и не смог забыть. Обида сжигала тебя изнутри синим пламенем, плавила кости и болезненно лизала уязвленное сердце. Впрочем, гордиться нечем, ведь ты тоже был несдержан.

Ты задыхался от одиночества. Всегда был тактильным, жадным до внимания и ласки. Стал находить утешение в безликих переписках с незнакомцами. Позволял себе безобидный флирт, прикидываясь другим человеком, чтобы получить несколько приятных слов взамен. Элементарные пожелания доброго утра и спокойной ночи, которых тебе так не хватало. Ты никогда не думал об измене. Алиса была для тебя всем, и ты не видел никого, кроме нее. Однако тебе тоже было непросто. Чудовищно хотелось внимания, поддержки и банального «как ты?» и «все будет хорошо». Ты стал чувствовать себя ненужным и нелюбимым. Наскучившей брошенной игрушкой.

Ей потребовалось почти одиннадцать месяцев, чтобы вспомнить о тебе.

— Витась, — она сидела на коленях возле дивана и нежно водила большим пальцем по сомкнутому веку, накрыв ладонью твою щеку. — Возвращайся, пожалуйста. Я скучаю.

Принятие…

Тридцать. Наконец ты понял, что вы просто повзрослели. Ваши взгляды на жизнь изменились. Она жалела о полученной профессии, глубоко страдала от того, что не могла определиться со своей ролью. Жаждала перемен и… свободы. В двадцать девять ты сдал квалификационные экзамены на должность судьи и через год получил долгожданное назначение. Это тот путь, к которому ты шел с самого начала и определенно точно о нем не жалел. Зарплата стала значительно выше, свободного времени — чуть больше. Ты смог дать ей ту возможность, о которой она так мечтала — шанс не растрачивать себя на ненавистную работу и попытаться найти свое место.

Алиса бросилась в поиски себя. Живопись. Музыка. Танцы. Тренинги личностного роста. Она все чаще посещала общественные мероприятия, знакомилась с новыми людьми, активно вела социальные сети и редко бывала дома. Волосы ее стали значительно короче и больше не завивались мягкими локонами. Модные брючные костюмы. Изящные туфли на высоких каблуках. Тонкие кольца на пальцах с безупречным маникюром. Ярко-красная матовая помада на губах. Меж острых лопаток распустилась нежная бледно-розовая лилия.

Алиса стала носить цветные линзы. Когда ты впервые увидел тот неестественный яркий цвет свежескошенной травы, то просто опешил.

— Витась, — виновато сказала она тогда, — да брось, я выглядела как моль. Главное, чтобы мне нравилось, верно?

Верно. Все было хорошо до тех пор, пока она улыбалась и с нежностью обнимала тебя, горячо шепча, что счастлива рядом с тобой. Этого было достаточно. Однако ты ужасно тосковал, когда заглядывал в ее глаза и больше не находил тот взгляд, в который влюбился так бесповоротно и слепо. Чувствовал себя преданным, но упрямо поддерживал ее в желании проявить свою индивидуальность. Пусть ты и считал ее особенной без этой бесполезной мишуры.

Вы реже ссорились и все чаще находили компромиссы. Ты наблюдал за ее изменениями и думал, что тоже должен был приложить усилия. Стал прислушиваться к собственным желаниям, следить за своей внешностью и больше времени проводить с друзьями, которым задолжал внимание. Оказавшись поздним вечером дома, вы с Алисой находили больше новых тем для разговоров, искренне радовались за успехи друг друга и поддерживали в новых начинаниях. Впервые ты чувствовал себя по-настоящему живым за последние пять лет. Стало значительно легче дышать.

Алиса больше не хотела детей, ее всецело устраивала ваша жизнь и та свобода, которой она не могла насытиться. Ты почти смирился с ее желанием, но через год у вас родилась дочка.

Уважение…

Тридцать три. После родов Алиса погрузилась в депрессию. Первые недели она закрывалась в ванной и сотрясалась в горьких рыданиях. Не хотела разговаривать, игнорировала звонки, отказывалась от полноценной еды и налегала на сладости, перестала следить за собой. Элементарный поход в душ давался ей с чудовищным трудом.

— Витась, — обратилась она к тебе тогда, задыхаясь от слез. — Я потеряла себя. Это… это не я, понимаешь? Все уже не будет, как прежде. Я… я больше не принадлежу себе. Я не готова. Не хочу… не хочу.

Ты обнимал ее крепко, горячо шептал что-то успокаивающее и осыпал лицо легкими поцелуями, осушая щеки от слез. Обещал, что будешь рядом, но с тяжелым камнем на сердце уходил на работу, опасаясь оставлять ее одну. Алиса была нестабильна. Алиса была сломлена. Алиса не была Алисой. На твоих глазах рушилась ее личность и превращалась в труху. Она стала тенью самой себя. Ты в немом ужасе наблюдал, как терял свою жену.

До сих пор не понимаешь, почему твои родители так и не смогли принять ее. Они твердили, что тебе нужен кто-то… Кто-то другой. И на это не было видимых причин. Впрочем, ты никогда не воспринимал их неодобрение близко к сердцу. У ее мамы ты всегда находил больше понимания и поддержки, чем у своей. Именно поэтому за помощью ты обратился к ней, попросив временно переехать в вашу квартиру.

Первый год был тяжелым. Недосып. Усталость. Эмоциональное истощение. Отсутствие свободного времени. Бледная кожа, покрытая многочисленными растяжками. Залегшие темные круги под глазами. Алиса не хотела даже смотреться в зеркало и в приступе истерики выкинула напольные весы. Ты говорил ей, что она все так же красива и был искренним, но это не помогало.

Несмотря на свою неряшливость, ты не чурался домашней работы и старался быть полезным. По выходным проводил время с ребенком и нередко вставал к дочери по ночам. Однако этого было недостаточно. Алиса тратила много времени и сил на ребенка, и ее усилия не были эквивалентны тем небольшим передышкам. Ты боялся, что своим эгоистичным желанием родить ребенка сделал жену несчастной; что, обещая ей счастливую жизнь, навсегда похоронил ее в каменных стенах.

Время шло, ребенок становился старше. Первые повороты. Первые болезненные зубы. Первые поздние шаги. Ежемесячные посещения педиатра. Тяжелая пищевая аллергия. В панике использованный прием Геймлиха, после которого Алиса долго не могла прийти в себя и горько плакала. Первые вызовы скорой медицинской помощи из-за неосмотрительно оставленного лекарства на видном месте.

Помимо дочери, Алиса столкнулась с личными маленькими кошмарами. Ужасные боли в груди, отекшие ноги и высокая температура. Испорченная кожа и повышенная чувствительность зубов. Частое выпадение волос и ломкость ногтей. Избыточный вес и многочисленные бесполезные диеты. Единственная одежда, в которой, как полагала Алиса, она смотрелась хорошо — джинсовый комбинезон и твой безразмерный свитер. Слезы. Слезы. Слезы.

Одна проблема сменялась другой, и легче, вопреки заверениям родителей, не становилось. Все было слишком новым, и каждая трудность воспринималась вами очень остро. Вы не знали, как справляться. Действовали интуитивно, читали много литературы, которая по какой-то неизвестной причине никогда не работала с вашим ребенком.

Однако в один момент все изменилось. Дочь пошла в детский сад, первые полгода она часто и тяжело болела, но Алиса нашла в себе силы двигаться дальше. Здоровое питание, занятие спортом, утренние пробежки. Она вновь обратила внимание на свою внешность и прислушалась к собственным желаниям. Еженедельно посещала психолога. Неторопко, скрупулёзно, по кирпичику она заново выстраивала свою личность и впервые за долгое время начала улыбаться.

— Алис, — шепнул ты ей в тот вечер, крепко обнимая. — Я горжусь тобой, ты знаешь?

— Брось... — сдавленно отозвалась она. — Я... Не думаю, что у меня получилось. И вообще...

— Я бы не справился лучше.

Твои чувства более не были похожи на ту студенческую влюбленность. Они были чем-то большим. Чем-то более важным.

Дружба…

Тридцать семь. Вы стали спать раздельно. Впервые это случилось после рождения дочери и было временной мерой. Малышка часто плакала по ночам от постоянных болей в животе и засыпала только рядом с матерью, а ты боялся ей навредить, ведь она была ужасно маленькой и хрупкой. Позже это вошло в привычку. Так было удобнее для всех. Алиса работала по ночам, а ты рано ложился спать. У нее был беспокойный сон: часто ворочалась и вклинивала под тебя свои худые конечности. Это ужасно раздражало. Ты перестал высыпаться и нередко посреди ночи уходил спать на диван.

Не заметил, когда ваши отношения стали платоническими. Алиса перестала проверять твои социальные сети и переписки. Она больше не проявляла ревности и относилась к тебе с особым доверием. Нет, она не была безразлична. Напротив, впервые за долгое время ты почувствовал, что вы стали по-настоящему близки. Вечерами смотрели новинки Кинопоиска, ели попкорн, эмоционально обсуждали сюжет и игру актеров. Ты читал ее сценарии, а она — проекты твоих приговоров. Беззлобно сплетничали о коллегах, и ты громко смеялся, когда она забавно пародировала некоторых из них.

Вы перестали заниматься любовью. Тебе сложно сказать, когда именно это произошло. Секс никогда не имел для тебя особого значения — лишь еще один способ близости. Тебя это действительно не беспокоило. А ее? Хм… Она никогда это с тобой не обсуждала. Вам было хорошо и комфортно вместе.

Она, как и прежде, с улыбкой трепала тебя по волосам, опускала голову на твои бедра, прежде мягко поцеловав в колено. Забегала по утрам к тебе в душ, намыливала лопатки и оставляла легкие поцелуи на шее. Обнимала со спины, уткнувшись подбородком в плечо, когда ты готовил ужин, и осторожно сжимала зубами мочку твоего уха. Она знала, что от этого нехитрого жеста твое тело покрывалось предательской гусиной кожей.

Ты, как и раньше, припадал губами к аспидным рыбкам кои, водил носом вверх по линии шеи, вдыхая аромат сандалового масла для волос. Разминал узкие ступни перед сном и втирал крем для ног, беззлобно ворча, что тот отвратительно пах «дохлой селедкой». Оглаживал внутреннюю сторону бедер, когда смотрел фильм или читал книгу. Сминал вишневые губы в нежных поцелуях, чувствуя, как она улыбалась.

Вы не носили обручальные кольца уже чуть больше пяти лет, но ты не придавал этому особого значения. Просто украшение, которое не могло являться неоспоримым доказательством вашей любви. Твои родители тоже их никогда не носили, но все еще были вместе. Они были счастливы, возможно, как-то по-своему, непонятно для других, но все же.

Ты надеялся прожить с Алисой еще множество долгих лет вместе, ведь даже помыслить не мог о ком-то другом в своей постели, в своих объятиях и в своей чертовой жизни. Никто не мог занять ее место в твоем сердце, там и так было слишком тесно. Ты был счастлив, но оказалось, счастлив был только ты.

— Витась, — голос ее прозвучал устало и виновато, — давай разведемся?

— Алис?.. — ты был ужасно растерян и сбит с толку. — А как же лисенок?

«А как же мы?» — хотел спросить ты, но слова попросту застряли в горле.

— Она все еще остается нашей дочерью. Ничего не изменится. Я буду рядом.

«Ничего не изменится». Это было самой большой ложью, которую ты когда-либо слышал.

Любовь?..

Сорок. Алиса сдержала свое обещание и была рядом: вы продолжали дружить и воспитывать дочь, которая все еще требовала много внимания и времени. Вы ходили вместе в кино и на театральные постановки, обедали в ее любимой кофейне, посещали родительские собрания и школьные мероприятия. Выбирали страну для совместного отдыха, как и прежде, — трижды бросали дротики в карту и останавливались на наилучшем варианте. По воскресеньям катались на коньках, а после ели мороженое на набережной.

«Ничего не изменилось», но ты возвращался в свою пустую однушку, в которую переехал после развода, и понимал, что изменилось все. Абсолютно вся твоя жизнь встала точно с ног на голову. Одиночество было болезненным. Не было и дня, чтобы ты не прогонял в голове причины вашего разрыва и способы, которые могли это расставание предотвратить. Ты жалел, что редко говорил о том, как любил ее глаза бесподобного серого цвета. В них точно разверзлись облака и раскатывался гром. Они были яркими, холодными и невозможно глубокими. Ты жалел о том, что мало говорил ей о своих чувствах, о том, как она была важна для тебя и как ты в ней нуждался на самом деле. Ты ругал себя за моменты слабости и злости, проявлял в сознании особенно болезненные эпизоды и понимал, что все могло бы сложиться иначе. Стоило только промолчать. Стоило только обнять. Стоило иногда уступить и попросить прощения.

Ведь ты никогда не просил прощения. Да, ты чаще подходил первым, обнимал и целовал, делал вид, что ничего не произошло и все в порядке, даже когда она была виновата. Однако ты никогда не говорил, как тебе жаль. Никогда не признавал своей вины. Забавно, тебе было проще сделать шаг навстречу, когда причиной ссоры служила ее ошибка, но чудовищно тяжело, когда этой причиной был ты и твоя невозможная гордость.

В тот год, когда Алиса предложила развестись, ты впал в отчаяние, но упрямо скрывал свою слабость. Держался стойко, не хотел лишних ссор и мечтал расстаться полюбовно, друзьями, чтобы иметь возможность оставаться рядом еще хоть немного. Лишь оказавшись в судебном заседании в качестве ответчика, ты будто вынырнул из-под толщи ледяной воды. Вы взяли перерыв, и ты просил передумать, не обращая внимания на то, как слезы обжигали щеки. Заверял, что любишь. Обещал, что все исправишь. Умолял дать тебе шанс. Вам обоим.

— Витась, — остановила она тогда поток твоей истерики, накрыв широкие скулы ладонями и собирая большими пальцами горячие слезы. — Если и правда любишь, то отпусти, прошу тебя.

— Но… — ты стиснул крепко челюсти, отчаянно пытался подавить вновь поступившие слезы. — Как я без тебя?

— Ты справишься, родной, — улыбнулась она устало. — Ты всегда справлялся лучше меня. Я тоже люблю тебя, но все закончилось уже давно.

И вот теперь, спустя три года, ты сидишь рядом с дочерью на ее дне рождения и смотришь, как любовь всей твоей жизни кружит в прекрасном платье в руках другого мужчины. Она смотрит на него так, как когда-то смотрела на тебя. Улыбается широко и счастливо, точно ей вновь восемнадцать, когда она носила те дурацкие брекеты и не скрывала бесподобные серые глаза за ненавистными тебе зелеными линзами.

Ты горячо и слепо любил ее в восемнадцать.

Ты благодарно и безусловно любишь ее в сорок.

Тебе потребовалось лишь мгновение, чтобы влюбиться, но придется потратить всю оставшуюся жизнь, чтобы забыть.

Со знаком неравенства (основная метка: неравные отношения)

— И что ты в ней нашел?

Ты слышишь этот вопрос не впервые и, кажется, сам не знаешь ответа на него. Смакуешь прохладный виски, перекатывая янтарную жидкость на языке, и делаешь вид, что не слышишь. Снова.

Твой взгляд невольно цепляется за нее, а губы поджимаются, выдавая раздражение. «Ведет себя точно мальчишка». Небрежно ерошит короткие пепельные волосы, несколько раз проводит ладонью по голове, затем рассеянно чешет затылок. Над шутками смеется громко, запрокидывает голову и счастливо жмурится. Не сдерживается в выражениях, хамовата и остра на язык. Когда садится, то широко разводит колени и пяткой цепляется за сиденье. В ее гардеробе нет места женским тряпкам, всем этим соблазнительным платьям, которые тебе так нравятся, нередко она таскает из твоего пиджаки да галстуки.

Тебя это раздражает до скрежета зубов. Не любишь, когда без спроса берут твои вещи, пусть даже ты не придаешь им особенного значения. Твоя одежда, твои книги, твой телефон — в них нет ничего особенного, но как же ты бываешь зол.

Она курит самокрутку, лениво сжимает ее в татуированных пальцах, рассеянно почесывая большим подбородок. Чуть высовывает язык, придавливая кончиком нижнюю губу, и похабно улыбается. Этот жест вызывает непреодолимое чувство стыда, ты невольно прикрываешь веки и садишься к ней спиной.

— Томас, ты не выглядишь счастливым.

— Будто ты в этом что-то понимаешь, Юнас, — усмехаешься и вновь делаешь глоток.

— Справедливо, — друг коротко кивает головой, заползает пальцами под ворот рубашки, ослабляя галстук. — Однако я достаточно хорошо тебя знаю. Когда вы только познакомились, ты был совсем другим.

Напряженно стискиваешь челюсти, вращаешь кисть, гоняя по дну стакана остатки алкоголя. Лед в нем давно растаял, впрочем, как и все твои иллюзии. Эти отношения — разрушительное цунами. В самом начале эмоции были такими яркими и острыми, что ты невольно поддался им. Обезоруживающе красива, невозможно сексуальна и… ужасно юна. Она вдохнула в тебя новую жизнь. Как бы банально это ни звучало, с ней ты почувствовал себя моложе.

Нежные пробуждения в теплых объятиях с мягкими поцелуями. Горячие ночи, полные наслаждения и трепетных признаний. Странные, но яркие путешествия — ей удалось затянуть тебя в чертову Иорданию. Три бесконечных дня на бедуинской свадьбе с веселыми танцами и ладонями, покрытыми хной. Горячие водопады и небесное полотно с россыпью ярких звезд. Она мечтала искупаться в Мертвом море и попробовать его на вкус, увидеть берег, покрытый соляной коркой. Забавно, но эти шарики не были солеными на вкус, они были горькими. Такими же горькими, как и вода.

Первый совместный Новый год вы встретили, кто бы мог подумать, на Южном полюсе. Сумасбродство, совсем не похоже на тебя. Снежная пустыня, перевернутые сани, согревающий алкоголь, маленькая искусственная ель, которую Нанна смогла провезти с собой, и бесконечно светящее солнце. В это время года там не бывает ночей, только абсолютно чистое и ясное небо.

Рядом с ней ты был безрассудным, пылким и совсем немного инфантильным. От вновь нахлынувших воспоминаний щеки предательски рдеют. Череда ярких кадров точно лента из кинофильма. Смотришь на последние годы своей жизни будто со стороны. Неужели это был ты?

— Юнас прав, — подхватывает Оскар, выделяя грассирующую «р», — ты потух, дружище. У вас все в порядке? Не хочешь поговорить?

— О, обойдусь без сеанса психоанализа, — отмахиваешься и оставляешь стакан в стороне, — избавь меня от необходимости говорить с вами о… нас.

— Значит, дело в этом? В «нас»? — Оскар усмехается и тушит сигарету о дно пепельницы. — Мы говорили тебе, что…

— Что я слишком стар для нее? — резко обрываешь.

И это правда, она младше тебя на целую вечность. В какой-то момент осознаешь, что уже даже не наступаешь ей на пятки. Она мчится вперед, не сбавляя скорость, ловко маневрирует в потоке, а на твоей приборной панели тревожно загорается красная лампочка.

— Что между вами пропасть, — сухо отвечает Юнас.

И это тоже правда. Между вами нет ничего общего. Она любит копаться в своих «железных конях» , а ты — наблюдать за биржевым стаканом. Ей по душе шумные вечера, в компании друзей, дешевой выпивки и громкой музыки, а ты не прочь завалиться с книгой и лечь спать хотя бы не позже одиннадцати. Она — мечтатель, ты — прагматик. Ты ревностно охраняешь «свою территорию», но она всегда так бесцеремонно нарушает всякие границы. В последнее время тебе становится ужасно тесно рядом с ней, и этому нет внятного объяснения.

Вы смотрите по-разному на многие вещи: супружеские измены, воспитание детей, отношение к родителям и друзьям, приоритеты. Ты не пытаешься ее изменить или перекроить под себя, но и мириться с некоторыми вещами становится все сложнее.

С готовностью утешаешь ее каждый раз, когда она в этом нуждается, но с досадой осознаешь, что не видишь проблем там, где она ощущает их особенно остро. Ее отец чуть младше тебя, и каждый раз ты испытываешь неловкость в общении с ним. И он, собственно, тоже. Это читается в его взгляде, жестах и словах. Вы смогли бы стать отличными друзьями, но родственники из вас, мягко говоря, паршивые.

В какой-то момент эйфория прошла, морок спал, и ты неизбежно замечаешь лишь недостатки.

— И если бы дело было только в числах, — не отстает Оскар.

— Все супер, — отвечаешь неприкрытой ложью и раздраженно откидываешься на спинку стула. — Не следует судить о собаке по её шерсти.

— Томас, — не сдается Юнас, и ты невольно закатываешь глаза. — Я знаю тебя с детства, видел, как ты, черт возьми, ходил на горшок. Если тебе плохо, то прекращай этот цирк.

— То, что ты видел мой член, не дает тебе права вмешиваться и …

— О, Нанна!

Чувствуешь, как узкая ладонь накрывает затылок, спускается вниз, и холодные пальцы заползают под ворот рубашки. Приходится приложить немало усилий, чтобы не отпрянуть от этой нехитрой ласки на глазах у друзей.

— Развлекаетесь, мальчики?

Свободной рукой она разворачивает стул, садится, широко расставив ноги, и грудью прислоняется к спинке. В ней так много грубости и небрежности, и так ничтожно мало женственности. Глупо отрицать, что именно это и привлекло тебя в ней в тот вечер, но теперь вызывает лишь отторжение.

— Еще бы, — Оскар тихо смеется, подмигивая Юнасу, — Томас рассказал забавный анекдот. Обожаю датские анекдоты, они такие…

— Тупые? — подсказываешь, подаешься вперед и делаешь вид, что тянешься за сигаретой, но на самом деле больше не можешь выносить касание ее руки.

— Иди к черту! — весело восклицает Нанна, складывает руки на спинку стула и упирается в них подбородком. — У Томми отвратительное чувство юмора. Он же совсем не понимает шуток.

— Неужели? — тянет Юнас, смотрит на тебя. Не видишь, но чувствуешь, как осуждающий взгляд опаляет скулу. Так и тянет провести по ней ладонью, стереть это липкое чувство.

— Ага, иногда мне приходится объяснять шутку несколько раз, чтобы он понял. — Нанна тихо смеется и чуть раскачивается на стуле. — И, чтобы вы понимали, становится действительно не смешно.

Перекатываешь сигарету в уголок рта, щуришься от едкого дыма и нервным движением перетасовываешь карты. Ненавидишь. Ненавидишь, когда она так делает — выставляет тебя идиотом. Пытается показать твои минусы, акцентирует внимание на недостатках, так легкомысленно указывает на промахи. Это всего лишь мелочь, которая раньше тебя не задевала. Никогда раньше ты не чувствовал себя уязвимым, задетым. Понимаешь, что ведешь себя глупо, но не можешь справиться с раздражением и разъедающей нутро злостью.

— Может, твои шутки не совсем смешные, Нанна? — холодно спрашивает Юнас, и ты невольно пинаешь его под столом, но он словно не обращает внимания, лишь немного морщится. — У всех разное чувство юмора, что смешно одному, не смешно другому, и наоборот.

— Или ты просто слишком стар для этих шуток, а, Юнас? — посмеиваясь, спрашивает Оскар. — Совсем не умеешь общаться с детьми, чертов хам.

— Я не… — смущение в ее голосе слишком явное, и ты чувствуешь, что больше не можешь здесь оставаться.

— Нам пора, — небрежно кладешь колоду на стол и резко встаешь.

— Томас…

Бросаешь на Юнаса красноречивый взгляд, и тот замолкает на полуслове, досадливо поджимая губы, затем небрежным жестом «позволяет» уйти. Цепляешь пиджак со спинки стула и торопливо уходишь прочь. Слышишь, что она идет следом, спешной шаркающей походкой. Прощается со всеми громко, запрыгивает в тяжелые ботинки с металлическими носками и хватает тебя под руку. К машине идете молча. Нанна прижимается к боку, мелко дрожит, ведь всегда одевается не по погоде. Ты часто ругал ее прежде, слыша в ответ ворчливое «хорошо, папочка». На все твои наставления и просьбы она отвечает подобным образом. Услышав это впервые, ты засмеялся и потрепал ее волосы, но после стал чувствовать неловкость, которая незаметно сменилась раздражением. Едким. Разъедающим.

— Папочка, кажется, злится, — говорит она тихо, хлопнув дверью. — Снова…

— Прекрати, — на мгновение сильнее сжимаешь руль, выдыхаешь, буквально заставляешь себя ослабить хватку и цепляешься за рычаг переключения коробки передач. — Я сплю с тобой, какой к черту «папочка».

— В этом и смысл, — Нанна усмехается, накрывает ладонью твою руку. — Знаешь, некоторым нравится такое в отношениях. Это заводит.

Срываешься с места, вдавливая ногу в педаль газа, кажется, слишком резко выдергиваешь руку. Когда это началось? Когда все ее прикосновения стали такими невыносимыми, вызывающими странное чувство отвращения, граничащее с болью? В последнее время ссылаешься на усталость, возвращаешься поздно, когда точно знаешь, что заснула, не дождавшись.

Сбегаешь. Сторонишься. Скрываешься. Называй как угодно, смысл не меняется.

Вы едете молча. Время от времени она смотрит на тебя, но ты делаешь вид, что не замечаешь. Раньше ты пытался обсуждать с ней свои чувства, но она не понимала или делала вид, в шутку говорила, что это просто «кризис среднего возраста», а после увлекала в горячий, тягучий поцелуй, прекращая разговор. В какой-то момент ты перестал говорить с ней о переживаниях, испытывая стыд за свои чувства.

Дом встречает тишиной и полумраком. Небрежно бросаешь ключи в прихожей, скидываешь туфли, наступая на пятки, на ходу ослабляешь галстук.

— Ты стыдишься меня?

Ее неожиданная проницательность застает врасплох. Чаще всего она говорит о себе, реже — интересуется твоим состоянием. На твоей памяти это впервые, когда она решается заглянуть в чулан, набитый ворохом «серьезных разговоров», которые откладывали на потом.

— Почему ты так решила?

— Это слишком очевидно, — прислоняется к дверному косяку и складывает руки на груди. — Я не дура, Томас. Слышу, что обо мне говорят твои друзья, и ты слышишь, но никогда не закрываешь им рты.

— Вот как… — шепчешь устало. — И что они говорят?

— Что я слишком молода для тебя, что ты мог бы найти себе кого-то «достойнее». Взрослую, самодостаточную, с такими же амбициями, как у тебя. Кого-нибудь, кому… — она напряженно поджимает губы и с обидой смотрит на тебя. — Кому не нужны твои деньги. Говорят, что я не понимаю тебя и что ты выглядишь совсем несчастным рядом со мной.

— И что ты сама об этом думаешь?

— Ты… — она безвольно опускает руки и выпрямляется. — Ты тоже думаешь, что я с тобой из-за денег?

— Странно, что ты услышала именно это, — шумно вздыхаешь и небрежно бросаешь пиджак на спинку кресла. — Нет, я не думаю, что ты со мной из-за денег, но я тоже задаю себе этот вопрос. Так... почему ты со мной?

— Брось, Томми, — голос ее вдруг становится ласковым, — я люблю тебя, и нам ведь хорошо вместе.

— Любовь строится, как ты говоришь, на мелочах, Нанна, — ты начинаешь раздраженно загибать пальцы. — На доверии, взаимопонимании, уважении и компромиссах. Без всего этого любовь — просто фантик, рождественская мишура. Она такая, черт возьми, яркая, красивая, дарит приятные эмоции и счастливые воспоминания, но потом... Потом время праздника проходит, ты складываешь ее в коробку и прячешь, возвращаясь к своим обычным будням.

Она подходит ближе, встает вплотную, бережно накрывает ладонями твои щеки, нежно ведет большими пальцами по выступающим скулам. Ее глаза серые, абсолютно холодные, и ты не видишь в них то, что видел раньше. Больше не видишь.

— Это все временно, милый, — шепчет она, прислоняясь своим лбом к твоему. — Я слышала, что так бывает... ну, знаешь, ты ведь уже не тот мальчишка. Сомнения, страхи, неуверенность в себе — это нормально. Мы справимся, слышишь?

Усмехаешься, накрываешь ладонями ее руки и убираешь от своего лица. Смех нарастает рокочущим громом, почти на грани истерики. На глазах выступают слезы. Что-то в тебе безвозвратно ломается, слышишь этот противный треск, почти ощущаешь некий болезненный надлом.

— Почему ты делаешь это каждый раз? — наконец, отсмеявшись, спрашиваешь с плохо скрываемым разочарованием в голосе. — Обесцениваешь. Обесцениваешь все, что связано со мной.

— Это неправда!

— В прошлом месяце я подарил тебе платье и попросил, чтобы ты надела его на юбилей моей матери. Оно чертовски тебе шло, но…

— Не верю своим ушам, Томас, — презрительно фыркает. — Хочешь наряжать меня точно куклу? Я должна делать то, что мне совсем не нравится, чтобы ты мог похвастаться мной? Будешь обижаться из-за того, что я не пытаюсь угодить твоим родственникам или…

— Я никогда не пытался переделать тебя, если ты об этом. И ты ничего мне не должна, но это была моя просьба. Я редко о чем-то прошу тебя, Нанна, и ты это знаешь.

— Но ведь это все такая мелочь…

— Мелочь… — усмехаешься. — Важный вечер для меня и моей семьи для тебя просто мелочь. Об этом я и говорю. И так во всем. Моя работа, мой отдых и мои чувства — мелочь. Я столько раз говорил, что ненавижу, когда ты называешь меня «папочкой», но ты продолжаешь это делать. Просил проявлять чуть больше уважения к моим друзьям, но ты все равно говоришь с ними так, будто они твои ровесники. Черт побери, Нанна, сын Оскара старше тебя, а ты говоришь ему «иди к черту», серьезно?

— Это же просто такая… — она прикусывает губу и хмурит брови. — Томас, эйджизм тебе не к лицу. Перестань цепляться за мой возраст. Я общаюсь с твоими друзьями так, как если бы они были и моими тоже. Это ведь нормально, разве нет? Мне нужно говорить с ними так же, как я говорю с твоими родителями?

— С моими родителями? Ты рассказала моей маме о своем положительном опыте в полигамных отношениях. И спрашивается, зачем?

— Что в этом такого? Просто правда, какая она есть.

— Нанна... — тянешь с тихим стоном и растираешь ладонями лицо. — Возможно, это нормально для меня, но мои родители консервативны настолько, что... В этой информации, Нанна, не было никакой нужды. Есть вещи, о которых не стоит говорить. Есть вещи, которые касаются только двоих, которые не уходят дальше стен чертовой спальни.

— Чего ты добиваешься? Я должна держать себя в узде? Каждый раз следить за своим языком, чтобы ненароком никого не обидеть или задеть? Быть кем угодно, только не собой? Я встречаюсь с тобой, а не с твоими родителями или друзьями. — Нанна в отчаянии разводит руками, затем резко опускает их, громко хлопнув ладонями по бедрам. — Я всегда была такой, и раньше тебя это все не смущало. Чего ты ждешь? Ждешь, что я буду удобной?

— Ты не понимаешь… Не хочешь понять или не можешь. Не знаю, — запрокидываешь голову и устало прикрываешь веки. — Ты спросила, стыжусь ли я тебя? — отходишь, прислоняешься бедрами к комоду, сжимаешь пальцами края. — Стыжусь, но не тебя, — упираешься пальцем в свою грудь и цедишь сквозь стиснутые зубы. — Себя! Стыжусь, что не могу быть тем, кого ты заслуживаешь, тем, кому ты по зубам. Стыжусь, что не могу стоять с тобой рядом и не смотреть свысока, не оценивать и не сравнивать. Не могу и не хочу больше защищать тебя перед своими друзьями, потому что отчасти согласен с ними во многих вещах, которые касаются тебя. Я... я знаю, что предаю таким образом собственный выбор, но не могу иначе. Ужасно стыжусь, что не хочу больше спать с тобой. Честно говоря, этот пункт меня даже немного пугает, ведь я вижу, как другие мужчины смотрят на тебя. И, определенно, проблема во мне. Мне не хочется касаться тебя, говорить с тобой по душам и…

— Томми…

Она смотрит таким отрешенным взглядом, что ты не выдерживаешь. Торопливо прикрываешь веки, судорожно вздыхаешь, облизывая в миг пересохшие губы. Над следующими словами раздумывать приходится недолго, они резкие, болезненные, но правдивые. Какие же они все-таки правдивые.

— Стыжусь, Нанна, что мне не хватает духу любить тебя…

Последнее письмо для тебя

Привет, мой школьный кошмар.

Стоит спросить, как ты? Так делают все нормальные люди, если не виделись долгие годы. Как ты?.. Спроси и ты меня. На самом деле, мне есть что тебе сказать. Как обиженный ребенок, я храню это в себе много лет. Страшно даже подумать, что, скорее всего, ты уже не помнишь ни моего имени, ни лица, а я, напротив, вновь и вновь возвращаюсь к прошлому.

Мы были глупыми детьми, когда встретились впервые. Ты перевелась в нашу школу во втором полугодии десятого класса и сразу стала легкой добычей. Бросалась в глаза, особенно из-за своей чудаковатой внешности. Белоснежные волосы короткими пружинами беспорядочно торчали в разные стороны. Под бледной кожей, где она была особенно тонка, расползались витиеватые нити кровеносных сосудов. А глаза прозрачно белые в обрамлении бесцветных пушистых ресниц непроизвольно и часто колебались. Ты прятала их за непослушной чёлкой и старалась не встречаться взглядами.

Место рядом со мной было единственным свободным. Ты была достаточно близко, а мое любопытство слишком велико. Я разглядывал твои длинные бледные пальцы. Кожа на них казалась сухой, в мелких трещинах, а ногти были искусанные. Время от времени ты барабанила ими по парте, иногда зарывалась в волосы, туго наматывала на них пряди и резко дергала. Наверняка было больно, но потом я понял, что ты сама за собой этого не замечала. Еще у тебя был пенал в небольших значках и с разноцветными ручками внутри. Каждый раз ты доставала их и складывала перед собой, даже если не пользовалась. Они лежали ровно, одна к одной.

На тебе чаще всего были яркие гольфы с персонажами Марвел, один из которых ты нарочно спускала ниже колена. Сиреневый неоновый рюкзак, увешанный брелоками. При одном взгляде на него ужасно рябило в глазах. Бесформенные огромные футболки и короткие юбки. Ты странным образом носила конверсы — меняла цвет на правой ноге в зависимости от дня недели.

Я не заговорил с тобой ни в первый день, ни после.

Мне нравилось наблюдать со стороны. Быть невольным свидетелем ежедневных издевательств и никогда не вмешиваться. Так, я думал, что не такой, как они, выше всего этого. Лишь позже, спустя годы, я понял… Впрочем, уже было слишком поздно, это не имело никакого значения. Люди всегда были жестоки, а подростки — в особенности. Им не за что было ненавидеть тебя. Честно говоря, за всю свою жизнь я не встречал человека добрее и отзывчивее тебя.

То была не ненависть. То был страх.

Твоя особенность пугала их. Пугала до злости.

Между нами были странные отношения, сомневаюсь, что кто-либо мог бы дать им название. Ты ненавязчиво пододвигала тетрадь, чтобы я мог списывать, на тестовых контрольных утыкалась грифелем карандаша в верный вариант ответа, когда я мешкал или ошибался, безмолвно губами подсказывала слова, стоило мне забыть строчку из стихотворения. После школы мы возвращались домой по одной дороге, ты шла чуть впереди, а я смотрел на пушистый брелок на твоем рюкзаке. И лишь на середине пути, когда я точно знал, что не встречу школьных друзей, забирал его у тебя и закидывал на свое плечо.

Но ты не заговорила со мной ни в первый день, ни после.

Мне нравилось, когда в те редкие моменты мы встречались взглядами. В твоих глазах я видел грозовые небеса. Они были холодными, свинцово-серыми, со странным беспорядочным блеском. В какой-то момент я перестал обращать внимание на эти жуткие колебания глазных яблок.

Девочки часто шептались о тебе и бросали презрительные взгляды. Высмеивали твой внешний вид, голос и даже имя. По правде говоря, имя у тебя не менее чудаковатое, чем ты сама — Ива. Они говорили о тебе без умолку, думаю, в какой-то мере испытывали зависть, ведь ты выделялась и притягивала взгляды парней. Уверен, ты действительно нравилась мальчикам, но их самолюбие и боязнь общественного мнения были сильнее собственных желаний. Быть с тобой значило стать местным клоуном. Мальчиком для битья.

Удивительно, но ты не показывала слабину. На вид была такой хрупкой и маленькой, но оказалась сильнее, чем кто-либо мог себе представить. Не плакала, когда сдергивали твой рюкзак и рассыпали содержимое в школьном коридоре у всех на глазах. Спокойно вставала из-за стола, когда по твоим белоснежным волосам стекал гороховый суп или компот, или что там еще они любили выливать на тебя. Не обращала внимания, когда на спину цепляли цветные стикеры с унизительными надписями. Молча доставала из унитаза школьного туалета свои вещи: чаще содержимое любимого пенала, реже — тетради. Один раз ты нашла там свой телефон и с тех пор не брала мобильный в школу. Может, из-за страха, а, может, просто не смогла позволить себе купить новый.

Но однажды я видел твои слезы. В тот день был наш выпускной. Ты выглядела волшебно в этом лиловом воздушном платье и с чуть застенчивой улыбкой на лице. Впервые не было этих странных гольф, разноцветных конверсов и бесформенной одежды. Ты счастливо кружилась в неловком танце со школьным красавчиком Анохиным и, по всей видимости, была хоть немного, но влюблена. Он мило улыбался, нежно обнимал за талию и касался губами твоих волос. Только это был очередной фарс. Я точно знал об этом, ведь поставил штуку на то, что ты переспишь с ним в день выпускного.

Этот спор я выиграл, как и многие другие до. Паршивый день. Худший в моей жизни. Тогда я мало думал о твоих чувствах — был слишком занят тем, что игнорировал собственные и продолжал совершать ошибки. В тот день в твоих глазах было больше разочарования, чем слез.

Я никогда не думал, что был влюблен в тебя. Любопытство, не более. Ты была точно диковинка, за которой было интересно наблюдать. Я смеялся со всеми, когда слышал не самые приятные шутки о тебе. Делал вид, что не замечаю, когда отбирали рюкзак, чтобы вновь испортить твои вещи. Отворачивался, когда тебя хватали за волосы и затаскивали в женский туалет. Никогда не подходил при всех. Никогда не вмешивался. Никогда не пытался заговорить. Разве так поступает влюбленный мальчишка? Я был уверен, что не был влюблен в тебя.

Мы не виделись со дня выпускного, но в последние годы твое лицо словно преследует меня. На рекламных билбордах, глянцевых страницах журналов, которые читает моя дочь, в новостной ленте своих социальных сетей. Теперь я вижу тебя так часто, что невольно окунаюсь в школьные воспоминания. Из чудаковатой нелепой девчонки ты превратилась в потрясающую сексуальную женщину — надеюсь, теперь они кусают себе локти, впрочем, я тоже.

Мне тридцать пять. Я разведен. У меня есть дочь того же возраста, что и мы, когда встретились впервые. Я дал ей твое имя. Не спрашивай почему, просто, когда впервые взял ее на руки, то подумал именно о нем. Идеальное. Абсолютно точно подходящее ей. Знаешь, у нее есть парень, невероятно смелый засранец, который долго добивался ее внимания. Забавно, но она храбрая и чудаковатая, как ты.

Я люблю свою жизнь, в какой-то степени, но она полна сожалений. Я был плохим мужем и совершенно точно уверен, что в отцовстве не преуспел. Сожалею, что связал жизнь с человеком, которого не любил и пытался построить с ним семью, по сути, сломав ему жизнь. Сожалею, что выбрал профессию, которую навязали мне мои родители, и сейчас не нахожу в себе сил заняться любимым делом. Начать все сначала. Сожалею, что мне не хватило смелости изменить твое положение в школе, ведь у меня были такие возможности.

У сожаления привкус горечи. Он оседает на языке и где-то еще внутри, совсем глубоко. Сожаление — худшее из чувств. Безысходная печаль от осознания того, что ошибки не исправить, время не обернуть вспять и прошлое не изменить. Тебе лишь остается идти дальше, взгромоздив ее на свои плечи. И даже если, спустя время жизнь сложится наилучшим образом, и я буду достаточно счастлив, чтобы не оглядываться на прошлое, она все еще будет со мной. Кажется, теперь это навсегда.

Ну так… как ты? Надеюсь, в порядке. В целом я тоже. Это письмо я пишу с желанием попросить прощение, то не многое, что я способен сделать для тебя, нашего прошлого и себя самого.

Прости меня и прощай, моя первая школьная любовь.

В ожидании своего часа

— Я дома!

В руках пышный букет белоснежных эустом — тебе стоит больших трудов отыскать их в глубоком декабре. Стряхиваешь с них свежевыпавший снег и виновато смотришь в ореховые глаза напротив. Она улыбается тепло, обнимая свои обнаженные плечи. Пальцы рассеянно оглаживают чернильные крылья. В уголках ее глаз выступает едва заметная паутина мелких морщин. Ты знаешь эти тело и лицо наизусть, стоит лишь закрыть глаза и окунуться в омут воспоминаний, чтобы под плотно закрытыми веками возник ее образ.

Она делает шаг вперед, накрывает ладонью твою шею и прислоняется своим лбом к твоему. Сегодняшний день особенный для вас двоих. В доме играет медленная музыка. Она тихо смеется, покачивается в такт, увлекая тебя за собой. Не видишь, но чувствуешь ее прикосновения, мягкость волос и теплое дыхание на своих губах.

Пальцы слабеют, и букет рассыпается у ног.

Проходишь в гостиную. На каминной полке совместные фотографии в лаковых рамках, а рядом увядший букет в уродливой вазе, подаренной тобой. На журнальном столике раскрытый любовный роман с блестящим ляссе, небольшая косметичка и небрежно брошенный на спинку дивана коралловый халат.

Она стоит у зеркала, медленно обводит полные губы помадой. Палец скользит под нижней, собирая излишки алого. Губы поджимаются, размазывая цвет, и ты точно слышишь этот оглушительный «чмок» в глухой тишине. Она широко улыбается, игриво поправляет смоляные локоны и подмигивает тебе задорно, словно ей вновь семнадцать. Как тогда, когда ты впервые взглянул на нее.

«Надеюсь, я не выгляжу слишком вычурно? Твоя мама говорит, что мне стоит быть скромнее»

— Тебе не нужно беспокоиться об этом.

Берешь со столика помаду и опускаешься на диван. Проводишь подушечками по матовому футляру, с тихим щелчком снимаешь крышку, медленно прокручиваешь и прислоняешь к лицу. Сладкие нотки слегка припудренной малины — губы невольно расплываются в улыбке. Проводишь помадой по тыльной стороне ладони, оставляя два мягких кремовых следа. Ведешь пальцем, чуть размазывая, имитируешь след от поцелуя, и, прикрыв глаза, прижимаешься к нему губами.

Знакомый вкус. Сочный.

Она садится рядом, кладет руку на твое плечо и упирается подбородком в собственную кисть. Так хочется вновь прижаться щекой к ее руке, но ты лишь крепче жмуришься, подавляя в себе эту слабость. На ней длинное платье из красного шармеза на тонких бретельках. Глубокий вырез обнажает стройную ногу с бледным грубым шрамом на бедре, к которому ты прижимался губами бесчисленное количество раз.

«Мы были так молоды тогда, — она едва заметно кивает в сторону каминной полки. — Кажется, прошла целая вечность».

Отводишь взгляд в сторону и цепляешься им за первое фото — красные комбинезоны и кепки, надетые небрежно козырьком набекрень. Ваш выпускной. Ты много смеялся и целовался в тот день. Вы были готовы к той новой «взрослой» жизни, поделившись друг с другом мечтами и расписав одно будущее на двоих.

Второе фото — на фоне заснеженных гор, Окраинного моря Северного Ледовитого океана, ты держишь ее холодные руки, стоя на причале. Поверх белоснежного платья алая мантия, а длинные волосы заплетены в тугие косы. Ей хотелось быть традиционной. Приплыть на лодках в лентах и цветах, надеть корону из серебра и долго целоваться, стоя на стульях, под одобрительный гул гостей.

— Ведь чем дольше длится поцелуй, тем счастливее мы будем.

Она верила в это, а ты верил ей.

Вздрагиваешь, почувствовав вибрацию. Достаешь телефон из кармана, несколько долгих секунд смотришь на дисплей, раздраженно поджимая губы, но все же отвечаешь. Просто принимаешь вызов и молча прикладываешь мобильный к уху.

— Кирк? — голос звучит неуверенно, затем следует тихий вздох. — Кирк, как насчет того, чтобы сходить в бар? Пропустим по стаканчику джулеола?

— Это вряд ли, — поворачиваешь голову в сторону, где ощущаешь тепло особенно остро. Рука тянется вперед, останавливается поверх обнаженного бедра, едва касаясь. Лишь мгновение, ты замираешь, затем сжимаешь пальцы в кулак и одергиваешь руку. — Сегодня я дома. Обещал, что этот день мы проведем вместе.

Тишина. Очевидно, твой друг растерян и сбит с толку. Ему не впервой слышать подобное от тебя, но каждый раз он точно не находит слов, чтобы поддержать разговор. Не знает, как вести себя с тобой, что сказать, чтобы ты, наконец, услышал его.

— Кирк… — он резко замолкает вновь, но ты слышишь судорожный выдох. — Кирк, прошу тебя… Это все совсем… Дьявол!..

Отрываешь телефон от уха, невидящим взглядом смотришь на дисплей. Совместное фото школьных лет. Секунды вызова сменяют друг друга. Из динамиков слышится знакомый голос, но ты не разбираешь слов. Вновь отводишь взгляд. Она сидит напротив, поджав под себя ноги, водит пальцами по открытым страницам книги, так по-детски подперев кулаком щеку. Хмурится, обиженно поджимает губы, переворачивает страницу и через мгновение расплывается в улыбке.

«Милый, я не люблю плохой конец в книгах. Это глупо. Так глупо разрушать жизнь людей, если у автора есть возможность сделать их счастливыми. Не находишь?»

И ты улыбаешься тоже, завершая вызов.

Спальня едва освещена. По аккуратно застеленной постели скользят мягкие тени, а вуаль развивает легкий ветер. Здесь прохладно, то ли от приоткрытого окна, то ли от воцарившейся пустоты. Проходишь мимо кровати, ставишь на трюмо помаду, что все это время сжимал в ладони, и распахиваешь шкаф. Упрямо игнорируешь собственное мелькающее отражение в зеркале — ты не рассматривал себя с того самого дня, умывался, опустив голову, и одевался, смотря на себя сверху вниз. Рваным движением оттягиваешь галстук, ослабляя узел. Ее одежда перестирана, идеально выглажена и сортирована по цвету, в то время как твоя выглядит помятой, блеклой и устаревшей.

Твоя одежда говорит о тебе больше, чем ты сам.

Она сидит в вашей постели, скрестив длинные ноги. Скользит по тебе оценивающим взглядом, вызывающе улыбается, закусив губу. Она всегда была более открытой и раскрепощенной, чем ты. Не стеснялась своего тела, своих желаний и слов. Ее пальцы бегут по шее, цепляют бретельки и тянут их вниз. Шармез тонкий и легкий, скользит по телу, стремительно обнажая кожу и россыпь мелких родинок на груди. Взъерошенные волосы, размазанная помада на губах, тяжесть стройных ног на твоих плечах и солоноватый вкус кожи на языке.

Отворачиваешься и шумно выдыхаешь.

Телефон не желает замолкать в этот день. Снова. На дисплее высвечивается имя того, кого бы ты меньше всего хотел слышать. Не потому, что не хочешь — не можешь. Испытываешь жгучий стыд при каждом разговоре за свои слова и поступки. Ты не умел ей лгать, она точно видела тебя насквозь, знала, о чем думаешь и что чувствуешь.

— Привет, мам, — пальцы невольно сильнее сжимают телефон.

— Здравствуй, сынок, — голос ее строгий, со стальными нотами, но ты знаешь, что она взволнована. — Как ты?

— В порядке, — отвечаешь подозрительно резко, поджимаешь губы, прочищая горло. — Я в порядке. Не волнуйся.

— Надеюсь, это так…

Она молчит, и ты тоже. Между вами сплошные недосказанности, вы не разговаривали о случившемся с того самого дня. Впрочем, тебе нечего сказать. Тот день разделил жизнь на до и после. В оцепенении ты просидел всю ночь, смотря в одну точку. Мир поблек, потерял свои краски. В какой-то момент ты забыл о родителях, друзьях и сыне. Утратил желание быть тем, кем ты был до, превратившись лишь в пустую оболочку себя самого после.

— Когда ты его заберешь?

Тебе хочется ответить «никогда», но какая-то часть тебя противится этой мысли. Не ощущаешь себя тем, кем должен быть. Более не чувствуешь себя отцом и впервые в своей жизни не готов и не хочешь им быть. Больше не хочешь. Возненавидела бы она тебя за такие мысли? Ненавидишь ли ты себя за них? По крайней мере, себе ты, пусть и с ужасом, но можешь признаться, что не раздумывая обменял бы их жизни.

— Я… Может, позже, — отвечаешь тихо, голос охрип. — Позже.

— Ты нужен ему, — голос матери немного дрожит, и ты накрываешь лицо ладонью, тяжело дыша. — Не только ты ее потерял, сынок. Он тоже… Он тоже остался один. Надеюсь, ты это понимаешь.

Ты резко оборачиваешься — она стоит за твоей спиной. Смотрит укоризненно, поджав губы в бледную, тонкую линию. Она злится, осуждает тебя за слабость и обижается, что теперь ты сторонишься того, кто стал результатом ваших искренних чувств. Вы хотели этого ребенка, долгие годы, утопая в бесчисленных попытках и проливая множество болезненных слез. Ваш сын — он был важной частью общего будущего, но лишь ты знаешь, что без нее этого будущего просто нет. Без нее ничего нет.

— Он спрашивает о тебе постоянно и по ночам… — тихо вздыхает, и ты словно видишь, как твоя мать устало потирает переносицу. Она делает так всегда, когда чувствует разочарование и бессилие. — Он зовет ее во сне. Сынок, он еще слишком мал, чтобы справиться с этим в одиночку.

— Но у него есть ты.

— Кирк…

— Я заберу его позже, мам, — неторопливо возвращаешься в прихожую, опускаешься на колени, собирая цветы. — Обещаю. Просто… просто дай мне время.

Этот разговор не продлился долго, как и все предыдущие. Ты точно чувствуешь эту грань — еще немного и будешь сломлен, поэтому прекращаешь звонки до того, как они разберут тебя на части.

Идешь неторопливо, вверх по холму, небрежно держишь букет — лепестки касаются снега. Морозный воздух оставляет болезненные алые мазки на влажных скулах. Ты не чувствуешь холода. Желания, мечты, деньги и отцовство — все утратило свою значимость. С того самого дня и до сих пор ничего не имеет значения. Мир не обрушился, все продолжает идти своим чередом, твои семья и друзья живут своей жизнью, и ты не испытываешь и доли осуждения, но ненавидишь…Ненавидишь, когда все вокруг говорят с тобой начиная со слов «ты должен».

«Ты должен взять себя в руки ради сына».

«Ты должен смириться и жить дальше».

«Ты должен быть счастлив, ведь она бы этого хотела».

Ты никому и ничего не должен, и лишь тебе, как никому другому, достоверно известно, чего бы она хотела на самом деле. Она хотела бы выпить чашку какао утром с приторно-сладким круассаном, наконец-то съездить в отпуск на Кубу и… она была собственницей и жуткой ревнивицей. Ты точно знаешь, что она бы не хотела твоего счастья с кем-то другим, без нее.

Стряхиваешь с холодного камня снег, садишься напротив и аккуратно кладешь букет, с чуть помятыми лепестками. Она любила эустомы — они говорили о верности, которую она так ценила. Белые бутоны — символ веры в светлое будущее. Время бежит стремительно, но ты словно застыл на месте. Твоя жизнь поставлена на паузу, и ты не хочешь досматривать ее до титров. Временами остро ощущаешь сожаление. Мало говорил о любви и своих чувствах. Иногда грубил вместо таких простых слов поддержки. Обнимал реже, чем ей того требовалось. К сожалению, ты не можешь перемотать время назад и смонтировать определенные отрезки своей жизни.

Существование.

Тягучее, невыносимое ожидание того дня, когда придет твой час.

— Жаль, что ты не забрала меня с собой, — криво улыбаешься и устало потираешь лицо ладонями. — Тебе одиноко, не так ли? Быть в центре внимания — все, что было нужно, чтобы чувствовать себя живой. Надеюсь, там есть кому выслушать тебя. Тебе всегда было мало разговоров...

Ты оставил ее вещи в доме нетронутыми — все, как в тот последний день. Создаешь иллюзию ее присутствия, точно воспроизводишь один и тот же момент из раза в раз — лучший и худший отрывок в твоей жизни. После приходишь к ней вечером, говоришь так много того, что не успел сказать, понимая — это более не имеет смысла. Бесконечное количество «уже не…» и множество «а если бы…». Длинная узкая тропа в кромешной темноте, ты идешь по ней уже очень давно, но света все нет.

— Впрочем, не думаю, что тебе придется ждать меня слишком долго, Эва.

Память — это единственное, что делает нас нами [основная метка: «Семья / Прощение»]

Ты приходишь по вторникам.

По понедельникам пытаешься работать, делаешь вид, что жизнь продолжает идти своим чередом: заполняешь таблицы, отвечаешь на письма, пьёшь крепкий кофе без сахара. По средам позволяешь коллегам утянуть себя в бар, заказываешь тёмное нефильтрованное, слушаешь их разговоры о футболе, семейной жизни и целях, одобрительно киваешь и смеёшься в нужных местах.

Ты любишь и одновременно ненавидишь четверги. В эти дни ты забираешь дочь из школы. Этого нет в вашем соглашении, но её мать не возражает, когда ты встречаешь ребёнка у ворот без предварительной договорённости. Возможно, она даже рада. Ведь теперь у неё другая жизнь и другой мужчина.

Паркуешься у школьного забора, выходишь из машины и прислоняешься плечом к капоту. Осень окрашивает двор в рыжий и охру, пахнет влажным асфальтом и тлеющими листьями — их неторопливо сгребает дворник в большую кучу у футбольных ворот. Ляля выходит в толпе других детей, но ты выхватываешь её сразу — по розовому рюкзаку с нашивкой в виде единорога. Он слишком большой для неё, висит низко, отчего походка у Ляли чуть вразвалочку, как у пингвина. Ты улыбаешься и до дрожи в руках хочешь обнять её, но сдерживаешься — вы видитесь редко, и ты ужасно боишься спугнуть.

— Привет, милая.

— Привет, пап, — говорит она громко и задирает голову, чтобы посмотреть на тебя.

Какая же она кроха.

У неё твои серые глаза и привычка морщить нос. На указательном пальце ты замечаешь синее пятно, которое она незаметно пытается стереть о форменный сарафан. Ты протягиваешь руку, чтобы забрать рюкзак, но она мотает головой: «Я сама, па». И ты не настаиваешь. Вы идёте к машине, Ляля рассказывает про математику — ей поставили пятёрку за контрольную, — про новенькую, с которой почему-то никто не хочет общаться, про то, что на продлёнке давали рыбные палочки, а ведь она их терпеть не может.

— Тогда, может, поедим чего-нибудь вкусненького? — предлагаешь ты с улыбкой.

— А можно пиццу?

— Конечно.

В пиццерии на углу пахнет томатным соусом и базиликом. Для дочери ты взял её любимую куриную пиццу с барбекю и картошку фри, а себе — мороженое. Ляля забирается на диванчик, поджимает ноги, сбросив обувь, и тут же пачкает белые колготки кетчупом. Ты вытираешь пятно салфеткой, и на секунду твои пальцы касаются её колена — острое, как у птенца. Она не отдёргивает ногу, но и не прижимается к тебе, как раньше. Ты помнишь, как когда-то она засыпа́ла у тебя на груди, уткнувшись холодным носом в шею, и ты чувствовал её дыхание — тёплое, размеренное, влажное, и тихое сонное «папочка». Теперь она сидит рядом и рассказывает, что хочет на день рождения набор для опытов — такой, где выращивают кристаллы. Ты киваешь, обещаешь купить, и думаешь о том, что её день рождения через месяц, а ты даже не знаешь, позовут ли тебя.

На обратном пути Ляля засыпает в машине. Ты выключаешь музыку и едешь медленнее обычного, растягивая время. В зеркале заднего вида видишь, как её голова скатывается на плечо, светлый локон падает на лицо, а рот чуть приоткрывается. Тебе хочется отвезти её в вашу старую квартиру, из которой ты съехал четыре года назад. Но в той квартире теперь живут чужие люди, и ты останавливаешься у подъезда нового дома твоей бывшей супруги.

Ляля выходит из машины, машет тебе рукой и убегает, не обернувшись. Дверь захлопывается. Ты стоишь ещё минуту, глядя на окна пятого этажа, и думаешь, что всё же четверг — почти такой же вторник для тебя, только без апельсинов.

По пятницам ты позволяешь себе выпить больше обычного. Не потому, что это конец рабочей недели и повод расслабиться. Нет. Просто, как оказалось, по пятницам ты никому не нужен. Это день без обязательств. Твоя квартира — съёмная однушка на пятнадцатом этаже — пахнет одиночеством. Не тем, которое дарит умиротворение: с тишиной и покоем, — а тем, которое скрипит половицами, когда встаёшь ночью попить воды, и заставляет тебя включать телевизор, чтобы наполнить квартиру голосами.

Ты не помнишь, когда в последний раз приглашал гостей. Кажется, последней здесь была твоя мать три месяца назад — принесла твой любимый капустный пирог, вымыла полы и ушла, не сказав ни слова упрёка. После ты нашёл в раковине её заколку — простую, чёрную, с облупленным лаком, — и почему-то не выбросил.

Ты сидишь на кухне. На столе перед тобой стакан с виски. Рядом — пепельница, полная окурков, и телефон экраном вниз, чтобы не видеть уведомлений. Боишься, что среди них всплывут сообщения от бывшей жены, матери и… Ты боишься любых сообщений, потому что каждое из них требует от тебя того, чего ты дать не можешь.

Думаешь об отце. О том, прежнем, с узловатыми пальцами, с запахом машинного масла и дешёвого мыла, с низким голосом, который ты слышал из-за стены, когда он спорил с матерью. Ты думаешь о том, что стал похож на него больше, чем хотел бы. Те же серые глаза. Та же привычка молчать, когда нужно говорить. Та же неспособность просить прощения вслух.

Допиваешь виски. Лёд уже растаял, и на дне стакана плавают пузырьки. Всматриваешься в своё отражение в тёмном окне — размытый силуэт на фоне городских огней. Сейчас твоя дочь наверняка видит десятый сон, прижимая к себе плюшевого жирафа. Бывшая супруга наливает любимый жасминовый чай и, может быть, думает о тебе — плохо или хорошо, ты не знаешь. А может, и вовсе не вспоминает. Впрочем, заслуженно.

Ты ставишь пустой стакан в раковину. В глаза бросается заколка матери. Берёшь её в руки, вертишь и раздумываешь позвонить — но на часах начало первого. Уже слишком поздно. Говоришь себе, что позвонишь завтра.

Ты говоришь это каждую пятницу и, конечно же, не звонишь.

Ложишься в постель и долго смотришь в потолок, на дрожащую световую дорожку от уличного фонаря. За стенкой кто-то смеётся, и ты прикрываешь глаза, в надежде скорее провалиться в сон. Через четыре дня вторник, ты снова купишь апельсины и пойдёшь туда, куда не хочется возвращаться.

Вторник — самый пустой день недели. Вторник — день, когда ты можешь позволить себе вспомнить, что у тебя есть отец.

Паркуешь машину в одном и том же месте — у старой липы, которая за десять лет разрослась так, что касается ветвями крыши. На пассажирском сиденье — бумажный пакет с апельсинами. Ты берёшь его в руку — шероховатый, с ребристой поверхностью, чуть влажный от холодильника, — и выходишь из машины.

В коридоре пахнет хлоркой, едой и чем-то сладким, приторным, как залежалые духи. Этот тошнотворный запах въедается в одежду, в волосы, в кожу — ты чувствуешь его на себе ещё несколько часов после ухода. Каждый раз, поднимаясь на второй этаж, проходишь мимо двери с табличкой «Процедурный кабинет», и оттуда тянет спиртом. У тебя пересыхает в горле. Всегда ускоряешь шаг, чтобы не вдыхать этот запах слишком долго.

На посту медсестра Олеся. Она поднимает голову от бумаг и улыбается тебе — той усталой, почти профессиональной улыбкой, от которой в уголках глаз собираются мелкие морщины. Ты лишь киваешь в ответ и идёшь дальше по коридору, где стены выкрашены в бледно-зелёный, а линолеум протёрт до серых проплешин.

Мог бы спросить у неё, как он спал, что ел, были ли ночью приступы, но ты этого не делаешь. Боишься. Страшно, что ответ вызовет в тебе чувства, которых ты не хочешь испытывать. Больше не хочешь.

Дверь в общую гостиную открыта. Ты застываешь на пороге, твоя тень падает на пол длинным косым прямоугольником. Отец сидит в кресле у окна. Седьмой стул от входа — он всегда выбирает его, хотя в холле есть места и поудобнее: ближе к телевизору, дальше от сквозняка, с мягким креслом. Однажды, в первый месяц после того, как ты определил его сюда, ты спросил — почему. Тогда он ещё помнил тебя, путался в датах, но лицо узнавал.

«Отсюда видно дверь», — ответил он, и ты почему-то не стал уточнять, кого он ждёт. Кажется, испугался, что ответ тебе не понравится. Теперь он уже не отвечает на подобные вопросы — хуже, когда всё же отвечает: вежливо, невпопад, называя тебя по имени-отчеству.

— Здравствуй, пап.

Ты говоришь это тихо, почти шёпотом. Он поворачивает голову медленно, будто шея заржавела, — ты словно наяву слышишь этот скрип, но, конечно, это не так. Твоё воображение дорисовывает то, чего ты не хочешь признать. Его глаза — того же серого цвета, что и твои, — скользят по твоему лицу. Ты видишь в них узнавание, сомнение и отрицание.

Не помнит.

Не узнаёт.

Снова.

— Здравствуйте, — отвечает он вежливо.

От этой вежливости у тебя сводит челюсти. Ты чувствуешь, как желваки бугрятся на скулах, и лишь усилием воли расслабляешь лицо. Садишься на соседний стул — между вами всегда остаётся один пустой. Когда-то на нём сидела твоя мать, но теперь она не приходит — говорит, что не может видеть его таким.

Ты не осуждаешь, не понимаешь, но принимаешь. Каждый раз покупаешь его любимые апельсины и ставишь пакет на пустующий стул между вами, словно оставляя для неё место.

Не помнишь, когда в последний раз сидел с отцом плечом к плечу. Кажется, в детстве, когда он учил тебя завязывать шнурки. Это было на лестничной клетке вашей старой квартиры — пахло табаком и сырой штукатуркой. У него были большие руки с узловатыми пальцами и ногтями, жёлтыми от табака. Он стриг их над раковиной, коротко, почти под корень, а потом долго тёр пемзой.

Его руки пахли машинным маслом и мылом, таким, что продаётся в хозяйственных магазинах, — коричневым, с резким запахом дёгтя. Ты вдыхал этот запах, когда он поднимал тебя на плечи, и думал, что так пахнет надёжность.

Теперь его руки лежат на коленях — сухие, почти прозрачные. Ты видишь голубые вены под истончившейся кожей, старческие пятна на костяшках, обручальное кольцо, которое стало слишком свободным и держится только потому, что палец распух на суставе.

Смотришь на его руки и не можешь вспомнить, когда они стали такими.

— Как вы себя чувствуете? — спрашиваешь ты, потому что «ты» говорить ему нельзя — это сбивает его с толку, заставляет нервничать, он начинает оглядываться по сторонам, искать того, к кому обращаются.

— Хорошо, — отвечает он, и ты знаешь, что это неправда.

Вчера вечером звонила Олеся: он не спал всю ночь, кричал чьё-то имя. Ты не спросил — чьё. Мог бы, но не стал — потому что если оно твоё, ты не выдержишь. А если нет — сломаешься быстрее.

Тихо выдохнув, достаёшь из пакета апельсин. Тяжёлый, прохладный, кожура чуть пружинит под пальцами. Ты помнишь, как отец любил их чистить — одной длинной спиралью, а после тщательно убирал белую прослойку. Кожура пахла остро, терпко, щипала ноздри, и потом этот запах оставался на пальцах до вечера, даже после мытья.

Теперь ты чистишь апельсин сам, стараясь не порвать, и спираль ложится на салфетку неровная, с зазубринами. Тщательно вычищаешь внутренний слой, разделяешь пополам и протягиваешь отцу одну дольку — сочную, с тонкой плёнкой, под которой просвечивают зёрна. Он берёт, кивает благодарно, но не ест — просто держит в ладони, как будто забыл, что с этим делать. Сок стекает по его пальцам, но он словно не замечает.

Ты смотришь на него и думаешь обо всех тех вопросах, которые больше не сможешь задать.

Ты хотел бы спросить, помнит ли он, как вы ездили ночью на велосипедах к озеру; как он учил тебя плавать и держал под животом, пока ты молотил руками по воде, поднимая тучи брызг; как он кричал с берега, чтобы ты ничего не боялся.

Ты хотел бы спросить, помнит ли он, как ударил тебя в первый и единственный раз — за разбитый компас, который подарил ему твой дед. Ты уронил его на кафель, и стекло треснуло звёздочкой. Отец замахнулся и ударил ладонью по щеке — не сильно, но ты запомнил. Помнишь до сих пор. Ты запомнил не боль, а то, как он сидел потом на краю твоей кровати и молчал, а ты делал вид, что спишь.

Ты хотел бы спросить, помнит ли он, как прошёл твой выпускной. Тогда мама сказала, что он устал, но ты знал, что отец просто не хотел сидеть в душном зале, слушать скучные речи и хлопать чужим детям. Ты читал стихотворение со сцены, репетировал его неделю перед зеркалом, и когда запнулся на третьей строфе, посмотрел в зал — отца не было. Ты дочитал до конца, глядя в пустой ряд.

Ничего из этого ты не спрашиваешь.

Просто сидишь и смотришь, как он вертит в пальцах апельсиновую дольку. Сок заливает ему ладонь, капает на брюки — серые, больничные, с застиранными коленями. Досадливо поджимаешь губы, но молча достаёшь платок и вытираешь ему пальцы. Он не сопротивляется. Смотрит на тебя без тени узнавания, но с благодарностью за заботу.

В этот момент ты думаешь о том, что память — единственное, что делает нас нами. Без неё ты не сын, а просто мужчина сорока двух лет, который приходит по вторникам с апельсинами. Без неё он не отец, а просто старик на седьмом стуле, который благодарит вежливо и ждёт, когда ты наконец уйдёшь, чтобы забыть тебя снова.

Может быть, уже через минуту после того, как дверь за тобой закроется. Может быть, ещё до того, как ты выйдешь из комнаты.

В кармане твоей куртки лежит конверт. Ты носишь его с собой уже месяц, не решаясь отдать. Он из плотной кремовой бумаги — ты специально выбрал такую, с тиснением, словно для важных писем. Внутри фотография: ты, отец и мама. Чёрно-белая, с белыми уголками и датой, выведенной маминым почерком на обороте: «Май, 1988».

Тебе пять, у тебя сбиты коленки, на левой — бурая корочка, которую ты сковырнул, и теперь пластырь отклеился. Ты держишь в руках игрушечный грузовик — красный, с облупленной краской на кабине, у него не хватало одного колеса, но ты всё равно возил его по полу часами. Отец смотрит в объектив — прямо, спокойно, чуть прищурившись от солнца, его рука лежит на твоём плече, а ты смотришь на него снизу вверх, с тем выражением, которое бывает только у детей, — без страха, без обид, с восхищением. Ты смотришь на него так, как дети смотрят на тех, кого ещё не научились бояться или обвинять.

Ты хочешь показать ему фотографию, но боишься, что он спросит, кто на ней. И ты не найдёшь ответа на его вопрос. Потому что сказать «это ты» — значит увидеть, как он нахмурится, покрутит снимок в пальцах и отложит в сторону, вежливо кивнув. Потому что сказать «это мой отец» — значит признать, что человека на фотографии больше нет, а перед тобой сидит кто-то другой, кто занял его место, его руки, его запах — но не его память.

— Мне пора, — всё же говоришь ты и поднимаешься.

Стул под тобой скрипит — точно такой же звук был у стульев в вашей старой кухне, и ты на секунду замираешь, потому что этот скрип возвращает тебя в детство резче, чем родной запах или фотография.

Он смотрит на тебя, и на мгновение тебе кажется, что в его глазах что-то вспыхивает. Может быть, узнавание. Может быть, искра того самого серого цвета, который ты помнишь с детства, — не выцветший, не подёрнутый старческой плёнкой, а живой, тёплый, отцовский. Может быть, просто свет из окна — осенний, низкий, пробившийся сквозь немытые стёкла и упавший ему на лицо. Ты замираешь, задерживаешь дыхание — ждёшь, что он скажет твоё имя. Не «спасибо, что зашли», не «всего доброго», не вежливое «до свидания». Ты ждёшь своё имя — то, которым он называл тебя, когда ты был маленьким, когда у тебя были сбиты коленки и игрушечный грузовик с отломанным колесом.

И всё же он говорит:

— Спасибо, что зашли. Передавайте привет супруге.

Ты не говоришь ему, что разведён уже четыре года. Не говоришь, что он сам был на твоей свадьбе и что он плакал, произнося тост. Ты не говоришь ничего — просто киваешь и выходишь в коридор, где пахнет хлоркой, разогретой едой и приторными духами Олеси, которая сидит на своём посту и поправляет очки, нажимая на переносицу.

Идёшь по коридору, и твои шаги отдаются эхом. Проходишь мимо того самого процедурного кабинета и на секунду задерживаешь дыхание, как в детстве, когда нырял с головой в ледяную воду озера.

Ты выходишь на улицу и прислоняешься лбом к холодному кирпичу стены. Кирпич шершавый, с выбоинами, пахнет пылью и осенней сыростью. Ты стоишь так долго — минуту, две, три, — чувствуя, как холод просачивается под кожу.

Прощение — странная штука. Мы ждём его от тех, перед кем виноваты, но иногда мы виноваты перед теми, кто уже не может нас простить. Не потому что не хочет. А потому что не помнит. Память — это единственное, что делает нас нами. А всё остальное — просто тело на седьмом стуле, вежливое «спасибо» и апельсиновая долька, зажатая в прозрачных пальцах.

Ты будешь приходить снова. Каждый вторник. Будешь смотреть, как он стареет и забывает ещё больше, и однажды он забудет тебя настолько, что ты перестанешь существовать даже как вежливый незнакомец, который приносит фрукты. И тогда, может быть, ты наконец перестанешь ждать от него того, что он не может дать. И тогда, может быть, ты наконец простишь себя.

Ты кладёшь конверт с фотографией обратно в карман — глубже, подальше, до следующего вторника. Чувствуешь, как уголок конверта упирается в бедро. Достаёшь ключи от машины, сжимаешь их в ладони — металл холодный, с зазубринами, одна из которых оставляет на пальце белую царапину.

Садишься в машину, заводишь двигатель и долго сидишь, не трогаясь с места, глядя на окна второго этажа за ветвями разросшейся липы.

Не сегодня.

Может быть, в следующий вторник.